Глава 44

Ангелина

Возвращаюсь в настоящее, когда обоняния касается роскошный парфюм Мансура. Тяжелый, мощный, с нотами успеха – так пахнут деньги и власть. Серая амбра и ананас.

– Это не я, а Максим. Его и хвалите, - почти огрызаюсь - вот такая защитная реакция на этого человека.

Свекор криво усмехается - видит мой настрой.

Приподнимаю бровь. Не пробьетесь и не старайтесь! Стена выстроена так надежно, что самое тонкое лезвие мексиканского мачете меж плит не пройдет.

– Без тебя этот зал – ничто, – удивляет неожиданно пропитанными эмоциями словами. - Именно ты, Ангелина, делаешь его «живым».

Упрямо поджимаю губы. Шли бы вы куда подальше, Мансур Шамилевич… Но вслух произношу совсем другое:

– Говорите зачем пришли и…

Потирает задумчиво подбородок.

– Не удивительно, что вы вместе. Так похожи. Оба упрямы и горды.

Странно, но в голосе Мансура звучит не упрек, а наоборот - уважение. В его глазах отражается то самое чувство, когда противник неожиданно полностью признает, что перед ним достойный соперник.

– Ты не думай, что я тебе враг, девочка, – сводит широкие брови на переносице и неожиданно до боли знакомым жестом проводит ладонью по затылку. – Все мы не без греха, – голос сиплый, будто простыл. - Моя ошибка, что перенес свои отношения с… с Татьяной на вас с Максимом. Окунулся в прошлое, провел параллель. Хотел уберечь сына от боли, что сам когда-то пережил. Сможешь ли ты, Ангелина, вспомнить те чувства, когда представила, что у тебя могут отнять Еву? Что ты никогда ее не увидишь…

Надо же, какое кощунство - задавать мне этот вопрос! Зачем он это делает? Для чего все это говорит мне?

– Ты это представила так хорошо, что исчезла из жизни Максима, не оставив и следа. А мне не надо было представлять, Ангелина, ведь Татьяна запретила мне видеть сына. Так она отомстила за брак с Динарой, – делает небольшую паузу и поправляет галстук, будто воздуха не хватает. - Как жить, когда знаешь, что твой ребенок растет без тебя и, возможно, никогда его не увидишь? Да, я ответил Татьяне ее же методом. Нанес этот смертельный, пропитанный ядом удар. Нанес и глазом не моргнул - это правда, девочка. Я бизнесмен и чувство самосохранения у меня в крови. Если не я, то меня. Ты не думай, я не оправдываюсь. Ребенок пробуждает самые сильные чувства и инстинкты. Тебе ли этого не знать? Максим - моя кровь, плоть от плоти. Сын! Я не мог допустить… - не договаривает, но мне из без слов понятно, что имеет в виду Мансур.

Только сейчас замечаю, что мы стоим друг против друга, сложив руки на груди. В этом есть что-то такое…

– Страсть, любовь, - с тенью грусти отрешенно произносит Мансур. - Должно быть, не каждый достоин этих чувств, – сглатывает так тяжело, что видно, как адамово яблоко над тонким галстуком движется вниз, а затем вверх по горлу. – Максим достоин. Теперь с уверенностью могу сказать, что я спокоен за сына. Только вот цена оказалось огромной. Мансур тянется к груди и почти незаметно трет в районе сердца. Впервые ощущаю что-то похожее на страх за этого человека. Иногда, просыпаясь ночами, я видела стоящего у окна Максима. Несмотря на сложные отношения с отцом, я знаю, как он ему дорог, а по-другому и не может быть. Болезни сердца коварны. Взять ту же сердечную недостаточность мамы, которую сумели вовремя перевести в ремиссию только благодаря Максиму.

– А насчет этого, - Мансур бросает взгляд на мою ногу. У рта появляется скорбная глубокая морщина, - скажу тебе тоже самое, что когда-то сказал своему сыну: иногда стоит потерять что-то очень ценное, чтобы посмотреть на мир другими глазами. Жёсткая перезагрузка позволяет осознать, что когда перед нами закрывается одна дверь, значит обязательно где-то открываются еще несколько. Так уж создан наш мир.

Опускаю голову. От одной мысли, что придется искать себя в чем-то другом, а не в балете, становится тошно.

Мансур отводит взгляд, будто ему сложно на меня смотреть. Успеваю заметить, как у Садулаева-старшего ходят ходуном желваки на острых скулах, прежде чем мужчина направляется к двери. Оборачивается перед тем, как повернуть ручку.

– Прощения просить бессмысленно? – смотрит из-под бровей.

Вижу, как тяжело Садулаеву ЭТО дается. Скрепя сердце, вздохнув отвечаю:

– Это всегда имеет смысл.

Кивает ничего не говоря.

Мне и не нужно. За него все сказали его глаза.

– А можно мне… - неужели в голосе этого непробиваемого мужчины слышатся отголоски надежды и смирения?

Мне совсем не нужно гадать, о чем, а точнее, о ком говорит старший Садулаев. Передо мной появляется образ синеглазой малышки, тянущей вверх ручки, и губы будто сами шевелятся в ответ:

– Можно.

Одно слово, а будто гора с плеч.

– Спасибо… дочка.

Легкий скрип двери. Из глаз брызжут слезы. Сама не понимаю этого калейдоскопа эмоций.

Одно знаю точно: среди этих чувств есть одно, самое сильное - облегчение. Сжимаю с силой кулаки так, что обручальное кольцо врезается в кожу ладони.

В нашем полном сомнений мире нужно уметь верить. В мире полном зла нужно уметь прощать…