Глава 21. Макс (Зверь)

Твой брат не всегда прав, но он всегда твой брат. 

(с) Просторы интернета

Я не мог понять, что именно он знает, но Граф выполнил домашнее задание. На отлично ли? Это мне еще предстояло понять. Сукин сын все это время копал под меня, где-то я прокололся или наследил. Не так прост, как показался на первый взгляд, и та видимая вражда с отцом — все, возможно, на показуху, а на самом деле спит и видит, как занять "царское" место. Но иногда я смотрел на него и думал о том, что вот эти два человека на самом деле — моя кровь. Мы как обрывки одной картины, разодранной на куски, и порвал ее сам художник. Только один из обрывков он нашел, а второй потерялся где-то на помойке и про него забыли. Зависть? Возможно. Я и не отрицаю. Даже у нее есть оттенки. Я завидовал не тому, чего они достигли, пусть даже именно это и хотел отнять, я завидовал тому, что они есть друг у друга, но ни черта не знают обо мне, и никогда не пытались даже узнать.

Когда Граф сказал, что ему известно достаточно, мне захотелось истерически хохотать. Потому что вряд ли он узнал причину — я закопал свое прошлое очень глубоко в самом прямом смысле этого слова. Да и каким образом? Мои информаторы не имели ни малейшего понятия о том, кто я. Скорее всего, я наследил лично, когда шастал по архивам. А может Малена, которая орала подо мной как резаная, когда я ее трахал всеми мыслимыми и немыслимыми способами, успела что-то слить? Но что? Дальше моей постели эта итальянская шлюшка не попала, и я отдал ей лишь ту информацию, которую считал безопасной.

Не знаю, что ее связывало с Вороновым — любовь или чисто бизнес, но мне нужно было знать все. Я привык знать О НИХ ВСЕ. Граф вернулся из Нью-Йорка один, но спустя время она тоже прилетела, и я наблюдал за развитием событий, так как мы перекрыли итальянцам кислород на границе, а брат с маниакальной настойчивостью пытается вернуть свою бывшую, у которой от него дочь. Значит, слухи о браке сына Ворона и итальянки сильно преувеличены. Когда Малена вылетела из гостиницы, в которой остановился Граф, словно разъяренная фурия, я сидел в машине и наблюдал, как она ловила такси. Неужели Андрей пошел против Его Величества Вершителя Судеб? Посмел? Если да, то снимаю шляпу.

Графа я всегда "вел" лично. Противоестественный интерес. Я с ним знакомился. Мне хотелось раскладывать все по полкам самому, а не выслушивать аналитические обзоры тех, кто на меня работал. В тот момент я понял, что нам с Маленой надо дружить, и именно сейчас, пока она на эмоциях и готова наделать глупостей, а я могу ей в этом искренне помочь.

Выследил, где она зависает и пустил в ход все свое обаяние и умение, которому меня в свое время учила одна высококлассная богатая шлюха с вычурным именем Алевтина, которая приютила оборванца сразу после колонии. За красивые синие глаза, разумеется. Да упокой, Господи, ее грешную душу, которая отправилась прямиком в ад. Когда-нибудь мы с ней там снова встретимся.

Аля решила, что она гениальный мститель, и, в стиле дешевых гангстерских боевиков, подослала пару накачанных парней отпрессовать неблагодарного зарвавшегося ублюдка, когда я помахал ей ручкой и покинул ее приторно-сладкую постель, от которой уже воняло нафталином и лекарствами.

Парней я отправил кормить червей в "братских" могилах на городском кладбище. Местный сторож, с которым я делил водку с соленым огурцом не в самые лучшие свои времена, всегда готов был найти для моих покойников пару-тройку "спальных мест с подселением". Иногда задушевные пьяные разговоры, корка хлеба и кусок сала, разложенные на газете, связывают посильнее, чем шуршание купюр. Хотя и конвертик шел в довесок к старой дружбе. Я умел быть благодарным, если считал это нужным.

