Глава 22. Макс (Зверь)

Пытаясь сорвать с врага маску, мы рискуем увидеть там свое отражение.

(с) Венедикт Немов

Я открыл глаза и поморщился. В нос попал запах лекарств, нашатырного спирта и хлорки. Больница. Значит, все же довезли. В аду вряд ли пахнет лекарствами. Попробовал пошевелиться и понял, что это неудачная затея. Не хило меня зацепило — нога и рука как ватные. Не думаю, что серьезно, скорее, кровопотеря уложила. Сдохнуть не вышло, значит впереди еще пару раундов, что и радовало, и разочаровывало одновременно. Я пресыщен всем, чем только можно, а чем нельзя пресыщен втройне. Шлюхи, наркота, стволы, бои без правил и тачки. Я часто играл со смертью в русскую рулетку. Курил травку или нюхал кокс, заливал все это виски — и за руль на бешеной скорости, ломал кости в драках, забивал противника в месиво. Мне хотелось адреналина. Тупо набить кому-то морду, переломать пальцы, заставить уползать с ринга прямиком под капельницу или в неотложку. Грязные оргии, игры, закрытые вечеринки. Познать все грани боли со всех сторон и понять, что я настолько отмороженный маньяк, что мне больше нравится ее причинять, чем получать. Я перепробовал все, что было можно попробовать. Поэтому я не боялся смерти. Меня нельзя было ею удивить или напугать, я даже ее искал, а она, кажется, сама бежала от меня, или играла в прятки. Когда я затевал и продумывал каждый свой шаг, прекрасно понимая, что на любом этапе могу отправиться прямиком в пекло. Мои партнеры, которые рассчитывали на содействие и в какой-то мере его получали, сами вполне могли избавиться от меня на определенном уровне. Особенно Леший, хитрая тварь, которая метила в верхи и умудрялась усадить свою задницу на все три стула. Царя он слил красиво, не придерешься. Даже я восхитился. Можно сказать, многие это понимали, но предъявить никто не мог. Дочь свою пристроил и все решил к рукам прибрать, когда Царев заартачился долю отдавать. Интересно, куда сынка денет? На свое место вряд ли посадит. Слишком холенный этот Эдик. Видел пару раз на приемах — пустышка. Зациклен на собственной внешности, телках и азартных играх. Учится в универе, но там явно папаша проплачивает, чтоб не отчислили. Дочь намного умнее, с хваткой бульдога. Вот она своего вполне может добиться, учитывая, как ловко окольцевала Бешеного. Буквально за какие-то месяцы. Не удивлюсь, если это Леший организовал подставу на складе. Я ему уже давно больше не нужен. Андрея тоже не мешало бы слить, притом руками итальяшек это было бы более, чем гениально. Все, что хотел, Леший от меня получил. Конечно, самоуверенный ублюдок даже не подозревает, что я слил только то, что счел нужным. Тщательно фильтруя информацию. Меня редко считали способным что-либо продумывать. Это был мой личный имидж. Страх. Липкий, гадкий страх. Вот что я в них вызывал. Они считали, что если держать Зверя в "друзьях", прикармливать — он не опасен. А меня устраивал такой расклад, потому что, когда я наносил удары — эффект неожиданности всегда играл на руку, а еще больше я любил вот это выражение удивления на лице. Смаковал его. Каждое подергивание век, сухой блеск ужаса, сменяющийся влажным блеском слез. Да. Сюрприз. Хищник оказался не просто кровожадным животным, а продумал, как заманить охотника в его же собственную ловушку… а теперь он будет пожирать вас живьем. По кусочку. Очень медленно. Ведь именно живая добыча вкуснее всего.

Память обрывками выдавала звуки выстрелов, вой сирен, голос Фаины и Андрея. Потом все обрывалось. Всех положили там, итальянские твари, хотя и мы их покосили не хило. Если пара-тройка выжили после этого месива — то им явно не повезло. Ворон не простит этой подставы. Макаронникам объявят войну, а на нашей территории — это уже заведомо их проигрыш. Или итальянцы тупят, или им кто-то помог.

Я медленно повернул голову, посмотрел на Графа, лежащего на соседней кровати. Перевел взгляд на капельницу, протянутую от него ко мне. Усмехнулся про себя — значит и этот знает. Четвертая отрицательная. У него, у меня и у отца. Самая редкая. Значит, Граф пошел до конца в твердом намерении не дать мне попасть в ад в ближайшее время.

