ГЛАВА 18

— Точно хотите второго мальчика оставить? – спросил Марат Аликович, кивая на Марка у Камиля на руках.

— Точно, отец.

— Тогда я найду адвоката по опеке, – кивнул он.

Лаура промолчала. Видимо, муж провел с ней беседу. Смотрела она на меня то зло, то задумчиво, то обиженно. Камиль замечал взгляды, которые мать на меня бросала, и постоянно подавал Лауре знаки, чтобы она прекратила.

Жаль Камиля. Вечно у меня все через одно не слишком приличное место, сколько себя помню.

Нашел девушку, влюбился, и вот что вышло.

Но взгляды эти напрягают. Я привыкла к неприязни, и эта смена выражений для меня странна. Напоминает то время, когда наш с Камилем роман был в разгаре, и Лаура притворялась любящей меня подругой.

Бррр…

— Я Лёву пойду покормлю, – поднялась с ребенком на руках, и направилась к выходу из гостиной.

— Мама, не вздумай, – услышала предупреждающее, и обернулась.

Лаура шла за мной. И Камиль тоже.

Я вопросительно взглянула на него, и Лаура буркнула:

— Не съем я ее, Камиль. Просто поговорю, и на внука посмотрю. Право имею.

— Мама…

— Все в порядке, – улыбнулась Камилю как можно более безмятежно. — Камиль, побудь пока с Марком, обсудите адвоката и прочее.

Мне нужна защита и поддержка, да, но не ежесекундная. Не дело это. И не на благо мне пойдет, окончательно в развалину превращусь. Нужно общаться, нужно принимать вызовы, нужно бороться, пусть и у Камиля за спиной.

От мира я не спрячусь, хотя очень хочется именно этого – спрятаться. Но лучше барахтаться, жить, стараться. К психологу пойду, все, что угодно, но справлюсь. Мне ведь есть ради кого не просто жить, а быть нормальной, обычной женщиной – ради детей и Камиля.

— Мне не нравится имя Лев. Не наше оно, – хмуро бросила Лаура, присматриваясь к Лёве.

— Так и не я называла. Но имя мне нравится, – пожала я плечами. — «Ваше» имя выбрать было бы очень сложно. Вы ведь татарка, да? А Марат Аликович, если я не ошибаюсь, грузин.

— Наполовину грузин, наполовину азербайджанец. Родился в Грузии, но жил всегда здесь. Даже фамилию сменил, вконец обрусел.

Ну да, Гордеев. Хм, ну и смесь в Камиле. Взрывоопасная, можно сказать.

Я села в кресло, прижала к себе тяжелого мальчишку, любуясь им. Мой сын, надо же. Оба мои, кто бы что ни говорил. И не только потому что я Марка шесть месяцев растила, а… не знаю, наверное, главное – те минуты после того, как я очнулась после тяжелых родов, в которых думала, что умру. Но очнулась, а он рядом.

Теперь и Лёва рядом – красивенький, ладный мальчик. Всю жизнь положу, но больше он в беду не попадет. Никогда.

— Знаете, я ведь вам не говорила, возможности не было, но Марка я в честь вашего мужа назвала, – усмехнулась я горько. — Мы, хоть и ладили, но я всегда неладное чувствовала. Как бедная родственница, знаете. Называть Марка Маратом было бы слишком, а вот Марк – и понятно, и приятно, так мне казалось. Вот только не помогло мне это.

— Не помогло, да, – кивнула Лаура. — Давай-ка начистоту, Соня, никогда ты мне не нравилась. Ты такая обычная. Молоденькая, красивая, но таких молоденьких и красивых – миллион. Я другого для сына хотела. Знаю, что ты скажешь, что с Камилем мы никогда не были близки, и я свои амбиции хотела удовлетворить, но это не так.

Я покачала головой. Ничего я не хотела сказать, не мое это дело. Но факт остается фактом – Камиль всегда был сам по себе, а потом ему, совсем зеленому парню, разрешили одному жить.

— Твоя мать, конечно…

— Не нужно, пожалуйста, – серьезно попросила я. — Моя мать, как бы она ни поступила, всегда моей матерью останется. И наиболее жестоко она именно со мной поступила. Не с вами, не с Камилем, который да, отец, но не он носил и рожал ребенка, а я. И мое право – прощать ее, или нет, но поносить я маму не позволю.