Алевтина умерла от передоза успокоительных и снотворного, которые запила немереным количеством алкоголя, после того как поняла, что я не вернусь к ней. Так до сих пор и не знаю: она это сделала намеренно, или это гребаный несчастный случай. Мне не было ее жаль. Ни один подонок на этом свете не стоит того, чтобы ради него умереть, а я та еще мразь, и мы с ней оба об этом знали. Я вынес из этих отношений нехилое количество зелени и багаж с опытом, которому мог бы позавидовать Джакомо, Дэ Сад и еще парочка знаменитых извращенцев. Аля любила играть в опасные игры, а я в них не играл — я был искренен, когда удовлетворял ее мазохистские наклонности. Она платила мне за удовольствия крышей над головой, стодолларовыми банкнотами и другими материальными благами. Когда жизнь тебя ломает, а ты даже не гнешься, ты начинаешь ломать других. Нужна отдача. И я ломал и физически, и морально, наслаждаясь процессом. Аля лишь научила использовать эти способности в любом направлении, и я тренировался на ней, пока не понимал сам, что еще немножко и мы заиграемся. Потом неделями, пока заживали ее синяки и ссадины, я трахал других и не скрывал этого от нее. Она меня ненавидела и любила, а я ее презирал и использовал. Нас обоих все устраивало до определенного момента — пока оборванец не оперился и не окреп настолько, что ему захотелось свободы и движения. Я созрел для первых шагов к своей цели. Алевтина была всего лишь этапом в этом пути. Она-то как раз и познакомила с нужными людьми, рассказала о тех, кто был мне интересен, так как ее покойный муж вращался в тех же самых кругах, что и мой отец. Когда я уходил, то уже прекрасно знал, каким образом попаду в этот самый круг. Может, я и проехался по Але танком, но она позволила. Мы поступаем с людьми именно так, как они позволяют.

Я спокойно слинял отмечать ее преждевременную кончину и свою свободу на однин из заграничных курортов. Я обдумывал каждый шаг, подбираясь к той самой кормушке, где обо мне не то что не слышали, а знать не знали.

С Маленой мы познакомились "случайно" в одном злачном месте, где я раньше крутился с ребятами и контролировал местных барыг, которые отстегивали свой процент Лешему за продажу гашиша и кокса на его территории.

Я отымел ее прямо здесь в клубе, она оказалась очень дружелюбной после пары белых полосок из пластикового пакета, запитых мартини. Потом она уже слизывала кокс прямо с моего члена, стоя на коленях в шикарном туалете, больше похожем на номер люкс, только вместо кресла толчок, а вместо постели пушистый ковер. Малена срывала подо мной горло, закатывая ярко-зеленые глаза, пока я остервенело вдалбливался в нее на бешеной скорости и причитала "О Господи. Господи. Господи", на что я, похотливо усмехаясь, хлестал ее по округлым ягодицам и, кусая за мочку до крови, шипел, что девочка обозналась — Господь здесь уже давно не живет, но она может помолиться, потому что я буду трахать ее, пока не кончу, а после кокса это произойдет очень нескоро. Она и не думала жаловаться. Ей понравилось, или она мстила Андрею, а может, надеялась получить от меня инфу, но на этом мы не остановились и на следующий день я драл ее на заднем сидении автомобиля под аккорды Dересhе Моdе, прекрасно перекликающимся с ее очередным "О Господи".

Ничего интересного, кроме того что Граф вышвырнул ее из своей жизни, я от Малены не узнал, и она стала мне неинтересна. Разве что вытянуть из нее планы папочки насчет всей ситуации с задержанными товаром и сараевскими.

Но за пару свиданий на такие темы не распространяются. Доверять она мне не будет. Не идиотка. А на другие встречи у меня уже "не стоял".

