Глава 11. Андрей (Граф)

Разве трудно простить человека? Нет, конечно… Трудно заново ему поверить… 

(с) Просторы Интернета

Не важно, в какой стране мира ты находишься — решать дела всегда будут деньги и связи, вернее, количество первых и качество вторых. В моем случае недостатка не было ни в том, ни в другом, кроме того, в арсенале появились несколько козырей. Один из них состоял в том, что на данный момент никто из окружения Ворона не воспринимал меня как серьезную угрозу, а сцена радостного воссоединения отца и сына после долгих лет разлуки, которой они так и не дождались, еще больше укрепила эту уверенность.

Если изначально я был уверен в том, что Царя убрали ради смены власти и влияния, то теперь понял, что главная причина зарыта намного глубже. Это непоколебимая позиция, которой на протяжении длительного времени придерживались как Царь, так и отец. Как бы иронично это ни звучало по отношению к верхушке криминалитета, но все же у этих пропитанных цинизмом и жестокостью преступников были свои моральные принципы. Главное табу состояло в том, что ни один из них ни при каких обстоятельствах не соглашался работать с наркотиками и секс-торговлей детьми и подростками. Уверен, убийство Царя — это вызов Ворону, что пришло время подвинуться и прекратить корчить из себя чистоплюя.

Леший — назвать его третьим из связки можно было лишь с большой натяжкой, но на протяжении всех этих лет Царь и Ворон сотрудничали с ним весьма тесно. Город фактически принадлежал этой тройке. А после того, как каждый из них в той или иной мере сунулся в политику, то и статус де-юре — лишь вопрос времени. И сейчас предстояло проверить, насколько широкими являются связи и контакты Лешего, а так же, в какую сторону они разрослись.

Откинулся на спинку стула, потирая переносицу и закрыв глаза. Утром я встречался с информатором, а последующие несколько часов провел в номере. Стол был завален кипой документов, выписками со счетов, фото, отсканированными материалов — я пытался уловить связь между последними событиями. Плеснул на дно бокала виски, наблюдая, как напиток играет разными оттенками янтаря, и пригубил, чувствуя, как по горлу разлилось обжигающее тепло. Тело немного расслабилось, но в голове все так же беспрестанно крутились мысли. Внезапный стук заставил резко открыть глаза — черт, наверное персонал. Зря я проигнорировал табличку "Не беспокоить", которую стоило бы повесить по ту сторону двери. Стук становился все настойчивее, с каждой секундой усиливая раздражение — видеть сейчас кого бы то ни было даже для того, чтобы послать к черту, не хотелось. Я резко встал и быстрыми шагами приблизился к двери с намерением высказать все, что я думаю о сервисе по-русски, но там меня ждала не перепуганная горничная, а… Малена. Окинул ее пристальным, оценивающим взглядом, медленно исследуя, скользя по телу снизу вверх, и в легком недоумении поднял бровь. Жестом пригласил войти и, дождавшись, когда она переступит порог, произнес:

— Не то чтобы я не рад тебя видеть, Малена, — пригубил бокал и, не отводя глаз, продолжил, — но сейчас не лучшее время для гостей…

Внешне она оставалась спокойной, но этот налет невозмутимости может демонстрировать кому-то другому — я слишком хорошо знал и ее характер, и темперамент.

— Андрей, я так соскучилась. Ты мог бы устроить мне и более радушный прием. В прошлый раз ушел по-английски… — она приблизилась вплотную и провела пальцами по рубашке, расстегивая верхнюю пуговицу, и заискивающе продолжила, — не верю, что ты растерял все свои манеры…

Я перехватил ее руку, не глядя поставил бокал на стоящий у входа комод и притянул за талию.

— Ты же хорошо знаешь мои приоритеты, Малена. А твои я знаю еще лучше. И даже то, что под твоим пальто нет одежды, — потянул за пояс, после чего он упал, а полы пальто разошлись, обнажая голую грудь, — не значит, что я поверю в твои сказки…

Прижал ее к стене, и, притрагиваясь губами к мочке уха, медленно и спокойно продолжил:

— Или ты хочешь сказать, что прилетела сюда только для того, чтобы сейчас постонать подо мной?