Я пока не торопился показать ему, что пришел в себя. Мне нужно было несколько минут побыть с самим собой. Осмыслить. Я не привык, чтобы для меня что-то делали. Я вообще не привык к "для кого-то". Жизнь упрямо и очень доходчиво учила меня тому, что "для себя" — это самое верное и единственно правильное. Потому что больше нахрен не был никому нужен. Меня это не печалило. Это все равно что горевать о том, чего никогда в глаза не видел. Я слишком реалистичен и циничен для каких бы то ни было иллюзий. Когда каждый день живешь, как последний, и в прямом смысле слова дерешься за глоток воздуха, квадратный метр какого-нибудь гадюшника или помойки и куска хлеба, все иллюзии растворяются вместе с первой пролитой из-за еды кровью такого же звереныша, как и ты сам. Он или ты. Третьего не дано. Эти законы были выучены наизусть. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Не умеешь плавать — нехрен лезть в воду, а полез: либо барахтайся, либо сдохни. Не надейся на то, что кто-то придет на помощь. Для меня поступок Графа был чем-то вроде явления Христа народу. В полном смысле этого слова. Без тени сарказма. И чем больше я об этом думал, тем больше не понимал этого поступка. Графу это вряд ли было нужно с корыстными целями. От меня мертвого было бы намного больше толку, чем от живого, учитывая степень его осведомленности о моих манипуляциях. Тогда что это?

"Братьев не бросают". Три слова пульсировали в голове слишком навязчиво, чтобы я мог отделаться от них. Оставить на потом. Может для кого-то они могли прозвучать пафосно, но не для меня. Я их прокрутил тысячу раз и на тысячу первый почувствовал, как ненависть разжимает щупальца. Ощущение, словно я сделал глубокий вздох после погружения под воду. И сколько я не искал других причин для поступка Графа, я их не находил. Особенно после всего, что было сказано и понято. Хотел ли я власти? Да. Но не так, как ее хотел кто-либо другой на моем месте. Я хотел отнять. Причинить максимум боли. Что с ней делать потом, я мало себе представлял. Даже больше — я был уверен, что сам не потяну, а скорее всего, на этом и наступит крах империи Воронова. А дальше? Дальше возникнут отдельные группировки, которые будут пожирать друг друга за куски того, что останется. Дележка территорий, сферы влияния. Именно к этому я шел. К развалу. Только сейчас я вдруг подумал о том, что если накажу Ворона, то и меня это зацепит резонансом. Отшвырнет далеко назад, туда, откуда начинал. А Граф, вероятно, останется вообще не удел. По сути, он такая же жертва интриг Савы, как и я. Даже не знает, кто его мать. Таскает цветы на могилу чужой женщины и ненавидит Ворона люто, как и я сам. Так какого хрена нам делить? Любовь отца? От этой мысли захотелось истерически расхохотаться. Любовь? Если я понятия не имею, что это такое, то Ворон мог бы на нее помочиться в знак непотребности ее существования вообще. Хотя, нет. Он любил. Себя. Себя гениального, шедеврального и неповторимого. И то, что приблизил к себе Андрея, было актом наивысшего эгоизма, потому что сам скоро сыграет в ящик. О его болезни уже знало все окружение. Хоть мы и делали вид, что ему удается это скрывать, но среди людей уже ходили разговоры о том, кто заменит Ворона.

Я открыл глаза и повернулся к Андрею, тот смотрел на меня. Внимательно и пристально. Было понятно — он давно знает, что я пришел в сознание, но просто дал мне время. Иногда взгляда достаточно, чтобы понять больше, чем сказано вслух. Я не видел в его глазах триумфа, упоения собственной властью надо мной, потому что стал его должником. Нет, он скорее смотрел на меня с неким любопытством и ожиданием, когда не знаешь, какой ответ получишь на свои вопросы.

— Давно мы тут валяемся?

— Больше суток. Валяешься у нас ты. А я периодически укладываюсь передохнуть на соседней кровати.

Потом вдруг усмехнулся, приподнимаясь на подушке:

— Макс… ты слышишь этот плачь?

