Глава 60

Его слова произвели на старших эффект разорвавшейся бомбы.

Тишина повисла гробовая. Звенящая. На лицах присутствующих отразился чистейший ужас. Теперь на него таращились так, словно в его обличии внезапно обнаружили самого Люцифера. Жестокого. Беспощадного.

И кровожадного до крайности. Покачав головой и пробормотав что-то на родном языке, Мага «омыл» лицо. Ювелир напряженно подпалил сигарету и жадно затянулся. Прокурор заскрежетал зубами. У него задергался кадык.

А отец и вовсе смотрел на него так, будто впервые видел. Будто не узнавал.

— Ты… ты совсем *бнулся? — взревел он секунду спустя. — Что ты творишь?

Борзый предостерегающе оскалился и выплюнул озлобленно:

— То, на что у вас духу не хватает! Очищаю город от Пескаревской швали!

— А не жестковато ли ты гайки закрутил, дружок?

— В самый раз для таких мразей!

— Ты хоть понимаешь… чем все это может обернуться? И для нас, и для тебя в частности? — отца уже почти трясло, он задыхался. — Ты хорошо подумал?

— Мне плевать! Они знали, на что шли, трогая мое. Каждый из них знал!

— Сын, — отчаянный хрип, — просто скажи нам, что ты собрал здесь этих людей только для того, чтобы взять за жабры Гарика! Что на самом деле ты не собираешься превращать их всех… в живые факелы, черт тебя подери!

Дабы не давать ложных обещаний, Дмитрий просто промолчал. Просто стиснул кулаки и так остервенело сжал челюсти, что мышцы лица свело судорогой. Его дыхание сделалось рваным. Пульс зашкаливал. А в мыслях громким набатом звучали собственные слова, так и не сказанные вслух:

«Пусть только повод дадут! И тогда… дорога в ад мне будет обеспечена!»

Для достижения цели он готов был на все. В том числе закрыться вместе с пленниками внутри и собственноручно чиркнуть спичкой, если придется.

Поняв его намерения без слов и здраво оценив возможные риски, отец схватился за голову. А после принялся нервно шарить по карманам в поисках сигарет. Тем временем, вернув себе дар речи, заговорил Черчесов. Ну, как заговорил… он фактически орал, надрывая глотку:

— Нельзя устраивать массовый самосуд только по причине того, что тебе этого хочется! Нельзя! Это не по понятиям, щегол! Где доказательства их вины? Где доказательства их причастности к делишкам Гарика? Где факты, на основании которых их поголовно следует отправить к праотцам? Я уже не говорю о том, какой шмон устроят нам наши доблестные мусора в случае подобного… происшествия. Это – сучий беспредел! А беспредела в своем городе я не допущу! Это мой долг перед братвой. Моя прямая обязанность!

От его слов Дмитрия кинуло в жар. Кровь заклокотала в венах и тяжеленным обухом ударила в голову. Сознание помутилось. Разразившись громким смехом, ядовитым и далеким от адекватного, Борзый хрипло выплюнул:

— Твоя прямая обязанность – защищать своих людей, а не чужих! Твоя прямая обязанность – обезопасить нас и наших близких! Твоя прямая обязанность – выковырять эту бл*дскую гниль с нашей земли! Или я чего-то не знаю?

— Все ты знаешь, только краев не видишь! — недобро прищурился Прокурор. — За базаром-то следи! Не со шнырём бакланишь – не нарывайся!

Нервы сдали окончательно. Сознание заволокло пеленой ярости.

Озверев в одночасье, Похомов приблизился к нему вплотную. Встав практически нос к носу и прожигая одичавшим взглядом, прогромыхал:

— Я не ослышался? Ты меня за манеры отчитать решил? Сейчас? Когда я едва себя контролирую? Когда твоя племянница… она же – моя жена… моя БЕРЕМЕННАЯ жена – а в том, что она носит моего ребенка, я почти не сомневаюсь… находится в руках твоих злейших врагов? Хрен знает где? Хрен знает с кем? С хрен знает какими шансами на спасение? Кому ты угрожаешь, Боря? И чем? Расправой? Окстись! Для меня нет большей пытки, чем мысли о том, что они с ней могут сделать! Нет страха сильнее, чем…

Дмитрий запнулся, будучи не в силах произнести это вслух. Глотку саднило.

