Глава 9. Андрей (Граф)

Случайности не существует — все на этом свете либо испытание, либо наказание, либо награда, либо предвестие. 

(с) Вольтер

Воспоминания

Полчаса назад я закончил тренировку в спортзале и сейчас, закинув сумку на заднее сидение, нажал на педаль газа и плавно двинулся с места. Запиликал сотовый, и я, убавив громкость на магнитоле, ответил.

— Да, Монгол…

— Граф, ты еще в качалке?

— Нет, вышел уже. А что случилось?

— Заскочи на хату на Королева, есть базар. Не по телефону.

Я нажал отбой и опять прибавил звук. Эта привычка осталась со мной навсегда. Мне всегда нравились скорость, дорога и музыка. Тогда их сочетание дарило ощущение свободы, а со временем — видимого покоя и сосредоточенности, когда нужно прогнать из головы лишние мысли.

Подъехав к перекрестку, свернул в переулок. На Королева находилась одна из квартир, в которой собиралась наши. Перешагнув порог, кивнул парням, сказав позвать Монгола. Какого черта ему понадобилось, понятия не имел, но задерживаться здесь я не собирался, так как были встречи поважнее. Весь этот фестиваль из сигаретного дыма, шума, блатных разговоров, разборок и драк, которые чаще всего разбавляли женский хохот и море алкоголя, сейчас меня не интересовал. Каждый из тех, кто находился здесь, сегодня-завтра закончит свою жизнь в канаве или на помойке с простреленной башкой: пушечное мясо, которое живет иллюзией ширпотребных боевиков. Пусть недолго, но красиво…

Я же давно осознал ценность холодного расчета и не затуманенного никакой дрянью рассудка. Расслабляться можно только там, где чувствуешь себя в безопасности, а это понятие уже стало относительным. Как и доверие.

Если бы я прошел вглубь, то так и не услышал бы за соседней дверью низкий смех, который прерывался звуками ударов. Здесь таким мало кого удивишь — чего можно ожидать от сборища молодых пацанов, которым подарили иллюзию, что они решают важные вопросы, выдали оружие и приправили все это травкой или выпивкой. В любой другой момент я бы даже не обратил на это внимания, но в тот раз я почему-то не мог просто развернуться и уйти. И спустя время понял, в чем была причина… Что стало тогда зацепкой. Это плач. Не стон, не крик, и не ругательства, а именно плач — надрывный и надсадный, так воют в отчаянии те, кто теряет последнюю надежду.

Так не могут вести себя ни отморозки, с которыми я имел дело, ни шлюхи, которые обычно здесь ошивались. Последние или, отрабатывая, имитировали дикие вопли страсти, или же молча терпели. Внутри, где-то очень глубоко, больно кольнуло. Такой плач я слышал много лет назад.

— Что за херня там происходит, Монгол?

— Вован и Добер решили отыметь какую-то девку. А ты что, хочешь присоединиться? Вроде не по этим делам. Или Графам тоже хочется грязной любви, а?

Я схватил его за ворот куртки, и, дернув на себя, проорал в лицо:

— Следи, бл***, за базаром, придурок. Все мозги уже про***али… — отшвырнул его от себя, впечатав в стену, и выбил ногой дверь.

В глаза ударил свет, который заставил вначале резко зажмуриться. Через несколько секунд я, окинув взглядом комнату, заметил на полу женскую сумку с разорванным ремешком, из которой рассыпались какие-то безделушки, перевернутую прикроватную тумбочку, пару пустых бутылок и скомканное пальто, которое свисало со спинки железной кровати. На заляпанном матрасе лежала девушка. Очень хрупкая, запястья настолько тонкие, что Добер удерживал их пальцами одной руки. Пряди светлых, мокрых от слез волос прилипли к юному, по-детски наивному лицу. Совсем девчонка. Не из тех, кто приходят сюда, чтоб отрываться. Мне хватило всего секунды, чтобы понять это. Вместо сотни слов — ее взгляд. В нем читалось то самое недоумение вперемешку с ужасом, когда ты не осознаешь и не веришь, что все это происходит на самом деле. Кажется, что это чья-то злая и жестокая шутка, что сейчас, в одно мгновение, ты просто проснешься, и все окажется ночным кошмаром. Белую кожу ярким контрастом оттеняли синяки и ссадины, из носа струйкой стекала кровь, а глаза… они были настолько опухшими от слез, что, казалось, ей больно даже от того, что она пытается изредка их открывать.

