Глава 19. Андрей (Граф), Лена

Если бы строили дом счастья, самую большую комнату пришлось бы отвести под зал ожидания.

 (с) Ж. Ренар

Как часто мы задумываемся о том, что такое счастье. Этот вопрос задавали себе как простые обыватели, так и философы на протяжении многих веков. А ведь все просто — достаточно спросить у самих себя: "Вы счастливы?" Отвечайте не задумываясь. И если ответ прозвучал утвердительно — просто наслаждайтесь. Не стоит разбирать счастье на атомы или пытаться докопаться до его сути — так вы лишь растеряете его очарование и упустите моменты, которые заставляют душу парить.

И сейчас я чувствовал себя счастливым, потому что на душе было легко. Это не ребячество, я осознавал, какая реальность нас окружает, а скорее, ощущение под названием "теперь мне все по плечу". Говорят, счастье в нас самих. Но если та часть тебя, которая, словно недостающий пазл, заключена в другом человеке — то и поиски счастья внутри себя никогда не станут успешными.

Каждому из нас не хватало того самого кусочка правды, который позволил бы понять, почему именно так, а не иначе сложилась наша жизнь. Тринадцать лет назад у нас не хватило для этого возможностей и мудрости. Все могло так и остаться в прошлом. Как прочитанная, хотя и недописанная книга, которую автор оборвал на самом волнующем кульминационном моменте и, не дав ни одного объяснения, просто остановил повествование.

Мы нуждались в разговоре. Сложном, выматывающем, исполненном горечи… Когда приходится оголить душу, вывернуть ее наизнанку, поделиться тем, что так тщательно привыкаешь прятать от посторонних глаз.

Она упрекала меня в том, что я оставил и забыл ее, что допустил ее слезы, разлуку и участь матери-одиночки; я предъявил свои аргументы, припоминая ее прощальную записку, фото с другим и недели безрезультатных поисков… В ответ она наотмашь ударила меня уродливой правдой… об угрозах Савелия, о том, как он загнал ее в угол и не оставил выбора. О том, что все те фото — искусно созданный маскарад. Как слова, вырванные из контекста. Да, она взяла деньги, а что ей оставалось делать? Да, рядом с ней был тот самый Игорь, который пытался хоть как-то ее поддержать, а она приняла его помощь, успокаивая себя хотя бы видимостью безопасности. Он помог ей с переездом в квартиру, а ведь со стороны все это выглядело как картинка семейной идиллии. Слова, которые давались в начале с таким трудом, полились бушующим потоком — вместе со сбивающимся дыханием, слезами, колотящей словно в лихорадке дрожью и мучительными паузами… передышкой, чтобы продолжить вновь.

До этого момента я был уверен, что отец исчерпал лимит боли, которую способен был мне причинить, но сейчас, слушая рассказ Лены, я понимал, что за всю свою жизнь не смог даже представить глубину его цинизма. Прислушался к себе, ожидая очередной приступ ярости и желание ударить побольнее, только в ответ — тишина, зловещая в своем безмолвии. Потому что мертвая… Ее не хочется прорезать криком, она обволакивает, словно паутиной, убивая любые эмоции. Так бывает, когда тот, кто был важен, вдруг с огромной скоростью отдаляется, и хотя вы стоите на разных полюсах, сердце больше не сжимает кулак сожаления. Да и дело ведь не в расстоянии, а в том, продолжает ли человек жить в твоей душе и какое место для него там отведено.

Говорят, родителей не выбирают. Верно — этот выбор делается вместо нас, зато в нашей воле от них отказаться. Странно, но принятое решение придавало сил, как будто сбрасывая с рук и ног невидимые кандалы прошлого. Тот, кто стал тебе безразличным, не может навязать тебе свою волю — потому что ни одно его слово больше не имеет над тобой власти.