Судорожно хватанув воздух полной грудью, он продолжил чуть спокойнее:

— Еще вчера, ожидая увидеть ее среди трупов на поляне, я готов был пустить пулю себе в лоб. Хоть слабаком меня назови, хоть тряпкой и подкаблучником – мне откровенно пох*й. Но жить без нее я… не стану! Я тупо не смогу. И если вдруг самое страшное произойдет, если мы не успеем освободить ее, тогда меня не то что ты… меня и сам черт не остановит! Я не стану разбираться, кто из них виноват. Мне не нужны никакие факты. Я всех до единого пущу в расход! Всех Пескаревских шестерок одним махом отправлю в преисподнюю. Торжественно клянусь, что сам отправлюсь вместе с ними! Ну что? Такой расклад тебя устроит, Борис Андреевич?

Черчесов нахмурился. Помрачнел и сурово сдвинул брови:

— С чего ты решил? С чего взял, что она в положении?

Дмитрий горько усмехнулся:

— Я просто знаю!

Вновь воцарилась зловещая тишина. Прокурор молчал около минуты.

Очевидно, переваривал услышанное. Делал какие-то собственные выводы.

Наконец он ободряюще сжал его плечо и кратко озвучил свой вердикт:

— Ее не тронут! Не посмеют! Она нужна им живой! Но… если я ошибаюсь, если все же произойдет что-то непоправимое… я лично вручу тебе спички!

Дмитрий благодарно кивнул. Подобный вариант его полностью устраивал.

— Этого априори допустить нельзя! — в их диалог вмешался отец, приковывая к себе всеобщее внимание. — Велика вероятность, что Шмель территорию города не покидал. И Лизу Гарику не передавал. Особой форы у него не было. Он просто залег на дно. И это нам на руку. Найдем его – найдем и ее!

Все вопросительно уставились на Ювелира. Петр Петрович в свою очередь затушил сигаретный окурок носком обуви и возмущенно воскликнул:

— Мои ребята и так пашут как проклятые! Мы все возможное делаем, чтобы выйти на его след. Но… результата пока нет. Шмель точно сквозь землю провалился!

— Значит, плохо пашут, Петя! — строго выписал ему Прокурор. — Эту самую землю они должны носом рыть! У нас каждая минута на счету!

— Не бузи, Боря, — устало выдохнул Дуда. — Сейчас все на нервняке!

Они еще некоторое время спорили между собой, строя все новые и новые предположения. Но их «идиллия» вскоре была разрушена.

Шумно сглотнув, глядя пустым взглядом в одну точку и остервенело стискивая руки в кулаки, о своем существовании напомнил Пашка.

— Я… я знаю, где он может быть! — произнес друг дрогнувшим, надломившимся голосом. — Вернее, догадываюсь. То есть… предполагаю…

* * *

Внезапно словив шальную дозу адреналина и цепенея всем телом от напряжения, Дмитрий ошеломленно уставился на Сокола. Понимал, что тот задумал. Осознавал, на какие жертвы идет, и… никак не мог этого допустить.

А потому, руководствуясь одними лишь инстинктами, Борзый угрожающе прогромыхал, когда Пашка попытался заговорить вновь:

— Молчи!

— Есть вероятность…

— Паша, не вздумай!

— … что он…

— Где? — подначивал его Прокурор, вслушиваясь в каждое слово.

— … сейчас…

Не помня себя от отчаяния, Борзый схватил его за шкирку и тряханул как следует, дабы в чувства привести. А после, практически уперевшись своим разгоряченным лбом в его лоб, яростно выплюнул:

— Сказал же, заткнись! Ни слова больше!

Сокол не пытался освободиться. Просто обреченно прошептал:

— Я должен…

— Нет, не должен! — почти кричал Дмитрий, пытаясь образумить друга. — И никто… НИКТО не смеет принуждать тебя к подобному! Речь ведь идет о твоем отце, каким бы ублюдком он ни был! Ты в этом не участвуешь! Точка!

Если до сего момента Пашка пребывал в относительном внешнем спокойствии, то теперь он… окончательно сломался. Его нервы сдали.