Вован — бритоголовый низкорослый отморозок, его сломанные уши и шрамы, которые прорезали всю голову и лицо, вызывали отвращения даже у пацанов — цепко держал ее ноги коленями. Он резко рванул юбку вверх, задирая ее на талию, причмокивая и скалясь в довольной ухмылке:

— Добер, а Черт нам круто подсуетил, товар уже распакованным доставил, хотя я бы и сам кайфанул и порвал на ней все… — с этими словами он резко раздвинул ей колени и провел пальцами по внутренней стороне бедра, — ну что, сучка, пришило время развлечься…

Она дернулась, выгибая спину, пытаясь свести ноги и, вырвав связанные запястья из руки Добера, инстинктивно прижала их к обнаженной груди. Сотрясаясь от рыданий, проваливаясь в панику и, задыхаясь от слез, начала умолять:

— Пожалуйста, не надо, я умоляю вас, не надо, только не это…

— Добер, ты слышишь, как эта сука скулит, — скрипучий голос Вована резанул по ушам, — нам понравится… Детка, мы будем нежными, расслабься и получай удовольствие…

— Пожалуйста, отпустите меня, я клянусь, что никому ничего не расскажу.

— Мне надоело это нытье. Вован, заткни ее…

Почувствовал, как к горлу подкатывает ярость. Та самая, не поддающаяся контролю, которого я всегда добивался. И именно в такие моменты ты понимаешь, что, дьявол раздери, но тебя можно чем-то пробить, от чего злость становилась еще сильнее.

— Совсем долбанулись, идиоты? Вы что творите? Отпустите девку, в кабаке за углом сговорчивых дохрена…

От неожиданности они резко повернулись в мои сторону и на секунду замерли. В глазах — испуг. Именно он в считанные моменты пришел на смену непониманию, что за беспредельщик решил им помешать.

— Граф, да не кипятись. Она сама пришла. Нефиг строить из себя целку. Хорошие девочки сюда не попадают… — попытка дать слабый отпор прозвучала жалко, но я понимал, что внутри они оба уже кипят.

— Я, бл***, сказал, оставили девку и умотали отсюда. Или снесу башку нахрен. Монгол — выведи этих идиотов, или будешь драить стены от их мозгов.

Последующие несколько десятков секунд словно растянулись во времени. За такие короткие мгновения можно увидеть, с какой скоростью сменяют друг друга в немой дуэли человеческие эмоции. Моя ярость — их ненависть, моя злость — их гнев, мое раздражение — их возмущение. И, обида, тихая и едкая, что пришлось послушаться, и поджав хвост, сделать, как я сказал.

Какими ущербными ублюдками надо быть, чтобы выбивать секс силой. В их случае лучше смерть, чем зона с такой статьей: там, в разговоре "по понятиям" у них не будет ни пушки, ни денег на откуп, только собственный зад как последняя разменная монета.

Из квартиры ушли все, и сейчас я смотрел на девушку, которая забилась в угол. Она стучала зубами и тряслась в ознобе, руки дрожали, словно ее вышвырнули голышом на мороз. Было в ней что-то такое невесомое, хрупкое, нежное, от чего мне вдруг захотелось рывком прижать ее к себе и долго гладить по тонким светлым волосам, успокаивая.

Она заметила, что я наблюдаю за ней, и готова была вот-вот забиться в истерике. Понятная реакция. Кто знает, кем окажусь я: ее спасителем или еще худшим кошмаром? Она натянула одеяло до самого подбородка, пытаясь, скорее, показать, что ищет защиты, чем прикрыться. Мне и самому было некомфортно, хотелось как можно быстрее со всем этим покончить. Одно дело — говорить с теми, кто понимает язык силы и приказов, а совсем другое — когда от тебя ждут поддержки. В первом случае каждый знает свою роль и даже сценарий, во втором все походит на полную импровизацию.

— Как тебя зовут?

