Глава 41

>Спустя три дня

Максим

– Как он? - мать резко поднимает голову и смотрит растерянным затуманенным взглядом. Всегда элегантно уложенные темные волосы, сегодня лежат небрежно, совершенно лишены укладки. Пряди в хаотичном беспорядке растеклись по хрупким плечам, прикрытым тонкой тканью зеленой блузы. Бледная, осунувшаяся… Выглядит так, как будто конец света наступил. Вторые сутки не спит после операции.

В тот день, когда все случилось, я уже, грешным делом, думал, что все – конец. Инфаркт миокарда. Не зря во всем мире болезни сердца остаются основной причиной смертности и инвалидности.

– Стабильно тяжелый, – еле шевелит мать бескровными губами. Что-то шепчет еще, но не разобрать.

Набираю побольше воздуха в грудь. Жжет, рвет когтями… Проклятье!

– К нему можно? – сжимаю зубы сильнее, чтобы не вырвались наружу нецензурные выражения.

Мать комкает в руках белый платок с фамильными инициалами. Прикладывает его поспешно к глазам, стараясь тайком убрать набежавшие крупные слезы. Только вот напрасно все это. Я глухой, а не слепой. Сжимаю кулаки от бессилия. Я знаю, что такое, когда смерть ходит по пятам. Буквально чувствую ее холодное, до безобразия голодное и гнусное дыхание и, похоже, не я один.

– Можно. Иди… сынок, - запинается, переживает. Знает обо всём, что произошло.

Я сам рассказал. Не люблю все эти тайны. Знаю одно, от правды нельзя прятаться, закрываться и делать вид, что ее не существует, какой бы горькой или шокирующей она не была. Для меня слова отца ровным счетом ничего не поменяли. У меня была и есть мать – та, которая меня вырастила, та, что дала мне любовь и заботу. Почему я должен чувствовать себя ущемленным? Нет, мимо! Мне совершенно не за что сетовать на судьбу. У меня было все, в отличии от Татьяны, у которой отобрали ребенка, гордость, мечты. Только вот почему-то не оставляет гнетущее чувство, тупая боль в сердце. Меня словно обокрали, лишили чего-то очень важного. Начинаю заводиться, но тут же одергиваю себя. Нет, сейчас не время и не место. Для начала, я сделаю все, чтобы отец выкарабкался. А потом… потом жизнь расставит все по своим местам.

– Ма…

Мать поднимает глаза. Уголки губ горестно опущены вниз. Бархатные карие глаза подернуты пеленой непролитых слез. Черт, это просто не в моих силах! Оказываюсь рядом и крепко сжимаю ее округлые плечи.

– Все будет хорошо. Вот увидишь, — говорю с твердой уверенностью. Хочется поклясться, только вот имею ли я на это право?

Мать кивает, и я с досадой сжимаю челюсти. Такая банальщина разве может успокоить?

– Да, знаю, из меня успокоитель так себе.

– Максим, страшно, - откликается она эхом. – Как я без него? - голос безэмоциональный, глухой. Тонкая шея матери напряжена.

Не даю договорить, останавливая большим пальцем поток слез, так похожих на большие прозрачные кристаллы. Очень аккуратно смахиваю их со щек. Для меня мать — это святое. Всегда так было и будет.

– Отец слишком много натворил дел, чтобы ТАК просто уйти. Он выкарабкается, – звучит, как своего рода клятва. Почему бы и нет?

Мать прислоняется лбом к плечу и обхватывает хрупкими руками мой торс. Несколько долгих минут мы стоим так просто, без слов, пока она не поднимает голову и мягко, едва касаясь пальцами, проводит по моей покрытой двухдневной тещиной щеке.

— Иди к нему. Вдруг, - глубоко вздыхает и прикусывает губу, - больше возможности не представится.

Поднимаю висящую безвольной плетью вдоль тела руку матери и целую гладкую кожу, пахнущую родным ароматом вереска и ванили, после чего подношу к своему лбу. Наш ритуал. Сколько раз отец высказывал недовольство от прикладывания мною руки матери ко лбу. Негодование свое объяснял тем, что это запрещено, потому что лоб — это место, которое приклоняется и кладётся на что-то только ради Всевышнего Аллаха, проявляя свою покорность, раболепие. Тогда, чтобы бы насолить отцу, я пошел в церковь и окрестился. Щеки заливает жар. Я буквально чувствую, как на скулах появляются пятна. Да, если отец был так себе родителем, то и я, как сын, был не намного лучше.

С тяжёлым сердцем иду в сторону палаты. Я совсем не уверен бодрствует отец или нет.

Размещение в VIP-палате предоставляет самые комфортные условия, с повышенным уровнем сервиса, об этом я своевременно побеспокоился. Усовершенствованный интерьер, кожаная мебель, палата максимально укомплектована бытовой техникой. Площадь не большая, около двадцати метров. Окидываю взглядом шкаф для вещей, тумбочку для средств личной гигиены, стулья, телевизор, холодильник, кондиционер. Возможность пользования мобильным телефоном, средствами коммуникации и бесплатный Wi-Fi. В общем, на первый взгляд, как номер в таком не плохом отеле. Только вот здесь не отдыхают, а ведут борьбу за жизнь.