Когда предложила встретится в третий раз, совсем не в тему, я с раздражением поморщился. Ничего нового сообщить не могла, а трахать ее уже не хотелось, тем более у меня дома. Но обижать итальянскую сучку не надо, она могла еще пригодиться. Поэтому я привез ее домой и пару часов исправно долбился в ее роскошное тело, поглядывал на часы, думая о том, куда пойдет Даша, которую отправил погулять, чтобы не слушала и не смотрела на то, что ей видеть не положено. Избавился от Малены, едва она вышла из душа, а мелкая не вернулась ни через два часа, ни через три — решила обидеться. Я искал ее целый вечер, как идиот, пока не позвонила Тамара и не сказала, что маленькая ведьма у нее. В тот вечер мне хотелось снять с пояса ремень и полосовать ее маленькую задницу до багровых кровоподтеков. Я бы так и сделал, если б Сергеевна не просветила, что сам виноват — не водил бы бля**й домой, девочка бы не сбежала. Больно ей смотреть было, как я, сволочь несчастная (к слову, мне стало интересно, почему несчастная? Вполне счастливая сволочь), притащил бабу в дом. Неужели я настолько слеп, что не вижу, как малышка ко мне относится? Собственно, я и раньше так жил, и мелкая не может ломать зону моего комфорта. Только оказалось, что эта пигалица с огромными голубыми глазами стала частью именно этой зоны, и без нее я не то что не испытывал комфорт, а чуть не сдох от волнения. Это было самое паршивое чувство из всех, что я испытывал ранее. Привык отвечать за себя и только за себя, а тут вдруг понял, что мне впервые не безразлично, что произойдет с этой странной девчонкой, которая одну из трех ночей стабильно проводит у себя под кроватью. От мысли, что кто-то мог ее обидеть и с ней что-то случилось, такой мелкой, наивной и беззащитной в этом гребаном мире, затрещали собственные мозги. Найду и откручу ей голову. Потом пришью и снова откручу. Наверное, тогда я впервые посмотрел на нее по-другому, а точнее, заметил то, чего не замечал ранее. Только мне не хотелось заморачиваться на эту тему. Нахрен я сдался шестнадцатилетней девчонке? Тамара Сергеевна перегибает. Женщины склонны видеть то, чего нет на самом деле. Какая, к черту, любовь в ее возрасте? Просто я был нужен ей, а она мне. Все и всегда кого-то используют. Я давно уже не обольщался ни на чей счет. Мелкая нашла себе уютное местечко и крышу над головой, а я привязался к ней и даже сам не понял, как и зачем, но мне стало необходимо знать, что когда я прихожу домой, она ждет меня. Оказывается, это важно, когда тебя кто-то ждет, пусть и ради того, чтобы принес вкусно пожрать и дал денег, раньше меня не ждали даже ради этого. Так что насчет Дарины я не строил никаких иллюзий, да мне это было и не нужно. Ничего не нужно, кроме ее присутствия в моем доме, звонкого голоса и шлепанья маленьких ног по паркету, когда плелась на кухню и что-то пыталась стряпать по рецептам Сергеевны, с которой они вдруг подружились. На подоконнике развелось несколько новых фикусов, а по вечерам меня кормили довольно сносными ужинами. Но дело было совсем не в этом. В квартире перестало вонять одиночеством и смертью — там теперь пахло какими-то духами, шампунями и ею. И как оказалось, мне чертовски нравился этот запах — запах уюта. А еще мелкая забавно пела в ванной и прыгала по диванам под мой дикий рок в моих рубашках. Как-то застал ее за этим занятием и ржал, как безумный, пока она швыряла в меня всем, что попадалось под руку, требуя, чтоб заткнулся. Но, б**дь… я так не смеялся никогда. Никогда за всю мою жизнь. Она, как сама жизнь. Разноцветная, яркая птичка, которая порхала по моей квартире, и даже тишина в ее присутствии звучала иначе. Не знаю, что это за фигня и как она называется, но я хотел, чтоб так и оставалось. Женщин я таки решил домой больше не водить. Малолетняя сучка-манипуляторша своего добилась.

Не знаю, на каком этапе я перестал думать о ней, как об одной из деталей огромного пазла под названием "развалить империю Воронов". Я постоянно забывал, чья она сестра и зачем, в конце концов, она мне понадобилась.