Я видел, как с каждым часом, пока длилась эта удручающая взаимная исповедь, у Лены оставалось все меньше сил. Она была истощена. Правда не всегда является облегчением, чаще она вытаскивает наружу то, что мы пытались похоронить, упорно и тщательно, убеждая самих себя, что все в прошлом. Давая своей боли имя, мы даем ей возможность ожить. Лена уснула, положив голову мне на колени, и я, укрыв ее пледом, просидел так до утра. Время как будто остановилось, стихли все звуки, все потеряло свою важность, кроме возможности прикасаться к ее коже, нежно перебирая волосы и наслаждаясь чувством умиротворения под аккомпанемент ее размеренного дыхания.

* * *

Мы с Леной провели вместе уже несколько дней. И все это время я ощущал острую необходимость в телесном контакте: хотелось ее трогать, прикасаться к ней, прижимать к себе, обнимать. Брать ее снова и снова, не давая исчезнуть из поля моего зрения. Я набрасывался на губы в жадных поцелуях, не мог насытиться вкусом ее желания и надышаться ароматом возбуждения. Смотрел в глаза, и восторг, который пылал в них, сводил меня с ума. Я не мог отпустить ее ни на секунду… мне было жаль каждого мгновения, когда ее не было рядом. Даже если отходила лишь для того, чтобы сделать нам кофе… который в конце концов остывал в чашках нетронутым… Казалось, не было долгих лет разлуки, бессонных ночей, наполненных отчаянием вперемешку со злостью. Как будто мы каким-то непостижимым образом перенеслись в то время, когда были совсем юными. Смотрел на нее и не узнавал самого себя. Реагирую как мальчишка… Кровь, бурлящая в венах, как штормовые волны. Нетерпение. Жажда прикосновений — неудержимая и алчная. Страх, что все может закончится в любой момент. Да, я, черт возьми, боялся… боялся потерять, боялся, потому что хорошо знал, какой может быть моя жизнь без нее… Тот, кто теряет, учится ценить. Тот, кто обретает вновь, будет грызть землю, но не позволит себе потерять опять.

Один взгляд на нее — и сердце сжималось от того водоворота эмоций, которые заставляли его то замедлять свой ритм, то опять забиться в безудержной скачке. Люблю… так по-разному… эта любовь то билась в истерике страсти… то затихала, погружаясь в ностальгическую грусть. Слышал ее голос и понимал, что одно его звучание способно утолить ту жажду, которая иссушала душу… день за днем… на протяжении долгих лет.

Эта чужая квартира заменила нам целый мир, из которого не хотелось выбираться, как из уютного кокона. Хотелось урвать еще хотя бы несколько дней или часов того счастья, которое захлестнула нас мощной волной. И мы заныривали все глубже глубже. Не задумываясь о том, что воздух в легких рано или поздно закончится, и тогда придется барахтаться, задыхаться, и, едва совладав со своим телом, выбираться на поверхность, которая встретит нас вихрем леденящего ветра…

Нехотя отпуская ее руку, я поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Она наигранно надула губы и, не отрывая взгляда от моих глаз, сказала:

— Андрей, что ты сделал с порядочной женщиной, которой я себя до сих пор считала?

— И что же с ней стало?

— Она превратилась в нимфоманку, — Лена театрально закатила глаза и продолжила, — но знаешь, даже нимфоманкам нужно ходить в душ.

— Так уж и быть, разрешаю… в порядке исключения… по "старой дружбе", — с наслаждением наблюдая, как она прищурила глаза и слегка насупила брови, еле удержал смешок.

— Ах вот как. По старой дружбе, значит. Ну, Воронов, держись. Я вернусь и тогда мы поговорим по-другому…

— Угрозы от нимфоманки? Наверное, это единственное, чего ждешь больше, чем ее обещаний…

Мы шутили, поддевали друг друга, каждое слово было наполнено какой-то беззаботностью, неприкрытым желанием вложить в них скрытый подтекст, чтобы пробудить еще большую жажду друг у друга. Лена направилась в сторону ванной и тут внезапно зазвонил ее телефон. Я повернул голову в сторону прикроватной тумбочки и увидел на дисплее имя звонившего — Игорь, а над надписью — фото. Какое, бл**ь, знакомое лицо. Уловил перепуганный взгляд Лены, она застыла на месте, протянула руку к телефону и потом, в последний момент, одернула ее, передумав поднимать трубку. Она побледнела, сжимая пальцы в кулаки, пытаясь скрыть дрожь. Судорожно сглотнула и подняла на меня взгляд.