Я прислушался, но, глядя на его усмешку, сам улыбнулся в ответ:

— Мне, конечно, хреново, Граф, но не до такой степени. Что-то они тебе не то вкололи… перед твоим очередным отдыхом.

Мы расхохотались оба, а я демонстративно осмотрел склянки на тумбочке у его кровати.

— Это рыдают поклонницы индийских фильмов, — Андрей засмеялся и отвел взгляд, разглядывая белый потолок.

— Когда медсестра придет — я скажу, чтоб мне дали то же, что и тебе… — я поморщился, чувствуя, как заболело плечо. — А вообще не убьешь тебя теперь. Все равно что себя пристрелить. Вот черт… прям сплошное разочарование.

— Засада, да? Даже ненавидеть теперь как-то не "по понятиям".

— И не говори, — я попытался приподняться, но получилось только поерзать по кровати, — я теперь твой должник, получается… — закрыл глаза, справляясь со слабостью. — Давно знаешь?

— Когда кто-то сильно интересуется твоей жизнью, приходится отвечать взаимностью. Это же ты прислал фото Карины?

Внутри возникло паршивое чувство, что я много чего упустил в своих поисках гребаной правды, которая, как оказалось, нужна была только мне и ему. А тот, кто знал эту правду изначально, уже давно разобрался со своей совестью, если она у него когда-либо была.

— Да. Я прислал. Хотел, чтоб ты знал… как он с тобой.

— Дорогу в ад мостят благими намерениями. А ты решил устроить мне ускоренный курс. Понял я все, не так много времени прошло, как узнал. И думаю, не я один.

— Так жизнь у нас короткая, Граф. Ускоренные курсы на вес золота. Сказал бы, что сожалею, но зачем лгать. Я, конечно, почувствовал себя мразью, но не за то, что сообщил тебе о дочери… — резко повернулся к нему. — Кто еще знает?

— Чувствовать себя мразью должен кое-кто другой. Проблема лишь в том, что он такого слова, как совесть, никогда не знал. И кстати — он уже в пути.

Странно вдруг понять, что тот, кого ты считал своим врагом, на самом деле оказался пусть и не другом, но и не подлой тварью. Жизнь подкидывает сюрпризы. Чаще всего такие, от которых сгибаешься пополам и блюешь собственными кишками, а в этот раз я просто впал в ступор. Все равно, что долго пытался убить гадюку, а когда замахнулся, чтобы нанести последний удар — вдруг обнаружил, что все это время сражался с воздухом. Наносить удары некому. Разве что себе самому. Может, свалить отсюда нахрен? Бабла у меня предостаточно, чтобы сменить место дислокации и вообще, так сказать, начать с чистого листа. Отдать информацию Графу и забыть, нахрен, обо всей этой грязи, которую развел вокруг себя Ворон. Послать все к такой-то матери.

— Знаешь… Я долго хотел, чтобы он узнал. А сейчас, докопавшись до самого дна, я понял, что мне уже безразлично. На все иначе взглянул, Граф. Тебя закрутило вместе с ним во всем этом дерьме. Ошибся я. И долги отдавать надо. Я тебе весь расклад расскажу, и живи с миром. Думаю, вы с Вороном разберетесь, что к чему, и все проблемы порешаете.

— С миром не получится, Зверь. Уже не получится. Да и не дадут — ни тебе, ни мне. Расхлебывать вместе будем. Нам обоим уже есть что терять, и я не о гребаных деньгах или власти. А вообще — должников не просят, а ставят перед фактом, так что давай, хватит отлеживаться и от "армии косить".

Я расхохотался, приподнявшись-таки на подушке. Закашлялся от боли, втянул воздух с шипением и мысленно выругался. Надо заканчивать с этими тайнами и скелетами. Подоставать их из гнилых шкафов, похоронить и идти дальше. Я устал от всего этого дерьма. Именно сейчас я почувствовал, насколько устал. Бывает, что месть в самом финале вдруг перестает приносить удовлетворение. Особенно, когда врагов становится меньше.

— На ноги поднимусь и отдам все долги. Много их скопилось. Вокруг Ворона хватает шакалов.

Подумал о Дарине, которая осталась одна в моей квартире, наверняка сидит там голодная и понятия не имеет, что происходит. Потом вдруг вспышкой молнии в голове — она сестра Графа. Доставай и этот скелет. Пора выложить все карты на стол.