— Ллл… Ллена — она еле справлялась с паникой, — пожалуйста… отпустите меня… я… я обещаю, — по щекам побежали слезы, она размазывала их по лицу, и они смешивались с кровью, которая только начала подсыхать…

— Лена, успокойся. Тебя никто больше не тронет. Иди, умойся, и я отвезу тебя домой… — я сделал шаг вперед и увидел, как она дернулась, позади была стена, но она пыталась еще сильнее вжаться в нее, чтобы отстраниться.

— Я буду молчать… я никому не скажу… Боже… Пожалуйста… Умоляю, отпустите… — она словно не слышала всего того, что я говорил ей, повторяя одно и то же.

Черт возьми. Вот только этого мне сейчас не хватало. Что с ней делать, ума не приложу. Я понимал, что ее нужно встряхнуть, вывести из ступора, в который она погружалась все глубже. Вышел из комнаты и направился на кухню. На столе куча стаканов и окурков, которые вываливались из жестяной банки с надписью "Кофе". В шкафу стояла бутылка виски — странно, как она до сих пор оказалась нетронутой. Сорвал акцизную марку, размышляя о том, откуда у Монгола элитное пойло, обычно они глушили какую-то паленую дрянь, и налил полбокала. Вернулся в комнату и быстрым, уверенным шагом направился к Лене.

Тогда она мне казалась испуганным и несчастным ребенком… я даже представить себе не мог, что спустя несколько часов буду смотреть, как она заплетает волосы в косу и думать о том, насколько красивые и огромные ее голубые глаза, точеные скулы и длинные ресницы, а спустя день, в суете привычных проблем и разборок, мне захочется снова ее увидеть. Бросить все к чертовой матери и поехать к универу. Забрать. Повезти в ресторан. Смотреть, как ест шоколадное пирожное, как улыбается мне и что-то рассказывает, поправляя светлые пряди за ухо, и понимать, что захочу увидеть ее и завтра, и послезавтра.

Я мог получить любую женщину, любую, без преувеличения, а захотел именно эту девочку. До дрожи, до навязчивого голода и ломоты во всем теле. Такую настоящую, не фальшивую, не тронутую гнилью столичной молодежи. Касался ее рук и меня простреливало от навязчивого желания касаться ее везде. Целовал в губы и понимал, что готов душу дьяволу продать, чтобы целовать снова и снова. Увидел впервые, как в наслаждении закатываются ее глаза, услышал, как она всхлипывает и выдыхает со стоном мое имя, почувствовал ее всю губами, пальцами, кожей… и увяз. Влип по самые уши. Я хотел ее рядом. Я хотел ее во всех смыслах этого слова. Двадцать четыре часа в сутки.

* * *

Я понимала, что все мои действия смешны и нелепы, упорно искала стог сена, в котором можно потеряться, но я далеко не иголка и, если будет нужно, то он спалит сено и найдет меня. Сейчас, спустя тринадцать лет, ему это стало нужно. Нам почему-то кажется, что если мы сменим номер телефона, место жительства и даже работу — то мы в безопасности. Пресловутый страус — классика на все времена, нестареющий бренд человеческого идиотизма. Когда-то я поступила именно так. Первое время мне казалось, что это идеальный выход из ситуации. Что никакого другого выхода у меня нет. Да, я сбежала от него, если это можно так назвать, но я так и не сбежала от самой себя.

Я даже надеялась в тайне, что ОН найдет меня и вернет обратно. Я хотела этого так же сильно, как и нашего ребенка. Я еще верила в чудеса. Наивная.