Произнесла эти слова, и будто игла вышла из мозга, которая давно там сидела – я впервые отпор дала. Не агрессивный, не смущенный, а обычный отпор. Правду сказала. Маму я не могу понять, несмотря на ее рассказы о бедности, а ведь она именно этим и движима была в желании оградить меня от нищеты. Нет, понять не могу и не смогу никогда. Простить… а смысл на мертвую обижаться и сердиться? Смысла нет. Злость есть, непонимание и обида, но смысла в них нет.

Простить придется.

— Хм, даже так? – Лаура усмехнулась. — Надо же, ты не только глаза опускать умеешь.

— Я лучше всего умею опускать глаза. Но умею не только это, к счастью.

— Не стоит защищаться, девочка. Я не нападаю, – покачала она головой.

— Я знаю, что вы не нападаете. Пока что не нападаете.

Не знаю, что от нее ждать. Могу понять, что другого она желала для сына. Может, невесту из их круга. Или просто бойкую умницу-интеллектуалку. Или еще кого. Точно не обычную меня.

— Что поделать, он все равно к тебе вернулся. Даже если бы ты нагуляла ребенка, Камиль бы простил, – Лаура будто мысли мои прочитала. — Его как магнитом притянуло. В Японии он ведь отлично устроиться мог, опыта набраться, связи налаживать. А он прилетел, все бросив. Я не буду вам мешать.

— Камиль вернулся вовремя. Без него я бы не справилась. Не вернись он домой, возможно, не было бы у меня ни Марка, ни Лёвы.

Один бы в пожаре задохнулся, второго мне бы некуда было брать. И дедушки бы уже не было, возможно. Да и меня, скорее всего, тоже. Действительно, магнитом Камиля притянуло.

Можно ли влюбиться в человека еще сильнее, хотя казалось, что куда уже сильнее?

Можно. Когда привыкаешь к химии, которая столкнула, и узнаешь человека. Его слабости, его недостатки и достоинства. Узнаешь, как другой человек может ошибаться, и заглаживать вину. Как может любить. И в ответ на это и моя любовь начала разгораться сильнее. Не вымученная любовь из чувства благодарности, и потому что так нужно, а та, что от души идет.

— Дай, я сама его возьму, – кивнула мне Лаура, когда я покормила Лёву, и хотела вернуться к Камилю. Наткнулась на мой чуть удивленный взгляд, и добавила: — Пожалуйста.

Я передала осоловелого и сонного Лёву Лауре, чуть тревожась за нее. Лёва только поел, а еще он не в меру дружелюбен и любопытен. У Лауры длинные, распущенные волосы, массивные серьги, чокер перевитый жгутом из желтого и белого золота на шее. Как бы чего не вышло.

Она осторожно приняла малыша, и взглянула в его личико. Безусловной любви я не заметила, скорее – любопытство, теплоту и жалость. А еще умиление.

— Тяжеленький, – заметила она. — Как ты их постоянно на руках таскаешь?

— Своя ноша ведь. К земле не тянет, – пожала плечами.

В руках пусто, непривычно. Действительно, мальчишек я к рукам приучила. Хотя, наверное, все матери такие, если время позволяет проводить его с детьми.

Марат Аликович отреагировал на наше появление спокойно, а брови Камиля поползли вверх при виде матери с нашим сыном на руках. Я прижала палец к губам, чтобы он не комментировал это.

Лауру я не люблю, и никогда полюбить не смогу, но пусть у Лёвы будет бабушка.

И у Марка тоже должна быть.

— Что с адвокатом?

— Отец договорился, – прошептал Камиль. — Теперь…?

— Теперь едем к Алине Ярославовне, – вздохнула я. — С Марком. А затем в опеку и суд.

— И в ЗАГС.

— И в ЗАГС, – согласилась я.

Нужно уже уладить все это. Я почему-то верю, что с Алиной Ярославовной можно договориться.

— Сонь, отец на нашей стороне. Мы можем добиться того, что никто на обоих мальчиков права иметь не будет. Понимаешь это? Потому не тревожься. Марка не заберут, Лёву признаем, и даже не придется использовать грязные методы. Хотя я к ним готов. Ты просто помни, что в итоге оба они – наши, и не нервничай. Иначе запру дома, – шепнул мне Камиль на ухо, ласково заправил прядь волос за ухо, и на пару секунд прижался губами к моему виску.

— Я знаю. Но хочу договориться, пойти на уступки, и чтобы Алина Ярославовна тоже на них пошла. Мы все пострадали от того, что произошло. Я не хочу разлучать Марка с бабушкой, и ее с Марком тоже не хочу разлучать. Правда. Попытаться стоит.

— Тогда поехали, – Кам поднялся с дивана вместе с заснувшим Мариком на руках, а я обернулась к Лауре.

