Глава 20. Андрей (Граф)

Река истины протекает через каналы заблуждений 

(с) Р. Тагор

Мы с Леной сидели за кухонным столом, пересматриваясь и время от времени подносили чашки с чаем к губам. Скорее, для вида, чтобы взять несколько секунд для паузы. Странное ощущение — мы, двое взрослых, чувствовали себя как нашкодившие дети, которые ждут от собственной дочери приговора. Каждая секунда — словно щелчок метронома, который звучит в голове громким эхом, усиливая напряжение, заставляя сердце замирать в мучительном ожидании.

Дочь стояла, опираясь на кухонный шкаф, и сканировала нас взглядом. Оттолкнувшись от шкафа и сложив руки на груди, она сделала несколько шагов в сторону окна, посмотрела сквозь стекло во двор и потом, обернувшись, нарушила эту неловкую тишину:

— Вы что, так и будете сидеть, словно воды в рот набрали? Что-то мне становится скучновато…

Мы с Леной опять бросили друг на друга взгляды, и она закашлялась, видимо, поперхнулась-таки чаем.

— Карина… — начал я и вдруг почувствовал, что чертовски рад не просто произносить ее имя, а именно обращаться к ней, наблюдать за ее движениями, выражением лица, взглядом и чувствовать ее эмоции… — если тебе не перехотелось с нами говорить, это уже хороший знак…

— Да уж, чувствую, вам есть о чем мне рассказать… Не хотите начать прямо сейчас?

— Думаю, в несколько часов мы не уложимся, поэтому начну с главного. С этого момента вам с мамой придется кое с чем смириться…

— Хм, хорошенькое начало. И с чем же?

— С тем, что в вашей жизни появился я. И это навсегда…

На протяжении всего этого времени Лена теребила край юбки, нервничала, волновалась, перекручивала на пальце кольцо, то снимая его, то надевая обратно, а сейчас не смогла скрыть радостную ухмылку. Карина тоже улыбнулась, и я почувствовал, как с души свалилась тяжесть. Казалось, даже дышать стало легче. Ее первая подаренная мне улыбка…

— То, что мама не против, я уже поняла, а я, как любящая дочь, не могу мешать влюбленным…

Эти ее взрослые реплики хоть и прозвучали иронично и в некоей мере издевательски, но разрядили атмосферу напряжения.

— Но я надеюсь, ты понимаешь, что я не буду таким же лояльным, когда дело будет касаться тебя, Карина…

— Ну вот, я так и знала. Я еще не успела привыкнуть, мне уже что-то запрещают…

Лена поднялась со стула и подошла к дочери, прижала ее к себе и поцеловала в щеку.

— Карина, эти мужчины — настоящие тираны, да?

— Мама, ты хоть ради приличия перестань так довольно улыбаться… Поняла я все… Придется смириться…

Смотрел на них и не мог сдержать восторг — два самых дорогих человека здесь, передо мной, улыбаются, шутят. Непринужденная беседа может подарить ощущение, что ты самый богатый человек в мире.

— Я компенсирую тебе все временные неудобства, Карина, — подняв бровь и улыбнувшись, сказал я. — У моей дочери будет все самое лучшее…

— Это значит, что мы прямо сейчас можем прокатиться на твоей крутой тачке?

— Все прогулки после ужина, — запротестовала Лена, — так что, давайте, пошли мыть руки. Теперь моя очередь командовать…

— Ой, мама… Деспотизм — это заразное, что ли? — ответила Карина, но все же направилась в сторону ванной. Я последовал за ней, поворачиваясь к Лене, которая улыбалась, светясь от счастья, и сказала безмолвно, прошептав одними губами: "Я люблю тебя"…

Какой парадокс — иногда жизнь складывается так, что самые банальные на первый взгляд вещи могут привести нас в полный восторг и зажечь в глазах настоящее, неподдельное счастье. То, что для одних — обыденность и опостылевший быт, для других может оказывается недосягаемой мечтой. Казалось бы, обычный ужин, но я не мог унять сердце, которое норовило выпрыгнуть из груди и разрывалось от восторга — потому что мы впервые собрались вместе. Разговаривали, шутили, улыбались, присматривались. Это трудно объяснить… но наконец-то появилось то самое ощущение, когда чувствуешь, что ты на своем месте. Говоришь правильные слова, рядом те, кто действительно нужен и каждое движение наполнено смыслом. Не верилось, что так теперь будет всегда, вернее, страшно было поверить, спугнуть это ощущение эйфории, которое отравлял пронзительный звон тревожного предчувствия.

