ГЛАВА 37

Дастин шумно выдохнул. По его глазам было видно, что он ждал этого вопроса и готовился морально. – Ты знаешь, что мои родители – не идеальный образец семьи, – начал парень и горькая усмешка тут же исказила классические черты лица Дастина. Мне даже на какое-то мгновение показалось, что смуглое лицо парня стало бледнее. Или просто так падал свет от большой хрустальной люстры, что освещала зал ресторана… Я видела, как трепещет жилка на его шее, выдавая, насколько не просто начать Дастину этот разговор. Маленькие бисеринки пота над верхней губой говорили о том, что воспоминания настолько тяжёлые, что он реагирует не только на эмоциональном уровне, но и на физическом. Сердце в груди сжалось, когда перед глазами появился образ светловолосого мальчишки, с коротким светлым ежиком волос на голове и взглядом дикого загнанного зверька. Со временем этот взгляд менялся, трансформировался. Страх видоизменялся в другие эмоции, не менее плохие – жестокость и циничность. Ёжик превратился в самого настоящего дикобраза, который выставлял иголки вперёд, раня всех вокруг, кто пытался подойти ближе, чем на расстояние, которое «зверёк» сам для себя обозначил. И не важно, подходят к нему за тем, чтобы причинить боль или для того, чтобы приласкать… Я до сих пор помнила, как боялись Дастина Хейза в школе, а затем и в колледже. Уже в то время никто не смел выступить против него. Дастин был слишком отчаянным – сначала бил, потом думал. Казалось, каждый его день, как последний. Нужно ли говорить о том, насколько больно он мог ударить словами? В последнем я убедилась сама спустя время. Именно это не оставляло никого равнодушным к дерзкому и задиристому парню. Ребята его отчаянно ненавидели. Девушки заигрывали, чувствуя в нем сильное мужское начало. Только вот загвоздка заключалась в том, что никому он не был интересен, как личность. Никто не хотел знать, что скрывалось в душе у этого смазливого вспыльчивого парнишки. Голос Дастина словно вывел меня из транса, заставляя нервно поёжиться. В какой-то момент, мне показалось, что температура в зале ресторана понизилась на несколько градусов. – Методы воспитания Билла были, мягко говоря, специфическими, – продолжил Дастин каким-то монотонным голосом, от чего мне стало не по себе. – Знаешь, я даже думал тогда, что это норма: в наказание за провинность сидеть по несколько часов в темном подвале или получать ремня за детские незначительные шалости. Стыдно вспоминать… – он замолчал, поведя широкими плечами, прежде чем продолжить. – Но ведь до определённого возраста я искренне верил, что так и должно быть. Думал, что и Дэйма с Мэйсоном родители наказывают так же. Я вздрогнула, ощущая, как вдоль позвоночника побежали мурашки. Даже слышать обо всем этом ужасе было невыносимо, не говоря уже о том, что ощущал Дастин, будучи ребёнком. – Это очень-очень хреново, Эйми, – жить в семье, где только пыль пускают в глаза окружающим, скрывая, как нарыв, правду под пластырем. Никто даже не догадывался, что творится на самом деле за дверьми семьи Хейз, – кривая усмешка словно застыла на мужественном лице, делая его холодной непроницаемой маской. – Людям свойственно смотреть на красивую картинку, восхищаться ей, даже завидовать… Будущий мэр города, меценат и просто очень уважаемый богатый человек – вот кем был для всех Билл Хейз. Для нас с матерью он был монстром, самым страшным кошмаром, – Дастин взял стакан с водой и сделал один большой глоток. Я почти чувствовала тот ком, что стоял в горле моего любимого. Казалось, еще минута и – он задохнется от тягостных воспоминаний. – Все подобные скандалы заканчивались одинаково – слезами матери и побоями, а затем дорогими подарками, извинениями и клятвами в том, что этого больше не повторится. Моя мать как будто уже знала весь сценарий заранее. В последние годы я не видел в ней желания хоть что-то изменить. Смирение или мазохизм? Для меня это загадка, – признался Дастин, судорожно сжимая в кулаки, лежащие на столе руки. – Порой я даже задавался вопросом: а, может быть, ее все устраивает?! Устраивает такая жизнь – когда у тебя прав меньше, чем у домашней собачонки. Тачки, брюлики и прочая мишура – это ведь утешает, это красиво… Я давно уже понял, что все это ей дороже родного сына, – он порывисто наклонился через стол, беря мою руку в свою ладонь. Я машинально перевела взгляд на татуировку на его кисти. – Я видел, какая ты мама, Эйми. Я уверен, ты бы за неё жизнь отдала. Моя же мать сделала другой выбор. Чувствуя, как от волнения пересохли губы, я провела по ним языком. Татуировка на кисти приковывала взгляд. Красно-чёрная роза была выполнена с таким мастерством, что, казалось, если дотронуться до нее, почувствуешь бархатную гладкость каждого лепестка. Чуть выше розы шла надпись «свободен». В трактовке этого слова я не нуждалась. Все предельно понятно. – Первая, которую я сделал после смерти Билла, – пробормотал Дастин, проследив за моим взглядом. – Отдал почти все деньги, точнее, копейки, что захватил с собой в Нью-Йорк. Я тяжело сглотнула, чувствуя, как эмоции берут надо мной вверх. – А какая вторая? – задала я совершенно бесхитростный вопрос. Повинуясь интуиции, я провела по горячей коже, очерчивая кончиками пальцев слегка размытые границы розы. Дастин, рассеянно следя за движением моих пальцев, откликнулся: – Вторая? Их было сразу две, – нервно покусывая губы, он указал подбородком на тёмную розу, что казалась почти чёрной на его смуглой коже. – Роза обозначает печаль и разлуку, а другая с твоим именем, – перевернув руку тыльной стороной вверх, он показал ту самую тату, которой шокировал в тот день, когда мы оказались один на один в раздевалке после бассейна. Имя «Эйми» было выведено очень красивым шрифтом. Так, что хотелось вглядываться в каждую черточку, искусно выведенную профессионалом своего дела. – Где твоя мама сейчас? – сорвался с губ вопрос, который не давал мне покоя ещё с того времени, как Дастин покинул город. Ведь после того, как узнала, что беременна, я отправилась именно к ней, в надежде, что она объяснит, почему Дастин поступил таким образом. Тогда я отчаянно стучала в дверь больше часа, пока не поняла, что мне никто не откроет. – Живет где-то в пригороде, – сухо ответил он. – В своём выдуманном лживом мирке. – Ты так говоришь о ней, – я внимательно посмотрела в синие, неожиданно потемневшие, словно штормовое море, глаза Дастина, – будто ненавидишь. – Да, ненавижу! – почти выплюнул он сквозь зубы. – Это из-за неё я уехал, Эйми. Я испугался того, что увидел. После этих слов и того, каким тоном они были сказаны, у меня засосало под ложечкой. Здесь что-то серьёзное. Это совсем не похоже на то, что молодой парень испугался быстро развивающихся отношений. – Я знал, что Билл шантажирует мою мать, но чем именно я не подозревал. Она клялась, что не будь у него на руках компромата, все было бы по-другому. Я нашёл «это», Эйми, – от нервного напряжения желваки на скулах Дастина заходили ходуном. – Что – «это»? – все, что смогла я прошептать, понимая, что сейчас услышу нечто из ряда вон выходящее. Нет, Дастин сбежал не по глупости. Дело ни в его малодушии, не в страхе перед ответственностью… Здесь нечто куда более серьёзное, чем я предполагала. На какой-то момент я даже испугалась. Нужна ли мне эта правда? Ведь я итак уже его простила. Да, именно так. Вся злость и обида куда-то ушла. Сейчас я видела лишь настоящее – то, каким стал Дастин. Он спас нас с дочкой, окружил вниманием и заботой. Я видела, как он смотрит на нашу малышку. Какое же материнское сердце не дрогнет после такого? Но, вместе с этим, я понимала, что теперь именно Дастин нуждается в том, чтобы я знала эту правду. Ему нужна моя поддержка и помощь. И я не подведу его. – В документах, которые Билл прятал в своём сейфе, – Хейз остановился, словно собираясь с мыслями, – там было то, что угрожало не только моей безопасности, но и всех близких для меня людей. Я не мог так рисковать. Просто не мог, Эйми. Внимательно слушая Дастина, я искоса бросила взгляд в зал ресторана, думая о том, как удачно он выбрал место. Мы разместились в нише, вдалеке от посторонних глаз и шума. Вероятно, он заранее решил, что