Ведь мой мужчина такой сильный, могущественный, почти Бог или Дьявол. Только я не учла одного — для того, чтобы искать, нужно иметь желание найти, а у Андрея Воронова гордость стояла превыше этих самых желаний, если оно, это желание, вообще у него было, и через время я начала его за это ненавидеть. За то, что живу в шикарной квартире, купленной на деньги его отца, за то, что Карина ходит в частную школу, которая не по карману "простым смертным", а я работаю в престижной редакции и на мой счет каждый месяц "капает" одна и та же сумма на протяжении всех тринадцати лет. Я ненавидела и его, и себя. Меня купили, точнее, мое молчание и обещание не претендовать на кусок империи Вороновых. А я и не собиралась. Я просто его любила. Я так безумно любила, что до сих пор вздрагиваю от этого имени, до сих пор не слушаю музыку, напоминающую о нас, и до сих пор так и не смогла никем его заменить. Я не хотела от них брать ни копейки. Но я взяла. Да, взяла, когда поняла, что никто меня искать не будет, что он уехал, а я, как в дешевом сериале, осталась одна с ребенком на руках. Мне нужно было кормить дочь и думать о ее будущем, а не возвращаться к тетке в деревню с приплодом и позором. Иногда под утро, когда в очередной раз не могла заснуть, несмотря на усталость, я думала о нем… Не проходило и дня, чтоб не думала. Все тринадцать лет. Старалась и не могла его забыть, да и как забыть, когда Карина так на него похожа? Не только внешне, но и характером. Бесконечное напоминание. Да и никто не мог сравниться с ним ни в чем. Очень редко мужчина может сочетать в себе все, что могла бы пожелать женщина. Даже сейчас я это понимаю. Особенно сейчас — с высоты возраста и опыта. С высоты других отношений, других мужчин и осознания, что не способна я еще кого-то полюбить. Да и не бывает любви. Наивная Леночка Градова в нее верила, а я уже давно — нет.

Мне не повезло, что свой жизненный опыт я начала с самой вершины. Я словно вырвала из контекста жизни самый интересный и яркий момент и теперь не могла наслаждаться пресной повседневностью. Мне показали сказку, а жить оставили в реальности. Хотя даже сказка стала кошмаром, когда я поняла, с кем связалась, поняла, что во всем огромном городе я умудрилась стать любовницей сына одного из самых страшных криминальных авторитетов, и нужно сказать спасибо, что я вообще жива осталась.

Возможно, Каринка и была моим спасением. А то нашли бы меня завернутой в полиэтилен где-нибудь на берегу речки, а может, и не нашли бы вообще никогда.

Наше знакомство… Так не начинаются красивые истории, так обычно начинаются страшные рассказы о том, как не должны вести себя глупые, маленькие девочки, которые оказались в стае волков и долго не замечали их оскал под овечьей шкурой и мишурой "а-ля крутые, но милые парни".

Как и многие провинциальные простушки я, раззявив рот, смотрела на ночные огни столицы и мечтала о том, как она, столица, распахнет мне ласковые объятия. Кто мог подумать, что это просто красиво замаскированное болото разврата, похоти и пороков, которое так и ждет, чтоб сожрать тебя.

Я влипла в неприятность в первую же неделю своего пребывания здесь. Девчонки потащили меня на вечеринку к своим знакомым. Выпивка, закуска, танцы и мальчики с крутыми тачками и бабками. Мне обещали знакомство с золотой молодежью, а попала я в компанию отморозков, которые возомнили себя хозяевами вселенной. Меня познакомили с неким Чертом. Очень симпатичным, с виду интеллигентным парнем, у которого, как оказалось потом, было две судимости.

Ближе к полуночи я сказала, что мне пора домой и он предложил отвезти меня. Конечно же, я огласилась. Ведь это Нинкин знакомый и все его знают. Оказалось, его не знал никто, даже сама Нинка. Помню, что вышла с ним, а уже через пару минут сидела со связанными руками в его машине и с собственными трусами во рту. Не знаю, почему он меня не изнасиловал еще там, я хорошо помнила, как его ледяные пальцы трогали мои ноги и рвали на мне трусики, вызывая во мне чувства панического ужаса с омерзением.

Он привез меня на квартиру к своим дружкам. Как трофей. Ублюдок за этим и поехал на свою вылазку — притащить им игрушку и развлечение на вечер. Он выдернул "кляп" из моего рта, чтобы наслаждаться моими криками. Это атрибутика самого шоу. Я рыдала и умоляла отпустить меня, захлебывалась слезами, но всем было наплевать. Они были под кайфом и под алкоголем, весело улюлюкали, когда Черт тащил меня через гостиную в дальнюю комнату бывшей коммуналки.