Но я вспомнил, вспомнил, когда этот чертов сукин сын начал намекать мне на то, что знает достаточно, чтобы Ворон отправил меня на тот свет. Мне, конечно, было чертовски интересно, насколько много он знает, но времени обсуждать не осталось, а самые "вкусные" десерты моего блюда я собирался преподнести им всем чуть позже. Разборки с итальянцами грозились перерасти в чудовищную войну, и мы все это прекрасно понимали. Я мог договориться с макаронниками в считанные секунды — снести пару голов и отправить в Италию отцу Малены коробочку с яблоками. Глазными яблоками. Язык силы всегда очень убедителен. Но Ворон решил, что я недостаточно умен, в отличие от его старшего сынка, натасканного на гениальные речи в высшем учебном заведении Нью-Йорка. Ему, видите ли, не нужна мясорубка, он хочет решить все чисто и без последствий. Ну-ну. Чисто уже ничего здесь не решить, разговаривать надо было до того, как Граф перекрыл макаронникам кислород на границе. Ворон ткнул меня мордой в дерьмо при всех, и я, как последний лох, в очередной раз все это сожрал. Правда, Графа мне захотелось пристрелить прямо у тачки, но тогда насмарку все годы, которые я потратил на то, чтобы разворотить эту идиллию изнутри и с наслаждением смотреть, как это царское судно, за бортом которого я барахтался изначально, идет ко дну, а потом собирать урожай, пока все самое ценное не прибьет к берегу и не попадет ко мне в руки. Но в тот момент мне снесло планки. К черту все. К такой-то матери. Дернуть затвор и нажать на курок. Может, и одновременно с ним. Слова о моем прошлом вывернули ту гнилую изнанку, которая кровоточила всегда. Есть раны, которые не заживают. Это была моя мать. Никто не имел права марать ее имя. Для меня она святая. Она меня растила, как могла, и дала намного больше, чем гребаный Воронов, который жрал красную икру в тот момент, как я блевал от голода.

Афган не дал выстрелить никому из нас, и был прав. Когда мы медленно опустили стволы, глядя друг другу в глаза, я чувствовал, как адреналин взрывает виски. Я был близок к тому, чтобы убить Графа, настолько, что у меня сейчас в голове звучали выстрелы на повторе. Все могло закончится здесь и сейчас.

Но все же не должно быть вот так, мне хотелось, чтобы Ворон знал, кто, почему и зачем все это сделал. Чтобы несмотря на ненависть ко мне, он мог бы мной все равно гордиться, как я сам гордился им. Это было какое-то фанатичное желание, чтобы он понял, кто я, что я его сын, что достоин большего, чем просто выполнять для него грязную работенку ликвидатора. Возможно, я бы и забыл о мести. Зачем лгать самому себе? У меня кроме Ворона никого не было и мне хотелось стать для него сыном. Иногда в минуты просветления я даже мечтал об этом, а потом ненависть заволакивала все проблески надежд и иллюзий. Я опустил руку. Не сегодня и не сейчас. Костлявая где-то на задворках сознания плотоядно улыбнулась, я показал ей третий палец и мы окончили этот раунд, впереди был уровень посложнее, и вполне возможно, что она получит меня в свои вечные объятия и уволочет прямиком в ад уже сегодня ночью, потому что я не верил, что итальянцы сядут за стол переговоров.

Мы приехали за город на полуразрушенный склад, где нам не помешали бы при любом раскладе. Пятнадцать парней, вооруженных до зубов, еще две тачки с братвой оставили у дороги — прикрыть, если подтянуться менты или еще кто-то левый. Возле склада увидели всего одну серебристую альфа-ромео. Итальянцев оказалось пятеро, что показалось мне довольно странным. Мы оставили ребят на улице и вошли в здание. Вначале все шло по плану. Андрей о чем-то говорил с Марко, невысоким плюгавым типом, который заправлял здесь кучей отморзков, работающих на Мараньяно, а я сканировал местность. Я нюхом чуял подставу.

Слишком поздно заметил отблески от снайперских винтовок на верхних этажах. Нас всех держали на прицеле. Я толкнул в бок Лысого и кивнул в сторону второго яруса, Лысый тихо выматерился.

— Что за… Твою ж.

— Нужно сообщить парням снаружи, чтоб прикрыли в случае чего.

Перестрелка началась неожиданно. Один из наших вбежал в здание с криком:

— Засада, пацаны. Там еще две тачки в кустах. Они наших… — его уложили сразу же, двумя выстрелами в голову.

Наверное, все произошло за доли секунд. Сухие щелчки затворов, Лысый орет Графу пригнуться, а я пускаю пулю прямо между глаз Марко. Началось месиво. Их оказалось в два раза больше, чем нас. Они расположились на верхних ярусах, и мы метались внизу, довольно удобные мишени, которые было так легко отстреливать.

Я рванул за высокие столбы, которые держали верхние этажи, расположенные полукругом. Отстреливался от гребаных "снайперов" и надеялся, что наши снаружи услышат шум и силы станут равны. Но нихрена подобного не происходило. Так что — либо там все мертвы, либо оглохли. Я отступал к выходу из здания, укрываясь за столбами, с горечью и бессильной яростью понимая, что нас перебили, как котят. Нужно уносить ноги. Меня зацепило неожиданно. Кольнуло в плечо и рука онемела, я выронил пистолет и почувствовал, как намок рукав куртки, следующий выстрел пробил левую ногу и я упал на бетонный пол. Суки. Таки попали. Значит, не даром эта гребаная вылазка казалась мне последней в моей жизни. Паршиво. Я рассчитывал еще на пару квестов. И птичка… совсем одна там.

