Глава 10. Савелий (Ворон)

Всегда помни, что толпа, рукоплещущая твоей коронации — та же толпа, которая будет рукоплескать твоему обезглавливанию. Люди любят шоу. 

(с) Терри Пратчетт

— Ворон, позже расскажу. Пусть приступ стихнет.

— Подыхать пока не собираюсь. Давай, не тяни.

Афган смотрел, как худенькая светловолосая женщина в белом халате закатала рукав рубашки Савелия чуть выше локтя и перетянула жгутом. Фаина, дочь старого друга Ворона. Сирота. Сава вырастил ее вместе с Андреем, как родную. Говорит, задолжал Медведю много, а долги надо возвращать. Медведь мертв, значит, вернет его дочери. Фаина считалась членом семьи. Сава купил ей клинику, и та очень часто проводила там операции, которые нельзя было проводить в обычных городских. Операции, которые нигде не фиксировались, лечение, которое тщательно скрывалось. Выезжала по вызову после перестрелок и поножовщин. Талантливая. Умненькая. Ручки золотые. Пожалуй, лучший молодой хирург области, не оценили ее по достоинству в своем кругу, но она прекрасно обошлась и без общественного признания. В свои тридцать пять многого добилась без протекций Ворона. Клинику с нуля подняла на европейский уровень, к ней приезжали даже из-за границы. Ей бы и не нужны были деньги и связи Ворона, но Фаина лечила всех, и тех, у кого этих денег не было. Всегда говорила, что ее цель не в этом. Клятва Гиппократа самая священная в мире, который полон жестокости и детской смертности. Поэтому Ворон спонсировал ее благотворительность, и она не отказывалась. Хорошая девочка. Несчастная, со своей личной трагедией, одинокая, но хорошая. Афган и сам любил ее.

— Не сейчас с рассказами. Тебе нельзя нервничать, — Фаина набрала в шприц лекарство и, подняв его вверх, пустила несколько капель в воздух. Сава улыбнулся. Мягко, особенно. Он всегда на нее так смотрел, как на солнышко. Говорил, что не было у него дочери, а жизнь иначе распорядилась.

— Командуешь стариком, девочка?

— Нет, забочусь о тебе.

— Давай, дочка, коли быстрее. Никак не привыкну к иголкам этим.

Храбрится Ворон, старается держаться, а сам синий весь — и губы, и кожа. Проклятая болячка таки начала прогрессировать.

С сыном, видать, поскандалил. Вырос пацан, вышел из-под контроля и хватка отцовская, волчья. Он сам еще об этом не знает, а Афгану со стороны виднее, он Саву с самых истоков помнит. Если Ворон не смягчится, найдет коса на камень. Пацан в сторону отойдет, такие, как он, под кем-то ходить не станут, а это крах. Андрей сможет достойно продолжить дело Ворона и заставит себя уважать, но кто будет воспринимать всерьез государство, в котором идет гражданская война? Сила в единстве, а не в желании перетащить одеяло. Ворон хоть и умный, но не понимает, что мальчик вырос и щенячьей порции ему мало. Пора допустить к общей кормушке, а то и во главе поставить.

Ворону плохо еще по дороге стало, из машины вынесли ребята, сам идти не смог, уложили в кабинете на диване, пооткрывали окна. В помещении теперь стоял церковный холод, а тот все равно испариной покрывался. Пахло лекарствами и спиртом. Рассказывать сейчас о разборках с азиатами и про расстрел семьи Толяна не самое удачное время, но Ворон должен знать и отреагировать.

Игла беспрепятственно вошла в вену, начальник охраны бросил взгляд на Саву, тот прикрыл глаза. Конечности опять скрутило судорогой, и он стиснул челюсти. Фаина положила пустой шприц на тумбочку и закрутила бутылку со спиртом, поглядывая на Саву, растирая его сведенные спазмами пальцы, а Афган покачал головой:

— Плохи твои дела, Ворон. Долго скрывать хворь не получится. Скоро слухи пойдут.

— Особо болтливым языки поотрезаю, — глухо простонал Савелий и болезненно поморщился.

— Дело не в языках, Сава, а в том, что похудел ты, осунулся, одышка и приступы зачастили. На препаратах долго не продержишься, скоро в кресло инвалидное пересядешь. И ты, и я знаем об этом.