Взгляд замирает на лежащем на койке отце. Прочищаю машинально горло и подхожу ближе. Всегда смуглая загорелая кожа сейчас бледнее пергамента. Веки плотно сомкнуты. Губы не просто бледные, а имеют синеватый оттенок. Садулаев Мансур Шамилевич. Несомненно, гений в своем роде, просто так не добиться подобных высот в бизнесе. Еще не было ни одного великого ума без доли безумства. Ощущаю легкий аромат вереска. Он нежным облаком заполнил все помещение палаты, напрочь вытесняя запах зеленки и спирта.

– Татьяна рассказала, что отец настаивал на аборте, денег ей предлагал, – что-то мешает говорить, но я упрямо продолжаю. - Даже знаю, в какую сумму он оценил мою жизнь.

Оборачиваюсь. Знаю, что не услышу ни возгласа удивления, ни шокированного вздоха, поэтому оборачиваюсь резко. Встречаю сочувственный взгляд матери, от которого мгновенно появляется удушающий ком в горле. Криво усмехаюсь. Значит, все абсолютная правда. Татьяна не соврала, хотя я это четко понимал еще тогда, когда смотрел в синие, чистые, как небо, глаза. Такие глаза не врут. Такие люди, как она, лгать даже не умеют.

Мать на секунду прикрывает глаза, прежде чем произнести:

– Я знаю, сынок.

Мать мягко прикасается к моему плечу, и я чувствую, как мышцы буквально каменеют. Их сводит судорогой.

– Не трави себе душу, сынок.

Поворачиваюсь к матери, встречаясь с карими полными слез глазами.

– Нельзя сначала убивать, а потом шептать «я не нарочно».

Мать поджимает губы. Уголок рта дергается, и она понимающе кивает, но в надежде почти молит:

– Прости его, Максим. Он тебя очень сильно любит, поверь мне, - роняет прозрачные слезы, которыми пропитала мне уже всю душу.

Кривлю губы от беспомощности. Почти такое же состояние, как было там, в Сирии, когда на моих глазах погибали близкие по духу люди. Говорю все, как на духу. Все, что на сердце:

– У кого вместо души огрызок, тот способен на все. Не прощая моих ошибок, он способен не простить мне и своих...

Не давая закончить, мать отчаянно прижимает дрожащие пальцы к моим губам.

– Никогда не видела, чтобы кого-то так любили, как он тебя. Да, он наломал дров. Сделал очень много отравительных в своей жестокости вещей, – прикрывает на секунду глаза, и я вижу всю ту боль, что она хранила и несла в себе многие годы. – Мне тоже было очень нелегко, Максим, когда Мансур переступил порог, держа на руках ребенка от своей любовницы. Молодой, красивой… Я видела ее, все знала, как бы он не скрывал. НО, поверь, для меня было огромным шоком узнать, что эта связь дала свои плоды.

Мать бледнеет. Черные ресницы трепещут, на их острых кончиках блестят слезы, словно утренняя роса. Меня буквально с ног до головы пронзает чувство вины… за то, что появился на этот свет.

– Не смотря на все, что у нас было с отцом, не смотря на все трудности и предательства с его стороны, я тебя люблю, Максим, - прижимает руку к груди, приоткрывая губы. - Да простит меня Давид, но мне иногда кажется, что даже сильнее, чем родного сына. Пусть нас не связывает кровь, - голос почти не дрожит и становится сильнее, - но стоило мне тогда увидеть тебя в первый раз, я поняла, что навсегда отдала свою душу беззащитному малышу с синими глазами, точь-в-точь, как у моей соперницы, – голос матери срывается, когда она протягивает руку и проводит пальцами по моим волосам. - Мой! Мой сын! Это здесь, понимаешь? - прикладывает руку к груди, в районе сердца, комкая материал блузы.

Крепко сжимаю ее холодные пальцы. Так хочется согреть и уберечь ее от всех обид, что сердца тянет и ноет, вызывая горечь во рту.

– Да, он был во многом строг, даже иногда чересчур, но он не умеет любить, Максим. Просто не умеет. Никто не показывал ему, как надо, как правильно, но это совсем не значит, что он не любил.

Со стороны больничной койки доносится негромкий шорох, и я резко оборачиваюсь. Осунувшийся, но гордый профиль отца говорит о многом. Остается сильным, несмотря ни на что, даже здесь, в реанимации.

– Я никогда не делал ничего такого, с чем бы ты не смог справиться, сын, – голос тихий, но в нем чувствуется сила.

С трудом поворачивает голову. Смотрит прямо в глаза. Взгляд отца говорит о многом, и я… сдаюсь. Разговор необходим нам обоим.

– Динара, оставь меня наедине с сыном, – а затем добавляет, осторожно, словно пробуя на вкус новое слово. – Пожалуйста.

По дуновению небольшого ветерка понимаю, что мать вышла из палаты.

– Сын, мне так много надо тебе сказать.

Карие глаза, провалившиеся в глазницы, смотрят взволнованно, с лихорадочным блеском. Гляжу на огромные темные тени под ними и почти не чувствую, как ноги сами ведут к больничной койке, на которой лежит отец. Бледные, почти бескровные губы сухие от недостатка влаги. С беспокойством смотрю на капельницу. Правильно ли работает?

Отец проводит языком по губам, смягчая потрескавшуюся кожу, а затем протягивает руку и довольно сильно сжимает мое запястье.

– Как она? Как Ангелина?

Отвожу взгляд, сжимая зубы. Тяжелая для меня тема. Поэтому без слов опускаю голову и провожу несколько раз рваными движениями руки по затылку. Тяну пальцами с силой пряди коротких волос так, что что чувствую резкую боль в корнях. Моя хрупкая, но такая сильная девочка… сломлена.