А потом начался ад, меня хлестали по щекам, рвали на мне одежду, лапали до синяков, швыряли от одного ублюдка к другому. Они красочно расписывали, что сделают со мной, как долго и каким способом. Я была девственницей и от ужаса погрузилась в состояние, близкое к шоку, мне хотелось умереть на месте, мне хотелось орать, а я только тихо плакала, всхлипывала и просила отпустить, когда мне давали пощечины. Приказывая открыть рот, пихали в него пальцы, разбивая губы и обещая отыметь меня. По очереди. Мне понравится. Мне нужно быть послушной шлюшкой и тогда, может быть, мне заплатят. Я же знала, что после того, что эти твари со мной сделают, я покончу с собой, знала, что не переживу этого. Не выдержу насилия. Мне до сих пор кажется, что я была способна повеситься прямо там, на батарее под высоким потолком. Потом, спустя годы, я все еще буду с ужасом вспоминать эти моменты, потому что насилие — это страшно. Это хуже убийства. Это изменение психики навсегда. После него ты становишься другим человеком. Мне хватило и тех нескольких жутких минут, чтобы иногда по ночам видеть их рожи в кошмарах.

Они не успели, просто не успели, потому что ОН не дал. Появился в самый последний момент и запретил меня трогать. Вот так просто. Иногда чужую силу чувствуешь каждой порой тела и при этом человеку не обязательно ее показывать физически.

Его сила ощущалась в одном взгляде. Он смотрел на них, чуть прищурившись, а они поджимали хвосты, как облезлые шакалы, становились словно меньше ростом. Его боялись. Боялись настолько, что не смогли промычать ни слова. А я тряслась в углу, кутаясь в одеяло, содранное с железной кровати, на которую ублюдки периодически меня швыряли. Я смотрела, сквозь слезы на парня, которого отморозки называли Графом, и который, прикрыв за ними дверь, сделал пару шагов ко мне. Я инстинктивно вжалась в стену, не зная, чего ожидать и от него.

Поднял руки, разворачивая ладонями ко мне, показывая, что не тронет и ушел на пару минут, а потом вернулся со стаканом виски и заставил меня выпить. Я слышала его голос… сквозь слезы продолжала умолять отпустить меня, а он вытирал платком кровь с моего лица, приложил лед к синяку и дал сигарету. Я никогда раньше не курила и от первой затяжки закашлялась, парень тут же отобрал ее, а я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Возможно, кто-то решит, что это было влечение к своему спасителю. Девочка встретила рыцаря в блестящих доспехах, но нет… Я подсознательно чувствовала, что этот человек, может, и спас меня от насилия, но способен на более ужасные вещи, чем банальная групповушка. Более того, уже тогда я понимала, что все эти отморозки ему подчиняются.

Просто у него были ошеломительные глаза. Когда он сидел рядом и заставлял меня опустошить бокал с виски, я смотрела в них и запутывалась… я словно погружалась в эти зрачки и темно-коричневую радужку. Бархат с золотыми вкраплениями. Какой-то дьявольский омут с оттенком грустной наглости и вежливого, но властного напора. Человек, который получает все, чего пожелает. Тогда я впервые подумала, что если он меня захочет, то я буду готова отдать все.

Мгновенное осознание вспышкой… Несмотря на то, что все еще куталась в одеяло, а подбородок подрагивал после истерики, мое сердце уже пропускало по удару, пока он осматривал мой синяк и ссадины на руках, что-то говорил, а я слушала голос и успокаивалась.

Он все время смотрел мне в глаза. Пристальный взгляд, слишком пристальный, который проникает сквозь кожу и заставляет мелко подрагивать от напряжения. Позже я узнаю, какими разными могут быть эти глаза. Светлыми и нежными, яркими и злыми, черными от ярости или страсти. Я влюбилась в них. Именно в его глаза… потом уже во все остальное. Чуть позже.