Один из итальяшек шел ко мне со вскинутой винтовкой и целился в грудь. Я засмеялся, чувствуя, как смерть задышала в затылок. Адреналииин. Ну что, костлявая тварь, я тебе нравлюсь? Давай, улыбнись мне, может я оттрахаю тебя на том свете. Итальянец вдруг нелепо вскинул руки и рухнул лицом на бетон. Его мозги разлетелись всплеском ярко-алого феерверка и заляпали стену. Под головой быстро растекалось багровое пятно.

— Зверь, живой?

Увидел Графа, который бежал ко мне, оглядываясь по сторонам, пригибаясь от свистящих пуль. Присел за одним из столбов.

— Живой, — крикнул я и посмотрел на рану в ноге, — если до больнички доберусь в ближайший час.

— Где твоя пушка?

— Выронил, когда плечо зацепило.

Что-то быстро прошуршало по полу, и я подобрал пистолет, который Граф подтолкнул ко мне.

— Давай. Прикрой. Будем уходить.

Я "снял" одного из итальянцев, который целился в нас из-за рухнувшей панели, пока Андрей пробирался ко мне под пулями. На какие-то доли секунд я подумал о том, что если сейчас нажму на курок, то никто не узнает, что это я застрелил Графа. Сжал пистолет сильнее и… не смог. Убивать того, кто тебе доверяет и дал оружие, как-то низко и жалко. В другой раз и при другом раскладе. Если не сдохну, конечно.

Андрей рывком поднял меня с пола, я застонал от боли в ноге и грязно выругался сквозь зубы. Мне пока было некогда раздумывать, нахрена Граф заделался спасителем. Он мог давно свалить в одиночку, какого дьявола он тут играет в супергероя? Но на данный момент нужно отсюда выбраться, а вопросы оставим на потом.

— Уходим. Спина к спине. Я тащу — ты отстреливаешься. Машины прямо у входа.

— Всех наших порешили, — простонал я, с трудом передвигая ногу и сканируя помещение, чувствуя, как разрывает простреленное плечо и руку, за которую меня на себе тащит Граф. Он остановился. Несколько выстрелов. Моих. Его. На пару маккаронников стало меньше.

— Я посчитал, там человек пять осталось, рассыпались, твари, или у окон пасут — будут стрелять, когда выйдем.

— Б***ь. Суки. Уехать не дадут.

— У меня пару "цитрусовых" в кармане. Так что…

Я усмехнулся в голос.

— Цитрусовые — это тема.

— А то.

Он вытащил меня на улицу, и мы, прислонившись к стене, тяжело дыша, осмотрелись по сторонам.

— Ублюдки. Всех положили, — с яростью сказал Граф, — ну что, готов к последнему рывку, Зверь?

— Давай, — я посмотрел ему в глаза. Секунды, за которые вдруг пронеслось в голове, что все могло быть иначе, если бы… закашлялся и захотелось курить. — Швыряй и погнали.

Андрей бросил одну за другой гранаты-"лимонки" в здание и, схватив меня, снова потащил к машине. Раздались несколько взрывов, а мы уже сорвались с места на тачке кого-то из наших, визжа покрышками, виляя на поворотах.

Только в машине я почувствовал, что меня бросает то в жар, то в холод. От лихорадки сводит скулы, и проклятая слабость растеклась по телу онемением. Брюки и куртка промокли от крови.

— Ты держись, Макс. Я уже Фаину набрал, едут нам навстречу на неотложке.

Чувствуя, как тяжелеют веки, я смотрел на Андрея, а потом, собравшись с силами, тихо спросил:

— Какого хрена не пристрелил меня там или не бросил, а, Граф?

Увидел, как он сжал челюсти, глядя в лобовое стекло, а потом повернулся ко мне и посмотрел в глаза:

— Ты — мой брат. Братьев не бросают.

Я вырубился как раз после этих слов, успев подумать, что домашнее задание он таки выполнил на отлично.