Ворон приоткрыл глаза.

— Как пересяду, тогда и позлорадствуют, а пока что рассказывай, что там стряслось. Помоги подняться.

Афган поправил подушку и приподнял друга под руки, устраивая поудобнее на диване. Савелий весь дрожал и истекал потом, Афгану это не нравилось. Судорога не отпускала, он с тревогой посмотрел на Фаину.

— Полегчает минут через десять, — та ободряюще улыбнулась Афгану и повернулась к Саве. — Тебе бы покой и отдых. Нельзя вот так…

Фаина смахнула платком пот со лба Ворона, а Сава сжал руку молодой женщины за запястье.

— Покой нам только снится. Спасибо, моя девочка. Ты когда в гости приедешь, порадуешь?

— Клиника расширяется, не успеваю я. Ремонт затеяли, достраиваемся. У меня люди все в одном крыле толпятся. Мест нет. Лабораторию переносим.

— Бюджетников вытолкай и место появится.

— А куда я их? У них ни копейки, ты же знаешь, в областных и городских помрут они. Все равно платить надо. А у меня детки с черепно-мозговыми, с переломами. Как я их на улицу?

— Добрая душа. Солнышко наше, — Савелий снова улыбнулся. Видно было, что блажью считает, но не перечит и восхищается.

— В следующие выходные — ничего даже слышать не хочу.

— А в следующие обязательно. Детское откроем как раз, и я к тебе на неделю приеду.

Фаина поправила выбившуюся из узла на затылке прядь русых волос. Ее светло-серые глаза сосредоточено рассматривали пациента, пока тот пытался согнуть и разогнуть пальцы.

— Обещаешь?

— Обещаю. Мне пора, — наклонилась, поцеловала Савелия в висок, — я оставила лекарство, но там по предписанию. Сегодня постельный режим. Через два дня ко мне приезжай — анализы нужно сдать. И никакой нервотрепки, и никакого коньяка, — пригрозила пальцем, — я проверю.

Она попрощалась с Афганом и, снимая на ходу белый халат, пошла к двери.

— Ей бы мужа хорошего и детишек, а она, чертов фанатик, больницей своей занята.

— Каждому свое, Сава. Она этим живет. Сам знаешь… она уже пробовала и мужа, и детишек.

Ворон наконец-то согнул и разогнул пальцы рук. Удовлетворенно закряхтел и сел на диване, нащупал ногами тапки.

— Плесни-ка мне любимого "армянского" пятизвездочного.

Афган подошел к бару, достал бутылку конька. Налил в бокалы совсем немного и протянул один Ворону.

— Тебе бы не мешало повременить. Слышал, что Фая сказала?

— Кто не курит и не пьет — тот здоровеньким помрет, а это, мать вашу, обидно. Сольешь меня ей — уволю.

— Я сам на пенсию уйду.

— Я тебе уйду. Так что там? Давай, хватит тянуть.

— Азиаты подтягиваются, Ахмед три дня назад приехал с головорезами своими. Я пробил — там вроде секс-трафик налаживают. Насчет дури пока тихо, но сам знаешь, он дело Камрана продолжит — это их семейный бизнес. Царь им там малину подпортил основательно, но они уже оклемались, видать. Скоро каналы начнут пробивать, если уже не начали.

— Царя не Ахмед замочил. Это кто-то из своих. Хотя эта тварь хитрая, мстительная, может, и замешан. Душно-то как.

— Все окна открыты, на улице плюс пять. Хреново тебе, Ворон. Пора с сыном не в строгого воспитателя играть, а серьезно разговаривать.

Ворон криво усмехнулся:

— Думаешь, в ящик сыграю и трон не передам наследнику?

— Думаю, что на трон посадить кого угодно можно, а заставить уважать — это уже другое дело. Заслужить надо. Ты его за бортом держишь в спасательном жилете, а пацан плавать умеет. Соображаешь, Ворон?

— Не дурак. Соображаю, — Савелий опустил рукав рубашки, — он про дочь узнал. Ощерился. Скалится.

— Это такая иголка, которую в стоге сена не спрячешь. Рано или поздно узнал бы.