— Льва можете мне оставить, – слабо улыбнулась она. В глазах по-прежнему легкая неприязнь ко мне, но уже не откровенные ненависть и презрение. — Давно я малышей не нянчила, справлюсь. Не стоит постоянно детей по городу таскать. Замучили уже обоих.

— Езжайте, – кивнул нам Марат Аликович. — В опеку и суд вас будут сопровождать. Тебе, Камиль, позвонят, телефон держи включенным. Но постарайтесь решить все миром с этой…

— С Алиной Ярославовной, – подсказала я.

— Да, с ней.

Сначала мы, все же, поехали в ЗАГС. И подали заявление.

Я чувствовала себя так… так правильно. Хоть и канцелярщина, и банальность – все эти росписи и прочие атрибуты брака, но это ведь закономерно. Когда двое любят друг друга, и хотят объявить об этом всем. Что отныне партнеры, что и быт, и крышу над головой, и любовь, и радость и невзгоды теперь на двоих делить будут.

Кто-то потом разводится, не выдержав испытаний и не притеревшись, хотя все надеются, что женаты навсегда. Но в нашем с Камилем случае я уверена – если уж поженимся, то на всю жизнь.

Невзгоды уже были, да такие, которые и врагу злейшему не пожелаешь. Характерами мы притерлись, сжились, сплелись с друг другом. Знаем самые неприглядные черты друг друга.

Он однажды предал, бросив не разобравшись.

Я оказалась слишком слаба, чтобы бороться. Не за себя, не за правду. За нас не боролась, а мы ведь стоим того, чтобы бороться.

Оба хороши. Но теперь, наделав ошибок, и чуть не раскрошив и любовь нашу, и семью, мы вместе.

— Скоро станешь Гордеевой, – довольно улыбнулся Кам. — Все вы. Давай-ка теперь в опеку.

— Нет, теперь к Алине Ярославовне, – покачала я головой. — Потом уже в опеку, в полицию, куда угодно.

Мы сели в машину, устроив Марика в автолюльке, и Камиль вырулил на дорогу с парковки.

— В ЗАГСе я ждала, что вбегут ОМОНовцы, и нас с тобой повяжут, – призналась я.

— Ты пессимистка. Никто нас не повяжет, – спокойно произнес Камиль.

По-настоящему спокойно. Нет, понятно, что страхи у меня бывают глупые, и реагировать на них – с ума сойти можно, но Камиль так спокойно все новости принимает. Даже те, которые меня в ужас повергают.

— Кам, ты вот так просто принял все? Что Марк и правда не твой, что детей подменили, что Лёва – родной по крови? Тебя это не надломило?

Он бросил на меня острый взгляд, и пожал плечами. Пару минут мы ехали в тишине, и я ругала себя последними словами.

Это я вечно от всего в ужасе. Как расклеилась летом после того, как Кам ушел, и почти вся семья погибла, так и не смогла себя собрать. А то, что в последнее время случилось окончательно меня добило. Но это я – обычная, морально не стойкая, а Камилю-то с чего таким быть?

Он боец. Добр только к своим, остальных всегда первым бил. Злой, того и гляди глотку перегрызет – вот какой он с чужими. Привык драться, привык побеждать.

… не то что я.

— Я и принял, и не принял, Сонь, – ответил он, когда я уже смирилась, что ответа не получу. — В голове не укладывается, конечно, что с нами такое произошло. Но я предпочитаю не рефлексировать, а просто принимать случившееся. Да, вот так в жизни все повернулось, бывает. Редко, но бывает. С нами вот случилось. Но жизнь-то продолжается, и ее надо проживать, а не в мыслях своих тонуть.

Я вот тонула. Но вроде выплывать начинаю. И Камиль в этом море меня за руку держит, помогает. Главное, на шею ему не сесть, а то вместе и утонем. Нужно просто держаться за его руку, и плыть к берегу. С его помощью, но самой.

— Завидую тебе, – вздохнула.

— Не стоит, Сонь. Каждому свое. В чем-то я сильный, в чем-то слабый. Не знаю, что было бы со мной, будь я на твоем месте. Не знаю, и никогда не узнаю.

— Мудрый, – улыбнулась я.

— Сам в шоке, – усмехнулся он невесело. — В мыслях я не тону, но время подумать было. Так что да, мудрость пробилась. На ошибках ведь учатся, вот я и научился.

А я на своих научилась.

Мы приехали. Остановились у дома Алины Ярославовны. Я уже собралась выйти, и взять на руки Марка, как Камиль положил мне руку на плечо.