— И почему же ты не ответила, Лена? Некрасиво "друзей" забывать…

— Я потом с ним поговорю. Не хочу сейчас ничего и никому объяснять.

— Так значит ты еще и обязана ему что-либо объяснять? И давно он получил это право? Сразу после моего отъезда или пришлось попотеть?

— После твоего отъезда никто и никогда не имел никаких прав, Андрей. Игорь мой друг и он помогал мне. Ничего больше между нами не было.

— Лена, я не стал задавать тебе вопросов, на которые не хочу слышать ответы. Ни один нормальный мужик не будет таскаться за женщиной тринадцать лет просто для того, чтобы дружить. Не надо считать меня идиотом.

— А я и не пытаюсь убеждать тебя, что ушла в монастырь, но конкретно с этим мужчиной у меня ничего не было и нет. Именно потому, что прошло тринадцать лет, ты мог бы поверить мне, что если бы что-то и было, то я сейчас была бы не с тобой, а с ним.

— Избавь меня от подробностей своей не монашеской жизни, Лена. Это последнее, что я хотел бы о тебе знать.

Она подошла ко мне и обхватила мое лицо ладонями:

— Прошло много лет, Андрей. Очень много. В моей жизни были другие, но ни один из них никогда не смог бы заменить мне тебя. И мне нет смысла врать тебе. Зачем? Ты же сам все видишь. Я потеряла столько лет не с тобой. К черту прошлое. Чего ты хочешь сейчас? Зачем ты здесь? Ради Карины?

Ее голос дрожал, в глазах — обида, которой она не позволила сейчас выплеснуться наружу. Сдержалась, в отличие от меня. Поняла, что мы ступили на слишком скользкую дорожку, где любой неосторожный шаг может привести к тому, что мы оба, потеряв равновесие, полетим в пропасть на огромной скорости, и неизвестно, на что наткнемся на дне. Но эта рана была слишком болезненной, казалось, ее вскрыли и разбередили за доли секунды, расковыряли и посыпали ядом. И из-за этой острой и пронизывающей боли я не слышал ее слов, вернее, я их слышал, но принять истинный смысл не мог, не хотел, закрываясь от обидчика стеной отчуждения. Она заговорила о Карине и я понял, что сейчас — это единственное, что может уберечь нас от дальнейшего выяснения отношений.

— Да, ты права, потеряно слишком много времени. И думаю, не стоит больше откладывать. Я хочу наконец-то познакомиться с дочерью. Собирайся, Лена, поедем прямо сейчас…

* * *

Мы ехали в машине молча, и я изредка смотрела на Андрея, когда он отворачивался к окну. Напряжение вернулось… и вместе с ним страх. Тот самый липкий и противный страх, что все превратится в иллюзию. Адреналин и пережитый шок часто толкают людей в объятия друг друга. Это настолько естественно. Меня швырнуло к нему с такой яростной силой, что казалось, за эти дни он впился мне в кожу сильнее, чем за все то время, что мы провели до расставания. В юности любишь неосознанно, впускаешь кого-то в свою жизнь, сердце и постель, не задумываясь о последствиях, а приближаясь к третьем десятку, уже сознательно кидаешься в омут с головой при всем понимании, что вряд ли выплывешь и, реально рассчитав силы, несешься навстречу девятому валу. Как последнее движение в жизни, когда прекрасно понимаешь, что еще одного такого раза не будет и впереди нет десятков лет на исправление ошибок, на новые встречи.

Меня понесло к нему с такой силой, словно я сорвалась с цепи. Я не узнавала себя, мне казалось, что я сошла с ума и превратилась в озабоченного подростка с той лишь разницей, что теперь знала, куда меня заведет собственное безумие, и с необратимым пониманием, насколько быстро все может закончится и как больно будет потом.