— Просьба у меня к тебе, Андрей. Я сейчас не один живу, а с девчонкой. Ты не подумай ничего — она мелкая. Чуть старше твоей дочери. Съезди к ней, пообщайся. Заодно пусть за ней присмотрят. Одна она там.

— Это случаем не то голубоглазое чудо, которое сидит в коридоре? Она уже весь медперсонал успела на уши поставить. Макса все ищет… Смотри, под статью не попади, братец. Кто она тебе?

Она здесь? Каким образом? Как нашла? Маленькая хитрая ведьма. Сам не заметил, как улыбаюсь. Только слова о статье отрезвили. Не то, чтобы боялся. Сам понимал, что мелкая совсем. Да и не было у меня о ней таких мыслей. Бред. Я и не смотрел на нее ни разу как на женщину.

— Мне — никто. Зелень люблю только в денежном эквиваленте. А тебе сестра, — посмотрел Андрею в глаза, — Дарина. Отец не сказал, что у тебя родня есть? Он знал. Девчонка одна осталась. За мной увязалась после очередного рейда по лабиринтам твоей биографии.

Граф рывком сел на кровати, чуть подавшись вперед:

— Моя мать умерла до того, как твоя Дарина свет увидела. Так что в лабиринте ты, по ходу, немного заблудился.

Черт. Упустил я этот момент. Свидетельство-то поддельное Граф получил от отца, а про настоящее ни сном, ни духом. Прости, брат. Ударю еще раз.

— Не умерла она. Некоторые хотели, чтоб ты в это поверил. Чтоб не искал. Есть у меня настоящее свидетельство о твоем рождении. Другая у тебя мать была. Когда наш отец забрал тебя, она запила сильно, сошлась с козлом одним, родила ему троих. Умерла всего пару лет назад. Светлана Ильина ее звали. Двое братьев твоих потерялись по интернатам, а младшая дома пряталась. Из детдома сбегала постоянно. Папаша ее, сожитель матери твоей, избивал девчонку, алкаш гребаный. Я ее с собой забрал. У меня уже пару недель живет.

Я видел, как он побледнел, под цвет постели, до синевы. И в этот момент распахнулась дверь и уже через секунду я почувствовал, что в меня вцепились чьи-то пальцы. Мелкая, как вихрь, ворвалась в палату вместе с кем-то еще и когда прижалась ко мне, сильно толкнула в плечо. Меня ослепило от боли настолько, что перехватило дыхание, мозги ватой затянуло.

Она ничего не говорила, только мокрой щекой прислонилась к моей щеке. А я выравнивал дыхание и сам не понял, как здоровой рукой прижал ее к себе. Сквозь запах лекарств и спирта пробился ее аромат. Внутри возникло какое-то саднящее чувство дичайшей радости, даже в горле пересохло. Не ожидал, что искать будет. Скорее, мог бы ожидать, что деньги стащит и удерет.

— Елена Владимировна, я же просила вас подождать за дверью и Савелий Антипович тоже в дороге. Я сказала ему не ехать. Здесь микробы и инфекции, а он… Да и нельзя Максу сейчас столько посетителей.

Голос Фаины прорезал туман в голове. Сколько их там ввалилось в палату? Дарина мне всех заслоняла.

— Андрей. Почему ты не позвонил? Мы с Кариной извелись. Сутки ни слова.

Голоса сплетались друг с другом и сливались в общий шум. А я слышал только, как гулко бьется сердце девчонки, как она тихо всхлипывает, обхватив мою голову руками. Я не знал, как реагировать, меня застопорило. Я видел много слез: страха, боли, наслаждения, но никто не плакал только потому, что не мог меня найти, или думал, что я сдохну.

— Девочка. Ты с ума сошла? Ты кто такая? Так, давай отсюда. Жди в коридоре. Все выйдите. Бедлам тут устроили. Ему покой нужен. Столько крови потерял.

Я почувствовал, как мелкая вздрогнула, хотела отпрянуть, но я удержал.

— Пусть останется, — хрипло сказал, справившись с болью, приподнял Дарину, заставляя посмотреть на себя, и стиснул челюсти, когда увидел заплаканные глаза и синяки под ними. Какая тварь сообщила и сюда приволокла? Узнаю — башку сверну. Фимке же сказал присмотреть. Сукин сын где-то шлялся, видать.