— Ты остаешься в машине, Сонь. Ты и Марик. Я сам пойду и поговорю с ними.

— Ты не поговоришь, а поругаешься, – нахмурилась я. — Я ведь правда хочу договориться. Мне жаль Алину Ярославовну.

— Тебе вечно всех жаль!

— Она сыновей и мужа потеряла, внуков нет. Максим не собирается детей заводить. А тут Марк. Как ты не понимаешь? – смотрю я в его глаза, стараясь передать то, что чувствую – сострадание.

Может, кто-то меня бы принял как родную, но не Алина Ярославовна. Все люди разные, она просто не понимает, что для меня Марк родной. Ее горе важнее, чем мое горе. Отсюда и бескомпромиссность. Но всегда можно договориться, было бы желание.

— Я все понимаю.

— Я сама должна поговорить с ней. Как мать с матерью!

— Сонь, – Камиль замялся, но продолжил, не жалея меня, — помнишь, я люблю тебя? Но ты не говорить с ними будешь, а теряться, смущаться. Ты не переговорщик, слишком мягкая. Задавят тебя, а я на это смотреть не смогу – впрягусь. И тогда точно будут не переговоры, а скандал, понятно? Я иду не ругаться, не ультиматумы ставить, а договариваться. По крайней мере, я постараюсь. А если не получится, то, скрывать не буду, я развернусь, и увезу тебя. Тебе их жаль, мне, возможно, тоже было бы жаль, но я должен о своей семье заботиться, а не чужую в приоритет ставить. Ты же пытаешься всем угодить, а в итоге все окажутся в проигрыше. Так что сиди здесь, будь послушной девочкой. Сыну вон спой, он проснулся, бандит наш.

Марк и правда проснулся, и начал барагозить.

Нужно и его, и Лёву по врачам показать. Долечить, убедиться, что здоровенькие, и жить спокойной за них.

Камиль вышел из машины, я взяла Марика на руки, и начала успокаивать.

КАМИЛЬ

Я правильно сделал, что не взял Соню с собой. Окончательно я в этом убедился, когда мне открыли дверь буквально через пару секунд. В квартире стояла фурия. Заплаканная, раскрасневшаяся и разгневанная.

Соня бы испугалась, разжалобилась. Начался бы скандал. Соня бы сына не отдала, конечно, и за все поедом себя бы ела, а мне это не нужно.

— Максим, зови полицию! – крикнула Алина Ярославовна, хватая меня за руку.

Будто удержит.

— Зовите. Я развернусь, уйду, и внука вы не увидите, – руку вырывать не стал.

Жестоко звучат мои слова, но что поделать? Я не могу быть как Соня, и сострадать всей душой незнакомцам. В чем-то я понимаю мать Руслана, где-то даже жалею, но по большей части они мне неудобны, и плевать я хотел на чужие беды, когда они напрямую меня касаются.

Странно, что Соня полюбила такого приземленного меня, но какой уж есть. Не умею притворяться добрячком, терпеть ложь не могу. И этих людей в свою жизнь впускать не хочу.

Лучше бы забрать обоих мальчишек, отказать семье Руса от дома, и жить дальше. Беда в том, что Соня хочет иного.

А еще, мне вдруг в голову пришло, что Алина Ярославовна на меня похожа в желаниях – забрать Марка, и отказать нам от дома. Чтобы забыть все, чтобы хоть иногда позволить себе в важном вопросе эгоизм, на который она, как думает, имеет право.

Имеет, конечно, но и я имею право послать ее.

Это она увидела в моем лице.

— Что, мам? – выбежал Макс, и чуть ли не зарычал при виде меня.

— Отбой, – скомандовала Алина Ярославовна, взглянув на меня как на врага. — Проходи. Внук где?

— В спокойном месте, подальше от скандалов, полиции и прочих прелестей, – холодно ответил я. — Я пришел, чтобы поговорить. Нормально. Сразу скажу – мне ваши истерики до одного места, договоримся о спокойной беседе. Или мне не терять время, и уйти?

— Я же сказала, чтобы проходил, – процедила женщина.

Я вошел. Меня проводили на кухню, усадили за стол.

— Чай? Кофе? Цианистый калий?

— Кофе без молока и сахара, – ответил, и легко улыбнулся. — Кстати, припрется полиция с опекой, и любым переговорам конец. Я Гордеев, а не хрен с горы, и отцовскими подвязками воспользуюсь, мне не стремно. Пацана не увидите. Так что оба головой думайте, прежде чем выступать.

— Скотина, – пости любовно произнесла Алина Ярославовна, и со вздохом добавила: — Руслана моего напоминаешь.