Она дрогнула, выгибая спину, ее тело в одну секунду покрылось мурашками, а из груди вырвался стон. Глаза с поволокой сверкали похотливым предчувствием, а полные губы, по которым она прошлась влажным языком, казались еще более пухлыми. Сквозь ткань рубашки я ощутил, как она трется об меня твердыми напряженными сосками, бесстыдно расставляя ноги шире, изнывая и предлагая взять то, что мне так настойчиво преподносят. Посмотрев мне в глаза затуманенным взглядом, с придыханием, затягивая каждое слово, прошептала:

— Андрей, какой же ты все таки мерзавец. Стонать под тобой — одна из моих слабостей. Воспользуйся ею… прямо сейчас…

Я провел пальцами по внутренней стороне бедра. Медленно… наблюдая, как она теряет самообладание. Закрыла глаза, наслаждаясь прикосновениями, подрагивая от нетерпения. Ее грудь вздымалась от глубокого дыхания, руки впились в мою спину, она покусывала губы и, казалось, вот-вот взорвется от возбуждения, к которому уже начало примешиваться раздражение.

— Хватит издеваться, черт тебя возьми. Я не могу больше…

Смотрел на нее и понимал, что внутри — тишина. Тело реагировало автоматически, голые инстинкты, природные рефлексы, но в душе чувство полного безразличия. Как с красивой дорогой машиной. Она вызывает восторг и восхищение, когда впервые садишься за руль, ощущения ее мощи и шика захватывают дух, плавный ход и скорость, с которой рассекаешь воздух, окрыляет, заставляя содрогаться от выброса адреналина. Но спустя время ты просто привыкаешь, дизайн и кожаный салон становятся привычными для глаз, а идеальная управляемость и надежность воспринимаются как должное. Она комфортна, она всегда под рукой, но это всего лишь машина, и в случае чего ты просто идешь в салон и, выписывая чек, получаешь новую.

Я прикоснулся пальцами к кружеву ее трусиков, которые уже давно пропитались влагой, и начал дразнить сквозь ткань клитор, еще больше распаляя желание. Она двигалась навстречу, терлась о мои пальцы, ее стоны становились смелее, а лицо вспыхнуло от накатившего возбуждения.

— Малена, ты самая похотливая сучка из всех тех, кто был в моей постели… — отодвинул ткань и резко ворвался в нее пальцами. Она закинула ногу мне на бедро, чтобы раскрыться еще больше, а я, подхватив ее под ягодицы, приподнял, продолжая наращивать темп.

— Течешь от одной мысли о том, что я буду тебя иметь, — чувствовал, что с каждым словом она заводится еще больше, виляя бедрами, сжимая ткань моей сорочки в кулаках и впиваясь в кожу ногтями, — жестко… где и когда захочу… драть, как последнюю потаскуху.

— Черт, Андрей, да. Не останавливайся.

Я продолжал вдалбливаться в ее тело. Глубоко, причиняя боль, то ускоряясь, то, когда она уже готова была взорваться, внезапно останавливаясь.

— А теперь покажи мне, Малена, как ты умеешь просить…

В ее глазах — вспышка ярости, неприкрытой и злобной, но желание получить разрядку взяло верх. Она знала, что сейчас я ставлю ее на место: за то, что приехала без приглашения, за то, что посмела чего-то требовать. Именно так зарождаются женские иллюзии о каком-то особом праве, и им предстояло разбиться вдребезги здесь и сейчас.

— Андрей, я умоляю тебя… Просто дай мне кончить…

Врываясь в горячее лоно, ощущал, как начинает дрожать ее тело, перехватывает дыхание, а стон переходит в крик. Она в таком же безудержном темпе насаживалась на мои пальцы, выкрикивая мое имя, умоляя не останавливаться, на лбу выступили капли пота, волосы спутались, а губы опухли. Я видел, что еще несколько мгновений, и она будет сотрясаться в волнах оргазма. Малена отдернула руку от моего плеча, чтобы опереться ею о стену, и случайно задела стакан и клатч, которые были на комоде. Бокал разбился вребезги, звон стекла заставил повернуть голову, и краем глаза я заметил то, что выпало из ее сумочки.