— Не спала, да, сегодня?

Она кивнула и провела пальцами по моей щеке, потом посмотрела на повязки и ее зрачки расширились, дрогнул подбородок. И у меня внутри тоже что-то дернулось. Бл***ь, наверное, чья-то искренность обескураживает похлеще лжи и лицемерия.

— Царапины, мелкая. Заживет как на собаке. Почему дома не ждала? Как нашла?

— Я ждала. Сутки. Потом денег взяла у тебя в ящике… — замолчала, ожидая реакции после того, как призналась в том, что снова лазила в моей комнате, — и поехала по больницам. Искать. Я все верну.

Я усмехнулся уголком рта и сам не заметил, как вытер слезу с ее щеки большим пальцем. Очень гладкая кожа. Атласная. И ресницы мокрые и длинные. Вижу в светлых озерах собственное отражение — бледная кожа, щетина. А она совсем ребенок. Всплеск благодарности, такой непонятной мне. Наверное, в этом возрасте нормальное явление.

— Вернешь. Как-нибудь. Видишь вон того парня.

Я кивнул на Графа, который обнимал светловолосую женщину и девочку лет тринадцати и все же бросал взгляды в нашу сторону. На какие-то доли секунд я подумал о том, что он счастливчик. Обрел и женщину, и дочь, и сестру.

— Вижу, — тихо ответила Дарина, поправляя волосы за ухо.

— Это Андрей Воронов, мелкая. Твой брат. Тот самый, чью фотку твоя мать прятала.

Дарина вздрогнула, я даже физически почувствовал, как она напряглась. В палате воцарилась тишина.

— Ну что, малыш, присмотрись. Похож он на того пацана с фотографии?

Дарина тяжело дыша смотрела на Андрея, а я на них обоих по очереди.

— Похож, — едва шевеля бледными губами сказала она, — очень похож. И на маму похож. У нее глаза такие же… Карие. Большие, — судорожно вздохнула, — были.

Я встретился взглядом с Графом, который все еще пребывал в состоянии шока. Много информации. Слишком много за последние дни. Все тайное рано или поздно становится явным. Как бы Сава не прятал свои скелеты под землю. Никогда не стоит забывать, что в этой жизни всегда найдется тот, кто их найдет и откопает.

Я повернулся к Фаине, которая деловито закрутила колесико на капельнице и что-то записала в свой блокнот. Потрясла на свету склянкой с лекарством.

— Андрей, с тебя достаточно. Теперь бы шоколада, витаминов и ты в форме. Можешь уезжать.

Повернулась ко мне:

— А вы, Максим…

— Просто Макс, — оборвал ее я, — и на "ты". Ненавижу эту официальность, особенно после того, как копалась во мне пальцами и штопала. Притом далеко не в первый раз.

— Хорошо, Макс. А ты сдашь снова анализы, если гемоглобин поднимется до нужной цифры — получишь другой антибиотик. Раны должны зажить быстро. Кости, нервные сплетения и сосуды не задеты.

— То есть я все еще везучий сукин сын? — я усмехнулся ей, но ее глаза остались серьезными.

— На твоем теле отметин больше, чем пятен на шкуре леопарда. Так что не говори мне тут о везении. На ноги встанешь через неделю. Зачастили вы все ко мне.

Она нахмурилась и сунула блокнот в карман.

— Чтоб через десять минут здесь никого не было. У нас тихий час и потом обед. Устроили в палате балаган.

Я откинулся на подушки, глядя, как Дарина смотрит на Андрея, а тот на нее, прижимая к себе Карину и Лену.

— Ну что, Граф, присмотришь за птичкой? Меня неделю дома не будет. Упорхнет куда-нибудь.

— Присмотрю, — ответил Андрей и перевел взгляд на Лену. Та едва заметно кивнула, а я подумал о том, что у каждого есть свои слабости. Фатальные. Те самые, из-за которых все нахрен рушится и теряет значение, меняются приоритеты. Мне нравилась эта женщина возле него. Бывают такие, излучающие посреди окружающего дерьма какой-то собственный свет, как не от мира сего. Не то чтобы она была какая-то правильная. Я-то выучил ее биографию на отлично. Просто рядом с ним она светилась. Пожалуй, я готов поверить, что здесь именно чувства, а не выгода и попытка влезть в семейку Вороновых. А, впрочем, мне нет до этого дела. Оклемаюсь — пораздаю долги и можно сваливать отсюда. Моя миссия окончена и наши дороги явно расходятся. За птичкой Воронов присмотрит в тысячу раз лучше, чем я. Да, Зверь, у тебя таких слабостей нет и не будет. У таких как ты есть только враги, личные счеты и игры со смертью.