— Ничего, перебесится.

— У нас нет времени на "перебесится". Семью Толяна замочили вчера ночью, Ворон. Всех порешили. Жену изнасиловали, голову отрезали и детей обезглавили. Распотрошили, как свиней на бойне.

Савелий сжал кулаки с такой силой, что хрустнули кости.

— Твою мать. Кто?

— Сараевские. Мы недавно их барыг слили. На нашей территории ошивались, наркоту по школам распихивали. Теперь червей кормят на свалке за городом. Видать, Михай решил яйцами тряхнуть и, типа, отомстить.

— Живодеры хреновы. Оборзел Михай, страх потерял. Будем кастрировать, чтоб не тряс.

— Ответка сейчас нужна, Ворон. Ребята волнуются.

— Знаю. Будет им ответка — такая, что все проблюются.

— Пора Андрея в курс дела вводить и людей с ним знакомить.

— В разборки братвы вмешивать? — Сава залпом осушил бокал.

— Стаей волков можно управлять только если с ними гнилые кости обгладывал и добычу валил. Сам валил и делился со своими. Чистеньких вожаками не выбирают, Ворон. Сам знаешь. Так что решай — или все под твоим контролем, или он с цепи сорвется и в стороне окапываться начнет. Окопы легко могут стать могилами.

Ворон откинулся на спинку дивана и сжал пустой бокал двумя руками.

— Да знаю я все.

Потом повернулся к Афгану.

— Страшно мне, понимаешь? Нет у меня никого больше. Ничего и никого. В этой гребаной проклятой гонке я всегда был одиночкой. Ради него все. Если сына схороню — смысл тогда в чем?

* * *

Савелий Воронов создал свой, личный мир. Четкая иерархия. Жесткая дисциплина. Свод правил, который не обсуждается — только в таком случае ты можешь быть его частью. А второго варианта нет — отсюда не уходят…

Он выбрал для себя путь криминала. Он шел по нему не один десяток лет, шаг за шагом превращая его в крепкий фундамент. Несмотря на свой почти детский возраст, это было осознанное решение. Его личный выбор. Приправлен горечью, отчаянием и невыплаканными слезами по погибшим родителям, которых расстреляли, как скот, у него на глазах. Он оказался один на один с миром, который его ненавидел и поставил на нем позорное клеймо сына врагов народа. Пройдет не так много времени, прежде чем он все реже будет слышать собственное имя, ведь все буду звать его просто Вороном.

Свою личную боль и озлобленность Савелий Воронов выплескивал в преступлениях. Это был его персональный протест. Против той гнилой и протухшей власти, которая возомнила себя палачом. Которая решила, что имеет право делить людей на избранных и второсортных, истребляя последних как жалкое отребье, упиваясь ощущением своего грязного величия.

Он начал с мелких краж. Дальше примкнул к шайке таких же "отрицальщиков" и вместе они промышляли грабежами, аферами, мошенничеством, выбивали долги и развязывали языки. Но он никогда не стал бы тем, кем является сейчас, если бы ограничился опытом уличного хулигана.

Все закончилось так же, как и тысячи других таких же историй — одна из проделок привела его прямо в следственный изолятор, к оперуполномоченному уголовного розыска. Представителю той самой системы, которую он ненавидел до удушливой дрожи и физической тошноты. И когда в ответ на предложение стать "стукачом" следователь Никифоров получил смачный плевок в лицо, Воронов тут же отправился в карцер, услышав вслед: "Я сгною тебя, тварь… Отсюда ты на своих ногах не выйдешь…".

Афган был единственным, кто знал о Вороне все, потому что его работа на Саву исчислялась не только годами, но и количеством дырок в теле, когда прикрывал его собой еще задолго до того, как Ворон стал тем, кем сейчас.

Когда Ворон очнулся, то понял, что его окружает темнота. Он неистово тер глаза, до боли напрягая мышцы и пытаясь увидеть окружающий мир. Но картинка оставалась такой же — черная безграничная темень, окрашена отчаянием и последним выдохом надежды.

Потеря зрения. Никаких прогнозов и полное равнодушие врачей. Кому интересен малолетний выродок? "Оклемался — а дальше не наши проблемы…"

Болезнь — это последствия тех самых времен, когда Саву били кирзовыми сапогами по голове. Долго били, но так и не убили.