На полу хаотичным веером рассыпались фото, в первый миг я не рассмотрел, что на них изображено, но когда увидел улыбающиеся лица Карины и Лены, на секунду замер. Перед глазами завертелась бешеная карусель, казалось, окружающие меня предметы завертелись, мелькали перед глазами, закручиваясь в огромную воронку, теряли свои очертания, сливаясь в одно пятно. Я выдернул пальцы, наплевав на уже начавшиеся судороги ее оргазма. Она широко распахнула глаза и яростно крикнула:

— Ты что творишь, бл… — запнулась на полуслове, осознавая, что нужно остановиться, и, метнув взгляд на пол, замерла. По лицу пробежала тень страха, но Малена быстро с ним совладала. Вздернула подбородок, сжала губы и, встряхнув головой, поправляя безнадежно испорченную прическу, зашипела:

— И ты, бросив все дела, помчался за какой-то деревенской шлюхой? Плевать она на тебя хотела. Рыцарь выискался…

— Закрой рот, если не хочешь, чтобы тебя вывезли отсюда с переломанной шеей. Я ясно выразился? Не слышу, — обхватил пальцами ее шею и сжал, перекрывая доступ кислорода. Она закивала головой и когда я отпустил ее, закашлялась. — Шлюхой всю свою жизнь была ты, Малена, хоть и очень дорогой. Какого хера ты прилетела?

— Ты конченый псих, не приближайся ко мне, ясно? Иначе я вызову милицию? Вообще с катушек съехал.

— Только что ты умоляла трахать тебя как последнюю шлюху, и тебя не смущало, что я мог порвать тебя на части. Хуже обиженной женщины может быть только неудовлетворенная, да, Малена? Итак, ближе к делу? Что ты здесь забыла?

— Ты вообще понимаешь, во что ты вляпался? Или ты забыл, кто мои дед и отец? Думаешь, тебе все это сойдет с рук?

— Что именно? То, что ты так и не смогла затянуть меня к алтарю? Все, что мне было нужно от твоей семейки, я получил и без этого. Я никогда не давал тебе никаких обещаний и не просил виснуть на мне, создавая иллюзию любви до гроба. Очнись, Малена, и посмотри правде в глаза. Ты не была мне нужна, я просто позволял тебе быть рядом. Разницу улавливаешь? И чем быстрее ты это поймешь, тем лучше.

— Какой же ты подонок, Воронов. Ты ответишь за все. И за те миллионы, которые теряет сейчас наша семья, и за то, что смешал меня с грязью. Клянусь, ты пожалеешь.

Резкими движениями запахнула пальто, завязала в тугой узел пояс, руки подрагивали от обиды и злости, в глазах застыли слезы унижения и решимость отомстить. Быстрым шагом направилась к выходу и со всей силы хлопнула дверью.

* * *

Я собрал все фото, которые лежали на полу. В сотый раз за эти дни я пересматривал их снова и снова, и каждый раз словно видел впервые. Замечал новые детали, жадно пытаясь уловить каждую мелочь, так, будто я мог быть частью этой жизни.

И каждый раз, когда я думал об этом, голову обручем стягивали чувства вины, ярости и злости. Вершинами этого треугольника были я, Лена и отец. Прошло больше десяти лет, но перед глазами стоит четкая картинка, настолько ясная, что из памяти не стерлась ни одна деталь. Будто только вчера я пришел домой и нашел эту злосчастную записку. Клочок бумаги, который разрушил наши жизни. Несколько строчек, пропитанных враньем и ложью, которые навсегда исковеркали наши судьбы. Пустые шкафы, ни одной ее вещи, даже шампуня с ароматом мяты, который я просил ее сменить. Словно весь год, который мы провели вместе, был просто сном. Тишина, которая разъедала мой покой своим отчаянным безмолвием. И один вопрос, который набатом звучал в голове — Где она?

На тумбочке возле нашей кровати я нашел записку, в которой аккуратным почерком было выведено всего несколько строк:

"Андрей, прости, но лучше это произойдет сейчас. Я больше не хочу тебя обманывать, я ухожу. Прости за все и будь счастлив. Лена…"

Я перечитывал ее десятки раз, как идиот, пытаясь найти хоть какое-то объяснение, намек, перебирая в мыслях события последних дней и недель. Лихорадочно вспоминая, о чем мы говорили и с кем общались. Что могло произойти? Мне казалось, что это какой-то дурацкий розыгрыш, человек может притворятся неделю, месяц, но не год. Не долбаные сотни дней, когда проводишь вместе сутки напролет, видишь, что вызывает улыбку, знаешь, какое слово может причинить боль и что заставляет плакать, пока никто не видит. Это не может быть правдой. НЕТ. Я не верю. Мне просто нужно собраться и подумать, куда она могла пойти и что заставило ее написать эту ложь.

Я обзвонил всех ее подружек, поднял на уши весь университет, в котором она училась — от декана до консьержа в общежитии, нашел ее тетку, которая, как оказалась, вообще больше не жила в своей деревне, где какие-то уроды сожгли ее дом, а уехала к родственникам. Она причитала мне вслед и говорила, что так и знала, что ничего, кроме позора, от этой вертихвостки не дождется.