Они уехали спустя минут двадцать, еще долго обсуждали что-то в коридоре. Я слышал голос Дарины. Знакомятся. Что ж, хоть у кого-то здесь сбываются мечты, а не только кошмары. Ворон так и не пришел. Ну и хер с ним. Я бы все равно его послал ко всем чертям. В папочку и сына мы играть с ним точно никогда не будем.

Потому что он мне не отец, а я никогда не был и не стану ему сыном. Так, биология-физиология.

Я уснул под действием препаратов, которые мне вкололи после очередного визита Фаины. Она не особо меня жаловала и, кажется, испытывала эстетическое удовольствие, отправляя меня в нокаут и давая почувствовать себя слабым и никчемным мешком дерьма. Проснулся я ближе к утру.

Словно почувствовал чужое присутствие, повернул голову и замер — в кресле клубочком свернулась мелкая, укрывшись моей курткой. Упрямая. Вернулась. Словно почувствовала мой взгляд. Приподняла голову, глядя на меня из-под растрепанных темно-каштановых волос.

— Я не могу без тебя уснуть, Максим. Можно я здесь посплю?

Бл**ь. У меня никогда раньше не драло в горле. Я, нахрен, не знаю, что это такое. Но сейчас я смотрел на нее и вдруг понял, что я вообще ничего не знаю об этой жизни. Потому что она все уже получила и без меня: теплое место, крышу над головой и то, что искала и так хотела найти. Какого черта она приперлась сюда и спит в этом кресле — понятия не имею. Точнее… я просто не хочу об этом задумываться, но она ждала мой ответ, подперев голову рукой, убирая с лица спутанные пряди.

— Можно я останусь?

Внутри возникло какое-то странное желание сказать "нельзя. Вали отсюда, малая"… И не смог. Мне почему-то не захотелось оставаться одному в этой вип-палате с пикающими приборами и витающим запахом смерти. Почему-то в ее присутствии он всегда исчезал.

— Только не храпи, — сказал я и увидел, как сверкнули ее глаза в полумраке:

— Я не храплю.

— Храпишь.

— Не ври.

— Спи уже, а то Фаина услышит — выгонит.

Сам так и не уснул, смотрел на нее, пока спит. Долго смотрел. Я не мог дать определения собственным эмоциям. Я никогда раньше не испытывал ничего похожего, и я понимал одно — ни мне, ни ей они нахрен не нужны. Притом никакие.

Когда Дарина проснулась, я ее выгнал. Не помню, что говорил. Старался ударить побольнее и презирал себя в этот момент. Легко бить того, кто слабее, того, кто не может сделать ответный ход и дать сдачи, и я бил. Знал, где больнее всего. Сам был таким, как она когда-то. Самое паршивое, что она мне не верила. Смотрела на меня и отрицательно качала головой. А я злился на себя, на нее. На всех. На гребаную ситуацию. На то, что вообще все это сейчас происходит. Ей шестнадцать, а мне скоро тридцатник стукнет. Что я чувствую? Не знаю. Но мне это не нравится. Ни одна эмоция по отношению к ней не нравится. Еще больше не нравятся ее эмоции по отношению ко мне. Точнее, не так. Мне, бл**ь, они слишком нравятся, а я не хочу ступать в ту самую воду, где никогда не умел плавать. И топить никого не хочу тоже. Так что все нахрен. Пусть валит к Графу. Там ее место. А я всего лишь использовал маленькую сучку в своих целях. Так ей и сказал. Когда ушла, размазывая слезы по щекам, я подождал, пока скрипнут двери лифта и швырнул в дверь стеклянную вазу. Она разлетелась на осколки, а я откинулся на подушку, тяжело дыша. Вот и все, Зверь. Так правильно. Красная шапочка должна спокойно попасть к брату, жить долго и счастливо, а ты вой на луну в своем лесу и раздирай на ошметки другую случайную добычу. Пусть у этой сказки будет иной конец.