— Как ты не понимаешь? — заорал Сокол, в ответ хватая Дмитрия за грудки. — У меня нет выбора! Его просто… нет! Я всегда знал, что мой отец – редкостная мразь. Садист и тиран. Но не подозревал даже, до какой степени! Мы наивно полагали, что столь жестоким он был лишь с нами – с членами своей семьи. Только реальность оказалась в разы ужаснее! В разы мучительнее! И… больнее! Он окончательно съехал с катушек! Он отнял жизни стольких людей! И отнимет еще больше, если его не остановить!

Борзый усилил хватку, с трудом контролируя гнев, струящийся по венам.

— И мы остановим! — процедил сквозь зубы, не узнавая собственного голоса. — Обязательно остановим! Но… сами. Без твоей помощи. Без твоего участия.

— Да как же вы его без меня найде…

— Я все сказал, Паша! Я все сказал!

— Ты, верно, забыл, — глухо усмехнулся Соколовский, — что у него Лиза!

— Посмотри на меня внимательнее! — тяжело дыша, огрызнулся Борзый. — Реально думаешь, что я способен ТАКОЕ забыть?

— А простить? — не унимался Пашка. — Простить ты способен? Если с Рыжей что-нибудь случится по вине МОЕГО отца, ты простишь МНЕ мое молчание? Мое бездействие? Или обвинишь, как… после смерти Егора?

Делая над собой неимоверное усилие, Дмитрий разжал руки. Горечь прошлых ошибок и разочарований затопила нутро. Проявилась оскоминой на языке. Стиснув ладонями плечи друга, он обессиленно пробормотал:

— Случись нечто подобное, Соколик, и винить тебя будет уже… некому!

— Дим…

— А за Егора прости! Не прав я был. Несправедлив с тобой. И… раскаиваюсь.

Будто не веря услышанному, Пашка отстранился. Изумленно нахмурился.

Борзый же холодно усмехнулся, подтверждая все вышесказанное:

— Да брось! Мы ведь оба знаем, кто на самом деле ту кашу тогда заварил! И на чьей совести жизнь друга… тоже знаем! Только вслух не говорим. Неудивительно. Свои собственные ошибки признавать… чертовски сложно!

— Не соглашусь! — задумчиво отозвался Сокол секунду спустя. — Каждый сам в ответе за свою судьбу. Нас никто силком туда не тащил. Сами поперлись!

— Хорош меня лечить! — передернул плечами Дмитрий, прекрасно понимая, что тот просто успокаивает его. — Предпочитаю смотреть правде в глаза.

На сей раз Пашка смиренно кивнул, пробормотав еле слышно:

— Как и я!

Похомов вперился в него тяжелым взглядом:

— Раз так, включай мозги! Одно дело, если мы найдем Шмеля своими силами и спросим с него за все содеянное. И совсем другое… если выйдем на твоего отца по твоей наводке! Ты сам-то потом как жить с этим будешь?

Соколовский растянул губы в некоем подобии улыбки и неопределенно пожал плечами. А после, с трудом вытолкнув воздух из легких, признался:

— Да уж, с главой рода нам не повезло. Отец – страшный человек. Жестокий. Беспринципный. Когда вспоминаю наше с Викой детство, регулярные побои и бесконечные слезы матери, возникает жгучее желание свернуть ему шею. Я никогда не понимал этого. Как можно к чужим людям относиться лучше, чем к своей собственной семье? Взять даже нашу соседку, Павлину Михайловну? Эта старуха слышала от него больше добрых слов, чем все мы вместе взятые! Порой мне кажется, что я люто ненавижу его. Но как только ярость стихает, с ужасом понимаю, что всецело ненавидеть отца не выходит, как бы сильно ни хотелось. Даже сейчас, когда знаю всю правду… не могу!

Дмитрий ободряюще похлопал Пашку по плечу, клятвенно заверяя:

— От тебя этого и не требуют! Все прекрасно понимают, каково тебе сейчас!

— Спасибо, брат! — тот с готовностью повторил его жест. — Спасибо!

— Прорвемся, Паш! Будет трудно, но прорвемся!