именно здесь раскроет мне тайну, что так долго мучила не только его, но и меня, словно кислота, разъедая все на своём пути: душу, разум и сердце. – Там были сведения о том, кем был мой настоящий отец, биологический. Все кругом – фальшь, Эйми. Я жил во лжи. Я зажмурилась на секунду, как всегда, делала в детстве, стоило почувствовать или увидеть опасность. Но, когда открыла глаза, встретилась взглядом с Дастином. Его всегда чувственные губы сейчас были горестно поджаты, образуя тонкую линию. – Мой отец был одним из членов группировки, пустившей свои корни на землях Норвегии, в самой столице страны. Я настолько опешила, что дёрнувшись, нечаянно задела серебряную вилку, которая тут же со звоном полетела на пол. Неужели он думает, что я поверю в это?! Эта мысль пронзила меня раскаленной стрелой. Но ту же на смену ей появилась другая: правда всегда необычнее вымысла, потому что вымысел обязан держаться в рамках правдоподобия, а правда – нет. Поморщившись, Дастин наклонился, поднимая изысканный столовый прибор. Весь его вид говорил о том, что я выбрала очень неудобное время, чтобы привлекать внимание других посетителей. Но, к моему облегчению, когда я бросила взгляд в зал ресторана, лишь убедилась в том, что все заняты друг другом, наслаждаясь изысканными блюдами и занимательными беседами. Вероятно, в этой нише была заключена не одна финансовая сделка. При этом, бизнесмены были в полной уверенности, что по близости нет любопытных ушей. Нервно скомкав льняную салфетку, я подняла взгляд на Дастина, побуждая его продолжить. Ничто не требует столь острожного обращения, как правда. Поэтому я словно приросла к своему стулу, стараясь почти не дышать. Первый шок ещё не успел пройти, как я была тут же потрясена следующими словами парня: – Отец заартачился, ему не понравилось, что главарь банды выставил связь моих родителей, как нечто запретное и вызывающее омерзение. Поэтому отец решил выйти из группировки. «Соскочить», выражаясь на их языке, но, сама понимаешь, от таких людей просто так не уйдёшь, – подлив мне воды в стакан, Дастин заботливо поставил его возле меня. Я знала, что стоит мне поднести сейчас стакан к губам, я просто разолью все содержимое на льняную белоснежную скатерть. Именно поэтому не притронулась к нему. У меня руки ходили ходуном от услышанного. – Это ещё не все, – проронил Дастин, наблюдая за тем, как я дрожащими пальцами не перестаю комкать смятую салфетку. – Отец умыкнул очень важные документы, подставив под удар всю преступную группировку. Эти уроды переправляли запрещённые вещества через границу. В тех чертежах, что были на руках у отца, были все схемы переправки. Получив эти данные ФСБ, вся группировка с главарём отправилась бы на галеры пожизненно. Все же, сумев сделать судорожный глоток воды, я во все глаза смотрела на Дастина, понимая, что передо мной сидит сын самого настоящего мафиози, беглого бандита, нарушителя закона. Как это не назови – смысл совершенно один. Но ведь он ни в чем не виноват! Это был не его выбор – родиться в такой семье. Родителей не выбирают! Мысли лезли в голову, сменяя одну на другую. Мне казалось, что сейчас взорвется хлопушка, все люди встанут со своих мест и, смеясь, скажут, что это розыгрыш какого-нибудь модного в наше время телевизионного шоу. Но, чем дольше говорил Дастин, тем отчетливее я понимала, что это не шутка, не смотря на то, что все казалось бредовым странным сном. Он говорил правду. Дикую. Неприглядную. Совершенно невозможную! Два года назад эта правда с легкостью разрушила ту стену, которую Дастин выстроил вокруг себя, желая защититься. Она разнесла ее кирпичик за кирпичиком, не оставляя живого места на тех участках души, до которых смогла добраться. Вопреки этому он выдержал, не сдался, а потому сидел сейчас передо мной. – Этот урод, главарь банды, Нолан Дан, сжёг дом моего деда и бабушки. Они погибли, Эйми. Отец перевёз мать в Америку. Изменив имена и фамилии, они осели в Уотер Тауне, бережно храня свои грязные тайны. Но судьба настигла их и здесь. Спустя год после моего рождения отец скончался от сердечного