Я уже чувствовала отголоски этой боли, когда он сидел вот так — вроде и рядом, и в то же время уже опять далеко.

Недоверие, которое потонуло в нашей голодной дикости, никуда не делось — оно вырвалось наружу с первыми сомнениями и вопросами, на которые не нужны ответы, они бессмысленны спустя столько лет.

И каждый понимал, что не имеет никаких прав чего-то ждать или требовать оправданий. Я снова посмотрела на Андрея и почувствовала, как болезненно сжалось сердце. Иногда человек может отдалится всего лишь за мгновение. Одно слово — и расстояние в миллиметры вдруг становится пропастью, длиной и глубиной в тысячи километров. Я судорожно сглотнула и медленно выдохнула, потом накрыла его руку своей, переплетая наши пальцы. Он обернулся и посмотрел на меня.

Километры стали сокращаться со скоростью света, особенно когда Андрей в ответ погладил мою ладонь большим пальцем. Я больше не хотела его терять, не хотела никакой недосказанности, тупой гордости и женской стервозности. Я хотела быть с ним, и я хотела, чтоб он знал об этом. Поднесла его руку к лицу и прижала к щеке, прижалась губами к ладони, и он резко привлек меня к себе.

Километры сгорели в бешеном биении сердца. Иногда просто нужно протянуть руку и пропасть окажется всего лишь миражом, нарисованным оскорбленным самолюбием и гордостью. Пропасть в расстоянии одного слова или жеста, которые иногда так трудно произнести или сделать навстречу. Я слишком долго рвалась назад и топталась на месте, чтобы сейчас не пойти до конца. Меня уже накрыло волной и теперь я должна нестись с течением, а не пытаться плыть.

Склонила голову к Андрею на плечо и, закрыв глаза, сжала его пальцы. Сильно. Очень сильно, наверное, до боли. В ответ он сжал мои еще сильнее.

— Она знает, кто ее отец?

Я буквально физически почувствовала его страх. Такой сильный, властный, а боится реакции дочери. В этом есть и моя вина. Немалая. Вина в том, что я так и не решилась отправить ему ее письма и открытки, как и свои письма.

— Она знает, что ты жив и знает, что ты уехал, но я не сказала тебе о ребенке. Я пообещала, что, когда она вырастет, я расскажу ей обо всем.

— Она меня ненавидит.

Скорее, не вопрос, а констатация факта. Сжал челюсти и на скулах заиграли желваки.

— Нет. Она, скорее, ненавидела меня за то, что так произошло. Я не обвиняла тебя. В ее глазах ты не подлый обманщик и не герой какой-нибудь войны, пропавший без вести, и не погибший в катастрофе. Я говорила ей правду. Возможно, не всю. Но я и не лгала.

Посмотрел мне в глаза, и я увидела в них вселенское разочарование, грусть и затаенную боль.

— Почему… Лена. Столько лет. Почему, черт возьми?

Он задавал этот вопрос уже столько раз. И шепотом, и криком, и рычал, когда брал меня бессчетное количество раз за эти несколько дней. Непоправимое "почему", на которое не было ни одного правильного ответа.

— Чтобы провести тринадцать лет вдали от тебя и понять, что все еще люблю.

Холод в его зрачках сменяет тепло, пока они не начинают плавить меня, касаться кожи тонкими лезвиями невысказанных упреков и одновременно с этим обжигать эмоциями.

— Одно слово, Лена. Одно слово от тебя, и я бы все бросил к чертям.

— Я не знала об этом. Если бы знала, я бы написала тебе миллионы слов. Миллиарды. Я писала. Все они неотправленные лежат в ящике моего стола.

Усмехнулся уголком чувственных губ.

— Дашь почитать?

Напряжение спало, и я улыбнулась в ответ.

— Дам. Они все твои. Карина тоже писала. По праздникам, но я не отправляла.

Прищурился и резко выдохнул.

— Она их нашла год назад.

— Жестоко, Лена.

— Трусливо, Андрей. Всего лишь трусливо.

— А сейчас не боишься?