А потом был суд. Вернее, его жалкая видимость. И приговор, известный еще до начала всего этого фарса. Пять лет колонии для несовершеннолетних. Вот так ломаются жизни — в маленьких комнатах с обшарпанными стенами. Пара фраз, монотонный голос, скучающий вид и равнодушно-усталое "суд признал обвиняемого виновным".

Савелия волокли по коридору в наручниках, натянув на голову грязный мешок, прямиком в ад. Никому не было дела до того, что заключенный идет, еле держась на ногах, выставляя руки впереди себя, и пытается не потерять равновесия. Он шел молча, не проронив ни слова, все силы направляя на то, чтоб не упасть и не дать ублюдкам еще одной возможности пнуть себя под ребра.

Уважаемый следователь перед выходом на пенсию, решил совершить свой последний акт вендетты — подлый и низкий, так как понимал, что ответного удара ждать не от кого. Последнее упоение властью перед выходом на покой. Когда последующий день станет похож на предыдущий. И каждый из них будет приближать его к старческому маразму и косым взглядам родственников, которые ждут не дождутся его смерти, чтобы начать делить квартиру в спальном районе.

"Зона для малолеток" — это место больных амбиций, юношеского максимализма и особой извращенной жестокости. Потому что лидером становится тот, кто сильнее. Кто-то назовет это законом джунглей, но животные не убивают друг друга ради потехи или самоутверждения, они делают это для того, чтобы выжить.

Здесь же каждое слово, взгляд, жест и даже вздох были направлены на то, чтоб сломать, разрушить, унизить и вывернуть наизнанку. Убить внутри человека то, что все привыкли называть личностью. Из этих стен никто не возвращается прежним.

Стадный инстинкт… никакого сочувствия, жалости или лишних вопросов. Свои неписанные правила, понятия и обряды, которые каждому дают возможность отомстить за перенесенное унижение. Установленные кем-то законы не нарушались, и не будут нарушаться годами, так как позволяют ощущать стабильность — то, что каждый из них потерял навсегда. С того момента, как попал за решетку. Испытание на прочность. Один шанс доказать, что ты не слабак. Без права на ошибку.

Савелий Воронов хоть и не видел, кто стоит за его спиной, но чувствовал угрозу, ощущая затылком дыхание опасности. До нервного покалывания в кончиках пальцев и напряжения, которое сковывало тело и одновременно заставляло подготовиться к удару. Не прошло и минуты, как он, ловко присев и увернувшись от кулака, который со свистом летел в его сторону, резко развернулся и, вытащив из-под воротника заточенный карандаш, воткнул его в невидимого ему противника. Четко. Резко. Со всей силы. Движения отточены, словно после многолетних тренировок.

Через несколько минут его опять тащили в карцер под истошные вопли "вожака" по кличке Слон. Тот корчился от боли, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, что причиняло еще большие мучения, и захлебывался в собственной крови вперемешку с пеной и блевотиной. Безуспешно пытался выдернуть из шеи остро заточенный карандаш, чем вызывал неподдельный ужас в глазах тех, кто до теперешнего момента считал его своим авторитетом. Ни один из сокамерников не пытался помочь, не звал охрану, не проявил беспокойства — просто молчаливое наблюдение за тем, как корчится и подыхает тот, кого всегда считали сильнее себя. И можете не сомневаться, в душе каждый из них улыбался, наслаждаясь садистским триумфом.

Молва о том, что "новенький", даже будучи слепым, нанес Слону настолько точный удар в основание шеи, пробив трехею, разнеслась за считанные минуты. Никто не знал, откуда он появился, но все понимали, что от этого хрупкого на вид, но необычайно хваткого звереныша, лучше держаться подальше.

Прошло не так много времени, и Ворон со своим врожденным чутьем ситуации, выносливостью и бесстрашием сплотил возле себя других заключенных. Он с первой секунды показал, что пришел диктовать собственные правила, и это не обсуждается.

А через несколько недель к нему вернулось зрение. Правда, сообщать об этом он не торопился. Когда другие уверены, что ты слеп и не способен за ними наблюдать, ты можешь увидеть намного больше.