Каждый день начинался с призрачных надежд, которые лопались как пузыри, уступая место новым. Извечная борьба со смирением. Смириться — значит отказаться, признать поражение, остановиться и принять решение о новой жизни. Без нее. А я не хотел… Именно потому с одержимой настойчивостью искал, не останавливался, напивался, чтобы хотя бы на несколько часов забыться и провалиться в сон, проснуться и опять искать.

Через пару недель я походил на жалкое подобие себя прежнего. Небритый, с отросшими волосами, мятой одеждой и горящими безумием глазами. Костяшки моих рук были разбиты, покрылись корочкой, мне было не важно, в какую потасовку ввязываться — хотелось просто выплеснуть свою ярость от того, насколько бессильным я оказался.

В один из вечеров я сидел в баре с пацанами и увидел за соседним столиком южнопортовых с их главарем Шамилем. Его отец, как и мой, криминальный авторитет. Чеченская братва по численности немного меньше, чем наша, но эти головорезы смогли закрепиться на своей территории и между нами существовало негласное перемирие. Я медленно напивался, как всегда, капля за каплей наполняясь злостью и раздражением. Еще один гребаный день… который, как и вчерашний и позавчерашний, закончился ничем. Что за херня в конце концов? Она не могла просто взять и исчезнуть. Без следа, без единой зацепки. Я дошел до того, что наступил себе на горло и, перешагнув через гордость, обратился к ментовскому мудаку, который возле нее ошивался, чтобы подключил свои каналы. Но… ничего. Пусто. Никаких результатов.

К моему столику подошел Шамиль. Он был бухим, и я не знаю, какого хера он решил меня зацепить, но ему не стоило этого делать.

— Граф, посмотри на себя. Ты, бл***, как лох. На бомжа стал похож. Шлюху свою ищешь, а она все это время ноги раздвигает перед всеми, кто попросит. Не позорься, и отца своего не позорь — он один из немногих, кого я в этой жизни уважаю.

Каждое его слово — как удар хлыстом по израненной коже, покрытой ранами и волдырями, которые раздираешь каждую ночь, и на утро они вновь покрываются коркой. Меня захлестнула такая волна ненависти и злобы, что, казалось, я просто задохнусь. Потому что воздуха не стало, я дышал яростью, которая душила, вызывая тошнотворные позывы, и спазмами сжимала горло. У меня в кармане был кастет и я в одну секунду надел его на пальцы и резко заехал Шамилю по носу. Раздался хруст и его лицо моментально залило кровью. Пацаны вскочили, началась драка, я знал, что хозяин заведения уже позвонил в милицию и скоро здесь будут менты. В случае перестрелки они бы не сунулись, а приехали вместе со скорой, чтобы забрать трупы.

Я смотрел, как Шамиль схватил себя за нос, он пытался размахивать руками и что-то кричать, а мне нравилось видеть его боль. Да, тварь, вот так. Еще один удар по тому же месту, затем выше, в бровь, рассекая кожу до кости. Теперь он вынужден был жмурить глаза, так как кровь заливала и их. Еще один удар. Сильно. Четко. Как боксер, выбирая определенную точку на груше, колотит ее кулаками, отрабатывая мощность, тяжесть и цельность удара. Превращая лицо в кровавое месиво. Потом я отчетливо вспоминал эти удары, прокручивал их в голове, а тогда просто бил. За боль, за то, что ты, твою мать, посмел ткнуть меня носом в мою беспомощность. Захлебывайся кровью, это будет последнее, что ты запомнишь в своей никчемной жизни. Он рухнул на пол, а я остервенело продолжал наносить по нему удары. Хотел стереть с его лица эту самодовльную ухмылку, вырвать язык и выбросить на помойку его тело, как старый мешок с хламом.

— Граф, хорош. Он уже не жилец. Валим отсюда, ментов вызвали уже…

Пацаны еле оттянули меня от того, что осталось от Шамиля. Кровь кипела, я порывался вернуться, но они крепко держали меня за руки и усадили в машину.

Я слышал их разговоры, но до сознания доносились только обрывки фраз. С каждой минутой, приходя в себя, я начинал понимать, во что все это может вылиться.

— Пи***ц, чеченцы это так не оставят. Бошки начнут херачить уже ночью. Мы там всех порешили, но это не поможет. Бл***, мы реально попали.