— Боюсь. Очень.

— Чего ты боишься?

— Что ты снова исчезнешь, — тихо сказала я.

— Даже не надейся. Я рассчитываю задержаться в твоей жизни очень надолго.

Я потянулась к его губам и, когда почувствовала жадный поцелуй, зарылась пальцами в его волосы, притягивая к себе, выдыхая ему в губы стон облегчения. На языке привкус соленой горечи… но, оказывается, и у счастья бывает вкус слез, как и у горя привкус лицемерно-сладких улыбок.

Машина остановилась у моего дома и водитель деликатно вышел из автомобиля.

Я поправила свои волосы, затем пригладила его непослушную шевелюру.

— Подожди меня здесь, хорошо? Я отпущу Веру, поговорю с Кариной и позову тебя.

Андрей кивнул и потянулся за пачкой сигарет.

— Ты бросил.

Отложил пачку и сунул в рот зубочистку, а я вышла из машины и, захлопнув дверцу, пошла к подъезду.

* * *

— Ну ничего себе тачка, — Верка отодвинула шторку и посмотрела вниз, — когда ты успела окрутить такого красавчика?

— Вера.

— Что Вера? Ты три дня черт знает где шлялась, — повернулась ко мне, — натрахалась, как кошка, а сейчас "Вера"? Я, знаешь ли, переживала… А теперь, Леночка, ты мне расскажешь, кто это, и почему я раньше ничего о нем не слышала? И подробненько, пожалуйста. В качестве оплаты.

Я повернулась к спальне Карины, надеясь, что она не слышит откровений Веры, потом снова к подруге.

— Это Андрей. Отец Карины, — сказала шепотом снова оглядываясь на дверь комнаты.

Верка словно вросла в пол и проглотила язык. Застыла как соляной столб, потом рванула к окну и теперь прилипла к нему всем телом.

— Нихрена себе новости.

— Да перестань так пялиться, — зашипела я.

— Ничего себе "перестань". Охренеть. Ленкаааа, он к тебе приехал, да?..Оххх, как круто… и…

— Тсссс. Не ори.

— Кто к тебе приехал, мама?

Карина стояла в дверях и смотрела то на меня, то на Веру. Я судорожно вздохнула, а Верка-сучка тут же решила удрать.

— Так. Я поехала к себе. У меня личная жизнь, работа, кот не кормлен. В общем, мне пора.

Я обняла ее и чмокнула в щеку.

— Спасибо. Чтобы я без тебя делала?

— Отвечала бы ей на эти вопросы на три дня раньше, — кивнула в сторону Карины, — удачи. В шкафу коньячок. Прими для храбрости, а я побежала. Чао-какао.

Карина поцеловала Веру и, когда та вышла, подошла ко мне, сложив руки на груди, по-взрослому с претензией спросила.

— И где ты была три дня? Не в командировке, да?

— Не в командировке, — подтвердила я и нащупала в кармане юбки пачку сигарет, но закурить при ней не решалась.

— Да кури ты. Можно подумать, я не вижу твои окурки в ведре.

Я не перечила, достала сигареты и подошла к окну, открыла форточку, закурила.

— Так где ты была? Мам, ты вот серьезно думаешь, что я такая дура и ничего не понимаю? Ты думаешь, я маленькая и все еще верю в сказки про аистов и капусту? Так и скажи, что с мужиком была.

Она с обиженным видом прошла мимо меня на кухню.

— Все. Не надо ничего мне говорить. Я за йогуртом.

— Карина.

— Что Карина? Могла бы и позвонить, а то посадила Верку со мной, а с ней шаг вправо, шаг влево — расстрел. Вообще из дома не выпускала, и тебе не дозвонишься. Телефоны повыключала.

Я, отодвинув шторку, посмотрела на Андрея. Он мерил шагами тротуар возле машины, сунув руки в карманы пальто, иногда поглядывая на окна. Наверное, не получится сегодня поговорить с Кариной. Придумаю что-то. Хотя… она ж не поедет.

— Это кто, мам?