Через пять лет на свободу вышел вышколенный матерый манипулятор, который не только научился блестяще вести людей за собой, но и имел четкий план действий и большие амбиции. Он перешел на следующий уровень, урывая и выгрызая зубами свое место, насаждая и расширяя влияние, устанавливал собственные правила и прогибал под себя других.

И с каждым поступком, который все больше отдалял его от границ закона, Ворон испытывал настоящий кайф, покрывая воображаемыми ударами вчерашних убийц, которые сегодня мнили себя борцами за справедливость.

Сейчас Ворон планировал вывести свое дело на совсем иные масштабы, на Запад и в Европу. Все больше отдавая предпочтение легальному бизнесу. В этом ему могла немало поспособствовать семья Маранцо и брак Андрея с Маленой. На него он сделал немалые ставки еще когда только отправил сына в Нью-Йорк. Уже тогда Марио Моранцо был деловым партнером Ворона.

Америка стала пристанищем не только для итальянцев благодаря принятому конгрессом закону о политической иммиграции. Правительство не подозревало, что открыло самый настоящий ящик Пандоры. И если в случае с Коза Нострой, которая действовала согласно установленному порядку, федералы понимали, чего ожидать и как действовать, то с холодными, и вместе с тем нелогичными русскими, которые ставят личные интересы выше интересов организации, разводили руками.

Члены русской мафии вели себя нагло, бесстрашно, так, словно каждый их вздох может быть последним. И поэтому, пока ты жив, нужно урвать побольше. Они занимались самыми рискованными и грязными делами, расширяли свое влияние и насаждали свои законы. Наркотики, секс-трафик, оружие, грабеж, торговля ворованными драгоценностями, нелегальная миграция, и, конечно же, аферы — вот источники самых быстрых миллиардов.

Но времена меняются, каждый период ставит перед обществом свои условия. Тот, кто действует старыми методами, не только выпадает из обоймы, но и оказывается с пулей во лбу, которую выпустят вчерашние соратники. Укрепив свои позиции и "заработав" достаточное количество средств, умные и предприимчивые "коммерсанты" задумались над тем, как не только приумножать свои капиталы, но и защитить их, переведя в ранг "законных". Именно с этого начался процесс отмывания денег.

Когда вчерашний убийца становится уважаемым бизнесменом, совладельцем корпорации, и привычный спортивный костюм меняет на смокинг и бабочку, обзаводится марионеточными сенаторами и лоббирует личные интересы на уровне правительства.

Каждый лицемерит на своем месте. Особенно те, кто с пеной у рта, сажая голос, требуют переломить хребет мафиозной структуре, а вечером, получив премию или надбавку к зарплате, спускает ее в нелегальной букмекерской конторе. Не нужно придумывать колесо, достаточно усвоить основной закон рынка: спрос рождает предложение.

Поэтому связь сына российского авторитета и внучки итальянского дона была весьма перспективной, логичной и взаимовыгодной. Со временем журналисты и папарацци устроили настоящую охоту на пару Малены Маранцо и Андрея Воронова, с дня на день ожидая, когда пара объявит о своей помолвке.

А тогда картину портила только эта провинциалочка, которую поначалу никто не принял всерьез и на которой Андрей вдруг решил жениться вместо поездки в Нью-Йорк. Ворон привык решать проблемы слаженно и быстро. В этом мире купить можно всех и вся, вопрос в цене, и у каждого она своя. У кого-то это количество нулей в пачке банкнот в конверте, а у кого-то любимая жена, ребенок, собака, птичка. Главное знать, что именно можно купить. Провинциалочка была до оскомины предсказуема и проста. Савелий быстро избавился от нее и забыл о ней, как о неприятном недоразумении с довеском, которому обеспечил безбедное существование. Кроме того, он был уверен, что довесок не от Андрея, а потому и спокоен. Провинциалочка шашни крутила с ментом одним. А может, и не только с ним. Ушлые они все. Ради столичной прописки на все готовы. Хотела прописку — получила. Ворон ей все оформил, как положено, ну и припугнул, разумеется.

И вот сейчас, спустя тринадцать лет, оказывается, что довесок — все же родная внучка Савелия… а значит, сын все же прав.