приступа. Должно быть, это бегство доконало его, – закончил Дастин, прикрывая глаза и устало откидываясь на спинку стула. – А дальше ты знаешь: мать вышла замуж за Билла Хейза, доверилась ему и попала в самое настоящее рабство к католическому фанатику. Этот придурок считал, что сможет силой выбить из меня мои чертовы поганые гены и спасти мою потерянную еще при рождении душу, – резко выдал Дастин, открывая глаза, в которых затаилась вся боль от сказанного. Ощущение было такое, что мое сердце сейчас остановится от переизбытка эмоций, вопросов и непонимания! Мне казалось, что я почти задыхаюсь, поэтому сделав глубокий вдох, я попыталась привести мысли в порядок. – Но я так и не поняла, что значит то, что их союз хотели выставить, как нечто омерзительное? – А вот и вишенка на торте, – серьёзным тоном произнёс Дастин, без намёка на улыбку. – Мои родители были сводными братом и сестрой. Никакого кровного родства, абсолютно. Но, так как они с детства росли в одной семье, это бросило бы тень на их отношения. Понимаешь, к чему я веду? – нахмурив густые широкие брови, поинтересовался парень. Я охнула, прекрасно осознавая, что хочет донести до меня Дастин. – Он этим их шантажировали, так?! – чуть ли не закричала я, но вовремя успела понизить тон, вонзив в ладонь острые ногти. – Ты нашёл бумаги и… ты подумал, что все так и есть?! Что они не сводные, а родные? Теперь все встало на свои места. Словно нашелся недостающий пазл, который встал на туда, где зияла дыра, не давая полностью собрать картинку произошедшего. Мне захотелось зарыдать, впасть в самую настоящую истерику, кинуть, в конце концов, тарелку на пол! Пусть это дорогой французский сервиз, который стоит бешеных денег. Плевать! В нашем расставании были виноваты совершенно чужие люди. Те, кого я даже не знала, причинили нам самую большую боль в нашей жизни. – Надо было все рассказать мне! – сквозь слезы проговорила я, отчаянно пытаясь сморгнуть застилающую глаза пелену. – Я бы поняла. Я бы никогда от тебя не отвернулась. Дастин кивнул и, заведя руку за шею, провёл ладонью по светлым волосам на затылке. – Ты бы приняла, я не сомневаюсь, детка. Только вот я не готов был принять себя. Да такого врагу не пожелаешь! Я почти целый год думал, что мои родители – долбаные извращенцы, а я – плод их ненормальной любви! Страх за тебя, Эйми, гнал меня прочь из города. Вот она, правда! – порывисто воскликнул Дастин. – Я не знал, будут ли искать меня члены группировки, чтобы отомстить. У них очень развита кровная месть. Они, как спрут, тянут свои щупальца, пока не уничтожат всех, кто их предал или имеет отношение к предательству, – пояснил он, заметив, как я взволнована. – Только спустя время, встав на ноги в Нью-Йорке, я решился… Зная о том, какие могут быть проблемы по генетической линии, искал специалистов. Хотел точно знать насколько все серьезно. Я не мог быть таким эгоистом. Не мог требовать от тебя быть со мной. Не хотел, чтобы те чувства, что я видел в твоих глазах, превратилось в отвращение или чёртову жалость. Я не мог это принять, Эйми. Нет! Никогда! Не имел права допустить, чтобы то, что было между нами, превратилось в жалость. Разве мог я лишить девушку, которую боготворю, возможности иметь полноценную семью? Конечно, я и не идеальный человек, но я бы никогда не посмел так калечить твою жизнь, Эйми. Думаешь, мне легко было думать о том, что пока я в чертовом Нью-Йорке, моя девочка одна?! А еще больнее мне было думать, что ты уже не одна – это убивало меня, Мне казалось, что я горю в адском огне, от одной только мысли, что у тебя есть другой. Я свыкся с мыслью, что ты думаешь, что я подонок. Считал, что для тебя будет так лучше, – голос Дастина дрогнул на последнем слове, и он добавил почти без каких-либо эмоций: – Слишком много всего было против нас. Но кто знал, что пока я с ума схожу, сдавая анализы, ты уже была бремена моим ребенком?! Если бы я только знал… Лишь через время я нашел в себе силы позвонить матери – вот тогда ее прорвало. Она клялась и божилась, что они с отцом сводные, но зерно сомнения уже было