От неожиданности я аж подпрыгнула. Карина стояла рядом и тоже смотрела вниз.

— Это тот тип, который был возле школы, да?

Я кивнула и почувствовала, как пересохло в горле.

— Это ты из-за него тогда плакала? Ну ты даешь, мам. И кто он такой?

Я медленно выдохнула и мысленно произнесла молитву.

— Это твой отец, Карина.

Она выронила чашку с йогуртом, а я перестала дышать, глядя, как белое пятно расползается по паркету к моим и ее ногам.

— Да ну… — я физически ощутила, как ее сердце запрыгало в груди, как оно там начало рваться наружу, пропуская удары, — ты… ты это пошутила сейчас, да?

— Нет, не пошутила — это твой отец.

Теперь мы смотрели друг другу в глаза и в голове картинками проносились многочисленные вопросы, слезы, обиды и снова вопросы.

В четыре года: "Мам, а у меня есть папа?"

В шесть лет: "Мам, почему я пишу ему письма, а он не отвечает? Он не любит нас?"

В восемь лет: "Мам, ты не отправляла ему, да?"

В десять лет: "Я тебя ненавижу, ты все решила за меня и лишила меня отца, потому что струсила"

В одиннадцать: "Мама, ты так никогда ему и не напишешь, да?"

— И? — Карина пыталась успокоиться, но слегка подрагивающие пальцы, которыми она поправила русую челку, выдавали волнение.

— Он приехал и нашел нас.

Карина кивнула, не отводя от меня взгляда.

— А раньше нельзя было?

— А раньше он не знал о твоем существовании, и я говорила тебе об этом.

— Сейчас узнал, значит?

— Узнал. Мир не без "добрых" людей.

— То есть истории в стиле сериалов "я забеременела, и он меня бросил, козел и подлец" действительно не было?

Она пыталась спрятать волнение за привычной колючестью и сарказмом.

— Не было. Была моя наивность и глупость, было его незнание и много обстоятельств, которые были против нас.

Карина снова подошла к окну и теперь я склонилась к разбитой чашке и медленно подбирала осколки, пачкая пальцы йогуртом.

— Я порассуждаю логически, хорошо? — спросила она, глядя в окно.

— Рассуждай.

— Его не было тринадцать лет. Все это время он считал, что у него нет дочери. Он вернулся откуда-то там и узнал обо мне, приехал к школе, ты его увидела, разревелась.

Я кивала, хотя она и не видела этого, а водила пальцем по стеклу и продолжала смотреть на улицу.

— Потом каким-то образом вы встретились, и все эти три дня ты была с ним? Получается, что ты хотела, чтобы он вернулся и чтобы узнал?

Она повернулась ко мне, и я увидела, что у нее в глазах блеснули слезы.

— Да. Хотела. Очень хотела.

— Хотела и не писала ему?

— Хотела и не писала… Все было слишком сложно и…

— Любишь его? Да?

Дети. Насколько они просты в общении. Они не ищут лазеек, не играют в словесные шахматы, и они жестоки в своей откровенной прямоте. Они обескураживают теми вопросами, которые взрослые задавать не умеют или не хотят.

— Люблю, — честно ответила я и положила осколки чашки на стол.

Карина снова кивнула и повернулась к окну, облокотившись на подоконник. Секунды растянулись на тысячелетия. Я ждала ее ответа, как приговора.

— А он ниче так. Симпатичный. Пусть поднимается. Будем знакомиться. Только ты не думай, что я брошусь ему на шею с криком "папочка". Пусть попотеет.

— Карина.

Она обернулась, но я видела, что теперь ее глаза загорелись… таким знакомым блеском. Она уже не могла скрывать восторга. Ее распирало от эмоций.

— Что? Я, кстати, очень адекватна, мама. А могла бы устроить тебе тут… так что, это… Зови его.

Я потянулась за сотовым, потом посмотрела на Карину и тихо сказала.

— Его зовут Андрей.

— Угу. Прикольное имя. Мне нравится. Звони, давай. Он там замерз, наверное. Я пойду чайник поставлю.