Я закрыл глаза и мне казалось, что я лечу в пропасть. Я, бл***, нихера не вынес из того раза. Я опять подвел их под раздачу. Понятно, что в Робин Гудов тут никто не играл, под пулями ходили все, но я сегодня собственными руками развязал войну. Резня, которая предстоит в ближайшие недели, зальет кровью весь город, и они будут правы. Остановить это безумие смогут только на сходке, и то отцу придерся пойти на устпуки, если он вообще захочет во все это ввязываться.

К моменту, когда мы доехали до места, где обычно залегали на дно, меня уже ждали люди отца. Нихрена себе разведка. Я даже не пытался ерепениться, понимал, что за свой бок придется ответить, поэтому молча сел в машину и, честно говоря, понятия не имел, каким будет исход.

Я осознавал, насколько сложный разговор предстоит, вернее, насколько трудно мне будет принять правду, которую швырнут мне в лицо. Отец сидел в своем кабинете — невозмутимый как статуя, которой не страшны ни дождь, ни снег, ни ветер — приди на это место хоть через месяц, хоть через десять лет, она будет стоять, как и стояла, и ни одна ее черта не станет другой.

— Ну что, сынок, опять наломал дров? Место встречи изменить нельзя? Папа будет решать вопросы…

— Отец, не надо тыкать меня мордой в дерьмо, я и сам знаю, что облажался. Собрался злорадствовать? И так тошно…

— Тошно ему… Не ной, а слушай. Мозги включать надо, прежде чем кулаками махать. Чеченцы уже на улицах и они валят всех без разбора. Ты, бл***, понимаешь, что развязал им руки? Они хер успокоятся, пока твоя голова не украсит кабинет Чечена.

— Я сам к нему пойду, я лучше сдохну, чем дам тебе всю жизнь меня парафинить.

— Пасть закрой, щенок. Ты будешь делать то, что я скажу. Жить не умеешь — слушай старших. Через два часа ты уберешься нахрен из этой страны. И я не знаю, когда ты сможешь вернуться. Никакого шмотья не бери, только паспорт, сейчас принесут документы на чужое имя и ты для всех исчезнешь.

— Я никуда не полечу, — на секунду запнулся, но решительно продолжил, — пока я не найду Лену, из России я не двинусь.

— Ты что, вообще охренел, твою мать. Какая Лена? Все мозги в яйца утекли? Оно и видно. Ты, бл***, замочил Шамиля, ты под раздачу подвел всю нашу братву. Какая Лена?

— Послушай, папа. Клянусь, я больше никогда в жизни не попрошу тебя ни о чем. Клянусь памятью мамы, никогда. Но помоги мне. В последний раз. Увидел, что отец задумался. Отвернулся от меня, начал мерить шагами комнату, прищурив глаза и потирая пальцы.

— Андрей, я в тебе настолько разочарован сейчас. Ты просто похерил все мои надежды, и мне хочется послать тебя ко всем чертям. Но ты мой сын… И я помогу. Но это последний раз. Я отыщу твою, бл***, Лену, откуда она только взялась, и через пару недель она прилетит к тебе.

— Нет. Без нее я не улечу… Или мы летим вместе, или я остаюсь.

— Андрей, твою мать. Хватит сопли жевать и биться в истерике. Если ты не уберешься из страны сейчас — некому будет Лену искать. Ты подставишь под удар вас обоих. Я ее найду и тайком отправлю к тебе. Это мое последнее слово. Не согласен — вали, нахрен, отсюда и разгребай свои проблемы сам.

Чувствовал, как все внутренности стянуло в узел, меня разрывала борьба. Я понимал всю правильность его слов, но я не мог просто улететь. Это означало, что я сдаюсь. Отказываюсь. Спасаю свою шкуру. Звонок на сотовый отца вывел из оцепенения. Он ответил и я прислушался к разговору.

— Я знаю, Афган, да, все знаю. Ну, значит, ждем гостей.

С этими словами он нажал отбой и, глядя мне прямо в глаза, сказал:

— Наша дача сгорела дотла. Пожар на нефтебазе еле удалилось потушить. Сколько еще времени будем тратить на треп, сынок?

Я все понял. Почувствовал себя неуравновешенным сосунком, который из-за своих эмоций подставил стольких людей. Я поднялся в свою комнату, переоделся, и, сунув в карман бархатную коробочку с кольцом, вернулся в кабинет отца. Там меня ждали новый паспорт и билеты. Я вышел из дома, не оглядываясь, оставляя позади ворох нерешенных проблем и заново вспыхнувших надежд. Ушел, чтобы покинуть эту страну на тринадцать лет.