Потому что понимал — все очень зыбко, ненадежно, мы как будто сидим на пороховой бочке, даже не предполагая, с какой стороны ожидать роковой искры. Оставаться здесь и наслаждаться идиллией семейной жизни долго не получится. Каждая минута на счету и нам нужно было собрать самые необходимые вещи, чтобы уехать. Несколько недель, а может и месяцев, им придется пожить в другом, безопасном месте, еще и под присмотром. До тех пор, пока не решится вся ситуация вокруг Ворона и его гнилого окружения.

* * *

Я ехал на встречу с отцом. И хотя все внутри меня протестовало, вызывало неприятие на физиологическом уровне — когда человека не хочешь не просто видеть, а мечтаешь стереть из памяти любое воспоминание о нем, я понимал, что эмоции подождут. Их нужно задавить, заглушить, отодвинуть — что угодно, но диктовать свои правила сейчас может только трезвый и холодный рассудок.

Все мои подозрения на счет Макса подтвердились. Я знал, чувствовал, что им двигала не просто алчность и стремление отнять чужое. Даже в мыслях запнулся, произнося это слово. Зверь не просто проворачивал свои дела под самым носом у Ворона, но и целенаправленно расшатывал его империю изнутри, и именно для этого на определенном этапе он и принял предложение Лешего. Ворон терял не только деньги и влияние, но и преданных людей, хотя и их преданность была весьма относительна. Хочешь уничтожить стену — начни разбирать ее по кирпичу. По одному, постепенно, это не будет бросаться в глаза, не вызовет лишних подозрений, но пройдет месяц, полгода, год — и от нее мало что останется. Макс вербовал людей Савелия, превращая их в армию потенциальных предателей. Использовал любые методы — арсенал и опыт имелись, как и смекалка. Есть в кого… Связь с Маленой — еще одна монета в копилку мести Вороновым… Хотя вряд ли Макс был настолько наивным, чтобы считать, что меня заботит то, перед кем Малена решила раздвинуть ноги.

Цель оправдывает средства — все логично и просто до невозможности. Только сейчас я не намерен ни одному из них раскрывать глаза. Пусть папочка и дальше будет уверен в своих непоколебимых авторитете и власти, а Макс считает всех вокруг наивными идиотами. Наконец-то картина заиграла истинными красками.

Холодной подают не только месть. Правда, выданная по капле, способна убивать хоть и медленнее, но мучительнее. Хотя совсем не это входило в мои планы, намерения были совсем иными. Я давно осознал истину — уроки нужно уметь не только усваивать, но и преподносить. И в обоих случаях следует делать это достойно.

После той стрельбы возле телецентра макаронникам полностью перекрыли кислород на границе — даже тем, кто вел дела не с нами. Связи позволяли решить все на уровне министерств, а не мелких чиновников, которых всегда можно купить с потрохами. Путь к большой политике протаптывался давно, а вместе с тем — налаживались нужные связи.

Реакция итальянцев последовала незамедлительно — они вышли на контакт и объявили о намерении пойти на мировую. Такая моментальная покладистость вызывала массу подозрений, за ними велось наблюдение еще с того дня, как я прилетел в Россию. Их передвижения, маршруты, контакты круглосуточно фиксировались. В основном это были суетные попытки наладить свое положение, только вот добраться до серьезных людей не удавалось — никто на своей территории не станет доверять чужакам, тем более оказывать им покровительство. С этой позиции их стремление к перемирию вполне логично, только уж слишком складно получалось. В любом случае, стрелки с макаронниками не избежать.

