Глава 40
Ангелина
– Больно….
- Знаю, знаю, девочка моя! Сейчас…
Муж подхватывает меня на руки и несет за кулисы. Я в полной прострации. Может быть это к лучшему. Не услышу все эти шокированные возгласы присутствующих на спектакле. Не вижу из-за плотной стены слез никого, совершенно не слышу происходящего вокруг. Только Максима, только его, стук сердца, дыхания.
Он словно мой маяк, посреди беснующегося штормового моря. Моя надежда мой оплот. Одна мысль, что журналисты могли сфотографировать или снять на видео, все произошедшее, вгоняет меня в пучину мощной истерики.
- Молодой человек! – за спиной раздается знакомый женский голос с нотами негодования. Узнавание приходит запоздало в мой затуманенный мозг — это Нина Ивановна костюмер, - реквизиты только ради бога не заденьте. – беспокоится женщина, суетливо направляясь за нами¬, - А вообще запрещено посторонним…
Муж почти скрепит зубами, резко одёргивает навязчивого костюмера:
- Сам разберусь.
Максим несет меня мимо декораций, приготовленных для последующих выступлений. Огромное хорошо освещённое пространство, оснащенное большими многоярусными полками и лестницами, сейчас кажется мне убежищем от чужих глаз. Острая грызущая боль пытает не только от лодыжки до ступни, но и саму душу.
Не удивительно, что хочется спрятаться от чужих глаз… Меня жжет раскалённым железом, стыд, отчаянье и боль. Какой позор, не знаю, смогу ли я это пережить. Всхлипываю достаточно громко, так что ощущаю, как сердце Максима под моей щекой рвано пропускает удар.
– Детка, сейчас.
Максим осторожно усаживает меня на стул, обитый мягким бежевым велюром, тут же присаживается на корточки и берет в руку пострадавшую пульсирующую конечность.
– Черт! – поджимает красиво очерченные губы, густые брови сходятся на переносице. – Выглядит не важно. - Смотрит из-под бровей, синие глаза горят обеспокоенно, - надо в больницу, детка.
– Максим…- тяну сквозь слезы, дыхание прерывается от плача, не могу даже объяснить как мне плохо. Большой палец нежно, почти трепетно проходится по моей опухающей на глазах лодыжке.
– Ангелин, все будет хорошо поставим тебя на ноги, вот увидишь и…
Мотаю головой.
Нет…Это все - конец!
Максим не понимает, что значит для балерины такая травма. Я отработанный материал, неликвид…
– Боже, боже!!!
Бью кулаком себе по бедру, ногтями впиваюсь в кожу через капроновые колготы.
Когда в очередной раз заношу руку, мой кулак перехватывает Максим.
Целует горячими губами мои трясущиеся пальцы, обдает жаром своего дыхания.
– Детка, не надо.
Он все еще на корточках у моих ног. Закрываю глаза не в силах видеть жалось, что плещется в его взгляде. В любимых глазах вижу отражения себя. Разбитая, жалкая…
– Максим!? Вы где?
Голос Мансура Шамильевича врывается в мой внутренний мир полный бичевания и жалости к самой себе.
Резкий пронзительный - он, словно красная тряпка для быка. Открываю глаза и смахиваю порывистым жестом слезы с щек. Соленые капли оставляют дорожку на коже, щеки печет так, будто по ним провели наждачной бумагой.
Мансур Шамильевич, завидев нас останавливается как вкопанный, а затем нервно проведя пятерней по густой темной шевелюре, делает уверенно шаг ко мне.
– Ангелина, девочка, как ты?!
Меня буквально передёргивает.
Внутри взрывается самая настоящая атомная бомба – ненависти. Вот он источник всех моих бед! Сейчас в эту секунду. На грани истерики, я делаю вывод, что отец Максимам и есть та самая причина ВСЕХ моих падений! Смотрю в глаза мужчине и резко встаю со стула. Из груди Максима вырывается шумный выдох.
– Ты что творишь?! Ангелина!?
Я стою, сжимая зубы, смотрю в потрясенные карие глаза свекра. Адская боль разрывает на части, но я словно титан, даже под тяжестью неба не делаю и шага назад.
Максим подхватывает меня на руки. Ругается такими словами, что будь другая ситуация мои уши скорее всего завернулись бы в трубочку. Но сейчас я вижу только одного человека.
Точнее нелюдя! Садулаев Мансур Шамильевич!
– Вы! – крик такой громкий, что на секунду мне кажется, что это и вовсе не я. Разве я могу так громко?! Разве умею?! Меня подхватывает бурной черной рекой эмоций, и я уже не отдаю отчета ни себе ни своим словам.
– Во всем виноваты вы! Как же я вас ненавижу! Ненаивжууу!
Бьюсь в руках мужа, будто рыба, выброшенная на берег реки. Извиваюсь, и о боже! Даже, кажется, кусаю, руки пытающиеся меня успокоить, гладящие меня по волосам. Силы покидают, и я уже тихо стону:
– Будь он проклят… Не ведать ему Евы, никогда…
– Отец уйди. – рычит Максим, пряча мое лицо у себя на груди. – оставь нас одних. Сейчас не время…
– Я…- голос Мансура такой потрясенный, что я испытываю злорадство такой силы, что оно на мгновение перекрывает боль в лодыжке. Ощущаю почти настоящую эйфорию, но лишь на мгновение.
Несколько минут тишины, словно лечебный бальзам исцеляющим коконом окутывает с ног до головы.
Максим качает меня, словно ребенка, а я лишь сильнее впиваюсь пальцами в ткань футболки.
– Вот, как просили.
Голос костюмерши заставляет поднять голову с груди мужа, я почти безразлично смотрю на то, как она покидает помещение. Надо же я даже не слышала, как он просил лед. Хотя просил это совсем не про максиму. Приказал, потребовал- так будет вернее…
Максим прикладывает ледяной пакет со льдом к моей ноге. Желваки на скулах мужа перекатываются, и я машинально провожу пальцами по его покрытой щетиной щеке. Без лишних слов муж, убирает пакет в сторону, а затем удобнее устраивает меня на руках.
Смахивает нежным жестом прилипшие влажные от пота светлые пряди волос с щек и направляется на выход, бережно прижимая к себе.
– Сделаем узи и…
Не слушаю Максима, взглядом отыскиваю Мансура. К моему облегчению его нет в помещении. Я не вижу Садулаева старшего и надеюсь больше никогда не увижу! Длинный узкий коридор ведет нас к лестнице, но стоит Максиму выйти на парковочную площадку, как я слышу отчаянный крик Татьяны. Мурашки бегут вдоль позвоночника, когда до меня доходит смысл слов:
- Кто-нибудь?! Помогите! Умоляю!!!
Моему потрясенному взгляд предстает картина, которая никак не может уложиться в голове. Татьяна стоит коленях в белоснежном элегантном платье прямо на покрытой бетоном парковке.
По нежным щекам бегут слезы оставляя грязные безобразные дорожки от черной тушки.
Бледная как мел,она рыдает, склонившись над распростертым телом… Садулаева Мансура Шамильевича.