Андрей спрашивал у меня, кто я и как оказалась в машине у Черта. Видимо, он считал меня одной из легкодоступных идиоток, которых пачками привозили в это место и имели всем коллективом. Он сильно удивился, когда понял, что я далека от всего этого, я просто, как дурочка, поверила, что незнакомый парень подбросит меня домой. Возможно, именно это тогда и привлекло его во мне. Эта наивность и детская непосредственность. Я верила людям, верила в людей и хотела мира во всем мире. Таких, как я, жизнь обычно топит в первом же болоте и выжигает все иллюзии волдырями самых нелепых и болезненных ошибок. До шрамов. Чтоб запомнила. Навсегда. Жизнь не любит наивных и слабых, она, как и любая жестокая, хищная тварь, чувствует жертву и тут же ставит на колени, тыкает лицом в грязь. И ты либо ломаешься окончательно, либо чему-то учишься.

Меня выдернул из этого самого болота Андрей. Мы тогда проговорили до утра. Я так и сидела в своем одеяле, а он рядом с пачкой сигарет и бутылкой виски.

Такой красивый, с гладко выбритым лицом, аккуратно зачесанными назад черными волосами, дорогими часами на запястье и печаткой на среднем пальце правой руки, с цепочкой с крестом на шее и татуировкой ворона на внутренней стороне руки, чуть ниже сгиба локтя. У меня было время рассматривать его в тусклом свете лампы, и чем больше смотрела, тем больше хотелось смотреть.

Утром Андрей послал кого-то из парней, кстати, тех самых… ко мне в общежитие за вещами. Когда я причесывалась в коридоре и заплетала растрепанные волосы в косу, он облокотился о косяк двери и смотрел на меня через зеркало… а у меня мурашки шли от его взгляда по всему телу и хотелось провалиться сквозь землю, потому что казалась себе ужасно жалкой с этим синяком на скуле, размазанной тушью, которая так и не смылась — "ленинградская" термоядерная, выедающая глаза и оставляющая потеки.

Он не спросил мой номера телефона в общежитии, не назначил новую встречу. Девчонки уверили меня, что Графу ничего не нужно, у него таких, как я, вагон и маленькая тележка, чтоб я забыла. А я… я уже мечтала о том, как увижу его снова. Думала о нем каждую секунду и перебирала каждое слово, сказанное мной и им, отыскивая малейший намек на то, что между нами возможны отношения.

Но Андрей Воронов не разговаривает намеками, а просто берет то, что хочет. Он приехал на следующий день к университету и забрал меня после учебы, накормил в ресторане и увез гулять. Кататься по Москве на его автомобиле. Я рассказывала ему, что так и не видела город, потому что не было на это времени, рассказывала, как мечтала приехать в столицу и целыми днями бродить по улицам.

Мы то много разговаривали, то молчали, глядя друг другу в глаза. Он выбирал из моих волос запутавшиеся обрывки листьев, пропуская пряди между длинных пальцев, поглаживая синяк на скуле, а я снова терялась в его глазах. Смотрела на чувственные губы и думала о том, чтобы я почувствовала, если бы он меня поцеловал. Как он целуется вообще…

На следующий день он опять приехал за мной, и я видела, как девчонки столпились у окна, наблюдая, как я сажусь к нему в машину. Андрей водил меня по набережной, а я ела мороженное и смотрела, как осенние листья падают в воду, кружатся и заворачиваются в смерчи, бросаясь нам под ноги.

Я осмелела, дурачилась, испачкалась мороженым, а он вдруг притянул меня к себе за затылок и набросился на мой рот. Мороженное полетело к чертям на землю, а мы целовались, как ненормальные. Говорят, что когда не умеешь целоваться, то чувствуешь себя неопытной дурочкой. Боже. Мне было некогда о чем-то думать, о каком-то опыте, что-то анализировать, я задыхалась, зарываясь в его волосы и притягивая к себе, кусая губы в ответ, ударяясь зубами о его зубы и дрожа всем телом. Это были не поцелуи, а безумие в чистом виде, со стонами и всхлипами, диким, примитивным желанием отдаться ему прямо там… на набережной у стены, под мостом. Никакого стыда и скромности. Он ласкал меня пальцами, проникнув под юбку и трусики, закинув мою ногу к себе на бедро, пока не довел до моего первого в жизни оргазма, глядя, как я закатываю глаза и запрокидываю голову, всхлипывая его имя, но не взял… Взял на несколько дней позже в своей шикарной квартире, прямо на полу в прихожей, на наших, сорванных в бешеном порыве, вещах.