Я кивнул. Что есть, то есть. В мужских компаниях многое обсуждалось – то, о чем мамочки не знают. Да и вообще женщины. И Рус был… нет, не тварью, а обычным парнем своего возраста, который внешностью не был обижен. Шлялся. Да и я одно время, пока Соньку не встретил, тоже не монахом жил. Но до Руса мне было далеко, у того мания была – галочку поставить, что очередную телку завалил.

А про Дарину, которой верность не хранил, говорил, что с огоньком. Потому и не на один раз, и не на неделю. Что почти залип на ней, подсел. Что он нарик, только его зависимость – эмоции, что Дарина.

— Итак, мой посыл вы оба поняли, – кивнул, взяв чашку с горячим кофе в руку.

— Соня, помнится, иного мнения, – напомнила Алина Ярославовна, раскусившая мою мягкую Соню.

— Главное, какого мнения я. Потому и пришел сюда один. Итак, еще раз: либо мы договариваемся, где-то уступаем друг другу, составляем свод правил. Либо вы вообще Марка не видите, я просто посылаю вас к черту, – жестко произнес я. — Итак, предложение прежнее: вы имеете доступ к Марку. Сначала просто приходите и навещаете под присмотром, чтобы Соня не переживала. Потом, как притремся, можете забирать его на время. Выходные, каникулы – договоримся. Вы не посторонними будете, а семьей. В воспитании будете участвовать. Но отец и мать – мы с Соней, и наши решения будут главными. То есть, оспариванию они подлежать не будут.

— Вы не родители, – прошипела Алина Ярославовна, сжав кулаки. — Это несправедливо, слышишь, сопляк? Пришел такой крутой, козыряешь тем, что ребенка спрятал. А мне каково, как думаешь?

— Думаю, вам хреново. Вся суть в том, что мне плевать, уж простите за честность. Я договариваться пришел, а не выслушивать истерики. Я понимаю, что вы потеряли многое. Понимаю, что обретенный внук – ваша главная радость. Что мы с Соней в ваших глазах – недоразумение, лишние элементы. Я все это понимаю, но мне плевать. Ладно я, про себя говорить не стану, но Соня с Марком была с самого начала. Она душой не понимает, что Марк не ее родной ребенок, и так всегда будет. Я не позволю делать ей больно. Не лучше ли будет, если у Марка будет большая семья? Бабушка, дядя, мама с папой, еще одни бабушка с дедушкой. Прадедушка, который в нем души не чает.

— Лучше, если с ребенком будут родные люди!

— Для нас ваше «лучше» неприемлемо.

— Ты нормально с моей матерью разговаривай, – рыкнул Максим, но Алина Ярославовна подняла руку, и осадила сына:

— Я сама разберусь, Максимка. Что за жизнь, – выплюнула она. — То есть, мне придется вести переговоры с чужаками, чтобы иметь возможность видеть родного внука, так? А если итоги этих переговоров тебе не понравятся, то я Марка не увижу, а ты, чужой человек, будешь растить НАШУ кровь?

— Именно. Но я готов идти на уступки. На разумные уступки, – уточнил я.

На лице женщины видна нешуточная борьба. Просчитывает, злится, убить меня хочет. Мечтает просто. Прикидывает свои шансы, наши шансы, не понимает что делать. Ненавидит. Хочет согласиться с моими условиями, хочет послать к черту.

Полицию вызвать.

Опеку.

Разодрать мне лицо, Максима натравить. Соседей позвать, чтобы держали меня, пока едет полиция. За решетку упрятать за похищение ребенка.

Я эти мысли вижу на ее лице, будто они титрами высвечены.

Эти мысли путают Алину Ярославовну, и она злится еще сильнее.

Я правда понимаю эту женщину. Странно, но мы с ней похожи. Вижу, нрав тоже бешеный, бескомпромиссный. И ей тоже по большому счету на чужих плевать. Она, как и я, может сочувствовать и сострадать, но если это сострадание выходит боком для ее семьи, она его без сожалений отбрасывает.

Как и я.

Смотрю на смену выражений на ее лице, и склоняюсь к тому, что она сейчас меня пошлет, и пойдет ва-банк. Все, или ничего.

— Ну? – поторопил я, переживая, что неугомонная Соня решит подняться сюда, и проконтролировать, что я не довожу несчастную женщину до сердечного приступа.

Алина Ярославовна взглянула на меня с откровенной неприязнью, набрала в грудь воздух, и ответила:

— Я согласна. Зови сюда свою ромашку, будем договариваться.