Массивные ворота открылись, и я заехал внутрь. Выйдя из машины, уверенной и твердой походкой направлялся к кабинету — место встречи изменить нельзя. Только если раньше я переступал этот порог, чтобы получить очередную порцию нотаций, то сейчас пришло время уверенных взглядов и бескомпромиссных заявлений. Ворон незаметно для себя становился "диванным генералом", который даже не догадывается, что творится у него под боком. То ли болезнь его подкосила, то ли возраст уже давал о себе знать, но ситуация разворачивалась против него. Шансы повернуть ее в другое русло были весьма незначительны, но я ими воспользуюсь. Раньше я, скорее всего, не стал бы марать об это руки — пусть каждый из них получил бы то, что заслужил. Отец — жалкое и унизительное падение, Макс — власть, деньги и эйфорию от мести, которую он вынашивал все эти годы. Только, в конце концов, сожрал бы себя сам, не понимая, что попал в могилу, которую рыл для других.

Вошел в кабинет и на несколько секунд словно застыл. Все те же предметы, знакомые лица, только сам воздух словно стал другим. Как там говорят — обожаю слушать ложь, когда знаю правду. Это и развлекает, и злит, и заставляет проверить собственную силу воли — насколько тебя хватит, прежде чем ты проорешь — ПРЕКРАТИТЕ НЕСТИ ЭТУ ЧУШЬ.

Ворон в своем неизменном массивном кресле и бокалом коньяка в руке, Афган… когда я смотрел на него, у меня в голове возникал образ собаки-поводыря, правда, тот, кого она ведет, был совсем не слеп. И они настолько привыкли к обществу друг друга, что никогда не разлучались. Макс сидел напротив отца. Спокойный, сдержанный, всем своим видом демонстрируя "всегда готов к новым подвигам". Но теперь я знал наверняка, чего ему стоило это напускное послушание. Часто ли он сжимал руки в кулаки, чтобы не выхватить из кобуры ствол и не засадить пулю Саве прямо между глаз? Уверен, каждый раз когда его видел, и еще миллионы раз в своих мыслях. Ирония судьбы, но я его прекрасно понимал, так как и сам не раз чувствовал то же самое. И это не единственное, что нас объединяло — именно поэтому отец до сих пор и жив.

— Совещание в самом разгаре?

Они повернули головы в мою сторону, первым заговорил отец.

— Да трепаться особо некогда, тут дела решать нужно. Много непоняток — надо разгребать. Итальяшки кипишуют, бабло уплывает, а мы с ними в "дам — не дам" играем. Пора определяться.

Я прошел внутрь, сел на кожаном диване возле Афгана.

— Я с ними не один год дела веду, уладим. Слишком борзые стали, прогнуть пытались, а свое место знать нужно, иначе — укажут. Чем мы и занялись.

— Ты, Андрей, конечно, прав. Только не они одни теряют — мы тоже в накладе. И мне тут базара про беспредел Ворона не нужно — я свое слово всегда держал.

Я сжал зубы от злости, понимая, к чему он клонит. Вершитель судеб хренов.

— Никак не смиришься, что породниться не удалось, Ворон? Во сколько ты оценил несостоявшуюся сделку с Мараньяно, а? Я тебе двойную неустойку выплачу, с процентами — чтобы у тебя сердце не прихватило. Я стариков не убиваю.

Повисло неловкое молчание. Только не от того, что мы говорили о чем-то, что неизвестно другим, а наоборот — каждый сидящий здесь понимал и читал между строк.

— Сын, ты не кипятись. Нужно этот вопрос закрыть и разойтись каждому в свою сторону.

— Ничего, подождут. Или ты думаешь, я прям сейчас сорвусь и поеду решать их проблему?

В разговор встрял Макс, выждав нужный момент.

— Перестрелять как собак бешеных. Они не на своей территории…

Я ухмыльнулся своим мыслям — руки чесались сделать то же самое, только вот опыт научил думать о возможных последствиях. Хотя лично меня беспокоило одно: чем дольше вся эта канитель будет продолжаться — тем большей опасности будут подвергнуты Лена и Карина. Мне было, что терять и за кого отвечать.

— Зверь, стволами размахивать каждый дурак может, а ты попробуй чисто все провернуть. Времена меняются… — голос Савелия прозвучал тихо, но уверенно.