Многие описывают свой первый секс как нечто ужасное, или слишком банальное и пошло-неприятное, но у меня все было иначе. У меня был фейерверк, дикое сумасшествие. Андрей терзал меня часами до самого утра, пока я не охрипла от стонов и криков и не уснула голая и обессиленная прямо на пушистом ковре в гостиной у камина, прикрытая пледом, уютно устроившись у него на груди.

Все последующие несколько дней мы занимались сексом, как голодные, взбесившиеся животные, где попало: в машине, в туалете кафе, в парке у дерева, на черной лестнице моего универа, во всех углах его квартиры. А еще через неделю я переехала из общежития к нему. В сказку. В самую настоящую красивую сказку, где я чувствовала себя безумно счастливой.

Я с ума сходила от страсти. Это было помешательством. Коротким замыканием.

Моя первая любовь, мой первый мужчина, мое первое разочарование, моя единственная боль, которая никогда не пройдет. Самое красивое, что я могу вспомнить в своей жизни и одновременно с этим — самое ужасное. Я просто не понимала и не знала, кто такой Андрей Воронов и насколько мы далеки друг от друга. Утопичные отношения, утопичная любовь. Невозможная и не нужная ему… и его папе, который хотел для сына иного будущего, нежели тупая деревенская шлюха. Так он назвал меня в нашу первую и последнюю встречу.

Любовь слепа настолько, что она не видит ничего, кроме собственного счастья. Более того, она не хочет верить в то, что это счастье недолговечно. Нам кажется, что так будет всегда… а потом, когда понимаешь, что ничего вечного не существует, становится больно… но нет ничего больнее прерванной любви. Оторванной с мясом, когда все недосказано, недоплакано, недоделано и не завершено логически.

Сейчас я смотрела на дисплей своего телефона с сохранившимся номером и вспоминала, как звучит его голос спустя тринадцать лет, понимая, что мое сердце реагирует на его звук, как и раньше, а в животе порхают бешеные бабочки с оборванными крыльями. Что ж вы мечетесь, проклятые, неужели вы так и не засохли от разочарований? Захотелось выпить серной кислоты, чтобы их разъело.

Стало страшно, что я не готова его увидеть. Совсем не готова, потому что для меня он все тот же первый, единственный и все еще любимый.

Помимо естественного страха перед Савелием Вороновым, который тринадцать лет назад сказал, что если я не оставлю в покое его сына, из меня на живую вырежут ребенка, а также расчленят всю мою семью, а мне пришлют их глаза в картонной коробке. И чтоб я поверила, они подожгли дом моей тети. В пожаре сгорела ее собака, нажитое годами барахло и мои надежды с иллюзиями. Конечно, спустя время дом отстроили на деньги Савелия Воронова, а моя тетя возненавидела меня и называла не иначе, как "бандитская подстилка". В деревню я больше никогда не ездила.

Тогда я и поняла, насколько хожу по краю и чем рискую… Какой человек жил рядом со мной целый год и какое он чудовище. Особенно поняла после того, как Андрей даже не попытался меня найти. Для него оказалось достаточно прощальных слов, написанных в истерике после того, как мне позвонила тетя и рассказала о пожаре. Ему хватило лживых, сухих прощальных слов и наспех придуманной истории о другом мужчине. Неужели достаточно пары строчек, чтобы зачеркнуть год сумасшедшей любви и просто уехать, даже не увидевшись со мной? Потом, спустя время, я поняла, что, скорее всего, Андрей сам таким образом избавился от меня. Все банально и просто. Я ему надоела, и папа помог. Но ведь рано или поздно даже самые отмороженные самцы хотят увидеть свое потомство. Каким-то образом Андрей узнал о Карине и решил ее найти. В том, что он хотел увидеть меня, я сильно сомневалась.

Но мы увиделись… И я поняла, что ни тринадцать, ни двадцать лет, ни даже столетие не могут вычеркнуть из моей памяти его запах, прикосновения и его взгляд… В голове почему-то зазвучала та самая песня, под которую он так часто любил меня в моей "сказке" и которую я не слышала ни разу за все эти годы. Наша песня. Так он называл ее когда-то.