заронено, – Хейз замолчал, словно собираясь с мыслями, прежде чем продолжить. – Но у меня появилась надежда на то, что я смогу все исправить и эта ужасная ошибка останется навсегда в прошлом, как ужасный сон. К тому времени я уже вступил в права наследства, у меня появились деньги и связи. Я смог многое разузнать про ту преступную организацию, что преследовала моих родителей. Мне было вполне достаточно того, что главарь был убит. Мелкие сошки пойманы и давно коротают свой век за решеткой. И вот тогда, я принял решение действовать. Я поклялся, что сделаю все, чтобы тебя вернуть. Мы оба уже больше не сдерживали эмоций. По моим щекам текли слезы. Вся надежда была лишь на то, что макияж стойкий настолько, насколько обещал производитель косметики. В противном случае, через пару минут я не буду похожа на очень грустную панду. Дастина же, не смотря на то, что он пытался держаться, выдавали руки. Пальцы, которые словно жили своей жизнью, все время крутили телефон, переворачивая его с одной сторону на другую. Мы теперь казались сломанными куклами, которых, наигравшись вдоволь, выбросили безжалостные хозяева. Судьба жестоко била в самые чувствительные места. Не оставалось ни малейшего шанса встать на ноги и снова поднять голову… Но, нет, так не будет! Пусть мы сломаны, но мы вместе. Мы – одно целое! Время – оно не лечит, не заштопывает раны вопреки расхожему мнению, но закрывает его их марлевой повязкой новых впечатлений и эмоций. Иногда, зацепившись за что-то особенно яркое, эта пропитанная сукровицей повязка отрывается, и на рану попадает свежий воздух, делая боль еще невыносимее, чем прежде. Так мы и ползем по окопам и траншеям войны, словно раненный в бою солдат. Имя этой войне – жизнь. И с каждым годом на душе все больше и больше плохо наложенных повязок… Есть такая поговорка: один в поле не воин. Но теперь мы не одиноки, мы – семья! Больше никто не посмеет встать между нами. Никто и никогда! Время лечит лишь тех, кто умеет прощать. Я умею, я смогу. С каждым новым вдохом, с каждым новым словом Дастина, я чувствовала, как моя жизнь наполняется все большим смыслом. – Если ты не готова приять меня, Эйми, я пойму, – хриплый голос Дастина был настолько измученным, что мне захотелось соскочить со стула и броситься ему на шею, но я словно приросла к своему месту, – но прошу, дай мне хотя бы один шанс доказать, как сильно я люблю тебя и Эмили, – его глаза подозрительно заблестели. Неужели он… Нет, не может быть. Дастин Хейз никогда не плачет! Сильные люди не любят свидетелей своей слабости, НО в эти минуты передо мной был другой Дастин. МОЙ! Тот самый, которого я полюбила, за чьей агрессивностью к окружающему миру прячется по-настоящему доброе сердце. Я знала это всегда, видела, чувствовала. Дастин, моргнув пару раз, резко провел ладонью по лицу. – Я не представлю своей жизни без вас. Без своих девочек… «Пока мы живы, все можно исправить, все осознать, раскаяться, простить и понять…» – думала я, глядя в такие родные глаза любимого. Я думала о том, что простила грубость, упреки, жесткие, порой, надменные слова. Теперь я глубже осознала и прочувствовала его состояние и внутренний мир. Для этого мне самой нужно было получить жестокий урок от судьбы. Из разбалованной девчонки, что не знала никакого отказа в детстве, я должна была стать той Эйми, которой я стала сейчас. Именно теперь мы с Дастином на равных. Глотая слезы, я беззвучно шевелила губами, словно молитву шепча то, что давно должна была сказать ему: – Я прощаю тебя за все мои бессонные ночи. За ту боль, что клубочком холодной змеи лежала на сердце все это время. За нервы, что как оголенные провода и за телефон, что молчал все то время, пока я с надеждой смотрела на него и потом срывалась на крик, кусая губы до крови. За то, что раздирала ладони в кровь, пытаясь шире распахнуть окно, чтобы глотнуть холодного зимнего воздуха Уотер Тауна и хотя бы на миг ощутить, что я еще здесь… еще жива. – …просто знать, что где-то на этой земле есть ты, стало в моем аду уголком рая, Эйми. Я люблю тебя, – эти слова стали последней каплей.