Они одновременно отстранились друг от друга. Борзый даже попытался улыбнуться. Однако резко нахмурился, припомнив кое-что из монолога Соколовского. Сердце дико трепыхнулось в груди. Кровь ускорила бег по венам. С трудом осознавая, почему заострил внимание именно на этой детали, он уточнил до жути сиплым голосом:

— Как, говоришь, зовут вашу соседку? Павлина Михайловна?

Сокол недоуменно почесал подбородок:

— Ну да. Так я и сказал.

Ощущая себя пьяным от переизбытка эмоций, Похомов задышал чаще.

Сквозь него в ту секунду словно двести двадцать вольт пропустили.

В голове против воли стала складываться логическая цепочка. Вполне очевидная и единственно возможная. От собственных догадок стало дурно.

— Павлина – женская версия имени… Павел! — пробубнил он себе под нос. — Он назвал своего первенца в ее честь! Шмель назвал тебя… в ее честь!

— В чью честь? — растерялся Пашка. — В честь этой старой грымзы?

Борзый зловеще рассмеялся, будучи не в состоянии более себя контролировать. Его лихорадило от напряжения. Пот выступил на висках.

Он гоготал, точно одержимый, и все никак не мог успокоиться.

— Серьезно не понимаешь? — прохрипел, едва обрел способность говорить. — Та, кого ты всю жизнь считал своей соседкой… на самом деле – твоя бабка! Она и есть мать Шмеля! И… родная сестра Пескаря! Та самая, которую он так тщательно прячет от врагов с тех самых пор, когда занял место настоящего Гарика. Гениально! Чтоб мне сдохнуть, это гениально!

Сокол скептически фыркнул:

— Ты бредишь, что ли? Родители отца умерли еще до моего рождения!

— Да неужели? — усомнился Дмитрий. — Ты хоть раз был у них на могиле?

Пашка заторможенно покачал головой, явно начиная сомневаться.

Сомневаться в том, в чем Похомов был теперь абсолютно уверен.

— Хочешь верь, хочешь нет, — подытожил он, сверля друга безумным взглядом, — но эта старуха – мать твоего отца! Родная и горячо любимая! Все остальное – часть маскировки. Легенда. Она всю жизнь была рядом с вами. Буквально на соседнем участке. Я только сейчас это понял, но… у вас даже внешний забор общий! А внутреннего, разделяющего ваши дворы, почти нет. Так… кованая хрень не выше метра, увитая плющом. Ее дом – его крепость. Его тайное убежище. Место, где никто и никогда не додумается его искать. Все это время он был в соседнем, сука, доме! Об этом ты хотел нам сказать?

Соколовский ошеломленно покачал головой:

— Нет. Я просто… при обыске у нас… присутствовал. Нашел бумаги на покупку какой-то подозрительно дешевой недвижимости. Пробил адрес. Оказалось, отец недавно купил дачный участок. У черта на куличиках. Причем в почти развалившемся кооперативе. Вот я и подумал…

Борзый остановил его жестом:

— Нет! Лиза в городе. Она в городе! Совсем рядом. Теперь я это… чувствую!

Развернувшись лицом к старшим, он почти торжественно объявил:

— Собирай людей, Борис Андреевич! Если я прав, то у нас появится главный рычаг давления на Гарика. Убьем одним выстрелом сразу трех зайцев. Лизу вернем. А заодно возьмем под контроль и сестру Пескаря, и его племянника!

Все четверо – Дуда, Ювелир, Прокурор и отец – смотрели на него с еще большим изумлением, чем от известия о его планах относительно пленников. Прочистив горло, Черчесов явно собирался что-то сказать.

Однако ни звука не издал. Следующие секунды пролетели в зловещей тишине. Наконец, сделав над собой усилие, Борис Андреевич уточнил:

— Ты… понял все это… по имени? Просто… по имени?

Борзый вскинул подбородок и окатил смотрящего тяжелым взглядом:

— Сомневаешься во мне?

Прокурор не спешил с ответом. Сперва сигарету подпалил и затянулся жадно. А потом, спустя минуту-другую, задумчиво протянул:

— Если окажешься прав, если твои предположения подтвердятся…

— Ты отдашь мне ее! — закончил за него Дмитрий. — Отдашь мою жену!

Расплывшись в хищной ухмылке, законник кивнул:

— Не только ее, щегол! Не только ее!