Я как будто прочитал все мысли, которые вихрем пронеслись в голове Макса. Его глаза вспыхнули зловещим огнем, я наблюдал за ними обоими со стороны и гадал, сколько еще дерьма готов хлебнуть Зверь, чтобы дойти до своей цели?

— Я возьму это на себя. Закроем им рты. Хочешь чисто, Ворон, закроем чисто. Но я бы тварей распял прямо там, на крючьях для свиных туш.

Противостояние становилось все напряженнее, внутри Макса бурлила злость и возмущение. Взять на себя вопрос с итальянцами стало делом принципа. Я чувствовал это, но раньше времени вмешиваться не хотелось — пусть продемонстрирует границы своего терпения.

— Такие как ты, Зверь, чисто не умеют. Не дорос еще. Поедешь вместе с Андреем и пацанов возьмете — в таких делах хрен кому довериться можно. А там по ситуации посмотрите.

Макс рывком встал со стула и направился в сторону двери, я, посмотрев на Ворона и пока Зверь не успел еще выйти из кабинета, сказал:

— Я созвонюсь с Марко, назначим встречу. Там все перетрем и замнем…

Мне не нужно было видеть лицо того, кто сейчас отдал бы все, чтобы размазать мои мозги по стенке, потому что я и так знал все, что на нем написано. Мы направлялись к своим машинам, как вдруг он повернулся и зло выплюнул:

— На всем готовом зарабатывать авторитет — особого ума не нужно да, Граф?

— Зарабатывать авторитет — твой удел, я решаю вопросы, которые затрагивают мои интересы.

— Здесь не только ты, Граф. Здесь не только твои интересы. Корона как? Не жмет нигде?

— Могу отдать — с ног не свалишься? Интересно, через сколько дней развалишь все к чертям, или ты думаешь, Леший тебя к кормушке подпустит?

— Ты что несешь? Какой, на хрен, Леший? А корону себе оставь. Ворон каждый год твоей ссылки проплатил, чтоб не замарался, не дай Бог, ручки не испачкал.

— Тот Леший, который чужими руками Царя убрал. Ну давай, удиви меня, покажи весь свой актерский талант. А Ворон вообще финансист, да, Макс? Мою ссылку оплатил, на больничку твоей маме тоже расщедрился. Ты ей спасибо успел сказать, что тебя в унитаз не слили?

Он дернулся в мою сторону. В его глазах — ярость в чистом виде. Я словно слышал, как ночную тишину прорезает скрежет его зубов, которые он сжал с такой силой, что скулы казались вытесанными из камня. Я увидел, как Зверь сунул руку в карман и понял, что он потянулся за стволом. На автомате сделал то же самое. Я знал, что он может прямо сейчас выстрелить в упор. Вот так просто. Без лишних слов и наплевав на любые последствия. Так ведет себя тот, кто вдруг почувствовал, что ему нечего терять. Макс не просто понял, что я знаю о нем все, он также понимал, что в любой момент я могу вытащить из рукава этот козырь и вся его хитроумная ловушка, которую он, как паук, плел год за годом, рассыплется. Но самая главная причина его лютой ненависти была в том, что я тронул Зверя за живое. Я почувствовал его боль настолько ощутимо, что стало трудно дышать. Наверное потому, что и сам корчился от нее годами. Это боль от того, что ты не нужен. Что ты просто пешка в чужой игре, винт адского механизма, без которого тот может остановится, только это не добавляет тебе никакой ценности. Я ударил его… сильно… больно… попав в цель. Я знал, насколько болезненными бывают воспоминания о единственном человеке, который тебя любил и которого вышвырнули на помойку, словно одноразовую салфетку.

Он приближался ко мне… Мы смотрели друг на друга и нам не нужны были слова, говорили наши глаза. Перебрасываясь взаимными хлесткими упреками, угрозами и даже сожалением, которое ни один из нас пока что не желал признавать. Направив друг на друга пистолеты, мы стояли, ожидая, кто рискнет выстрелить первым, и в этот момент услышали за спиной надрывной голос Афгана:

— Да вы совсем офонарели. А ну остыли оба… не хватало еще, чтобы вы перестреляли тут друг друга нахрен. Зачем нам макаронники, если вы и сами справитесь? Разъехались, мозги включили, а завтра в бой…