Глава 18. Дарина

Когда даешь себя приручить, потом случается и плакать. 

(с) А. де Сент-Экзюпери

Я жила у Макса уже больше недели, а мне казалось, целую вечность. В моей жизни наступили какие-то странные, непонятные мне времена. Первые дни мне хотелось дать деру, потому что я не привыкла, чтоб меня ТАК воспитывали, а он воспитывал. Делал это, конечно, своеобразно, чем бесил меня неимоверно. Для начала он почему-то решил, что девочки одеваются иначе, чем я привыкла, и завалил меня какими-то идиотскими платьями, юбками, джинсами в обтяжку и всякими побрякушками, которые я не знала, куда цеплять, а оказалось — это заколки для волос, всякие резинки. Не знаю, какая из его "домработниц" помогла ему выбирать весь этот хлам, но я долго не соглашалась все это примерять.

— Я не кукла Барби. Нечего на меня цеплять юбочки и платьица.

— Да, ты бомж Даша с кучей вшей, грязная, ободранная и похожая на девчонку, только если сильно присмотреться.

— Присмотрелся? Значит, все же похожа. Я не буду носить все это дерьмо.

Он как всегда усмехнулся вот той самой улыбочкой, от которой у меня одновременно возникало желание вцепиться ему в лицо или содрать губами эту улыбку с его губ. Узнать, какой у нее вкус: остро-горький или терпко-сладкий. Мне казалось, что она на вкус, как черный кофе, который он заваривал по утрам и приучил меня к нему, как и к многому другому, чего я раньше никогда не пробовала.

— Либо ты одеваешься, как человек, либо ходишь голая. Выбирай.

Осмотрел с ног до головы и снова усмехнулся — нет, все же вцепиться в лицо ногтями намного вкуснее.

— Это не выбор, а идиотский ультиматум.

— Смотря, как воспринимать. Ультиматум тоже в какой-то мере выбор. Иногда не бывает даже этого. Цени — я предоставил тебе альтернативу. Так что решай, мелкая. Можешь ходить голой, заодно рассмотрю, нахрена тебе все эти лифчики с черными кружевами, которые ты себе накупила.

Сволочь. У меня вспыхнули щеки и где-то внутри что-то взорвалось от стыда и ярости. Можно подумать, ему это интересно. Он вообще на меня как на насекомое смотрит. Притом явно бесполое. Просто издевается.

— Я могу и так показать, — фыркнула, глядя исподлобья.

— Боже упаси. Давай оставим это специфическое зрелище на "лет через пять" вырастут и покажешь, — заржал и вышел из моей комнаты, а я отправила ему вслед горшок с цветами. Услышала из-за двери.

— Веник и совок в ванной. Цветок пересадишь в пластиковую коробку. Тамара Сергеевна за него с тебя шкуру спустит.

Я не знала, кто такая Тамара Сергеевна, но прозвучало угрожающе, и поэтому я шустро все подмела и дурацкий цветок с таким же дурацким названием "фикус" пересадила в коробку из-под сметаны.

Бывали моменты, когда я искренне ненавидела Макса, меня буквально захлестывало этой ненавистью, потому что он прогибал меня под себя, ломал и выстраивал нечто другое, совершенно не похожее на меня саму. И делал это совсем не так, как отец или учителя в интернате. Он почти не применял физическую силу и не кричал на меня, но мог так отхлестать словами, что я сама чувствовала себя ничтожеством.

После того как вычесывал у меня из волос живность, позоря и унижая, он высмеял мои скудные кулинарные способности и сказал, что готовить в этом доме будет он сам, потому что подыхать пока не входит в его планы, а я, похоже, собралась отравить его яичницей. Позже выяснилось, что и убираю я хреново, и вообще руки у меня из задницы. Все, к чему я прикасалась, либо разбивалось, либо ломалось. В дом опять начала приходить та самая Тамара Сергеевна, которая убирала там и раньше. Тетка лет пятидесяти пяти с выкрашенными хной рыжими космами, собранными в гульку на затылке. В неизменном платье серого цвета, фартуке и косынке. Она зыркала на меня злыми глазками неопределенного цвета и что-то ворчала под нос, вытирая пыль и протирая окна. Видимо, она вообще не могла понять, что это "чудо в перьях", так она меня назвала в разговоре с Максом, делает в доме хозяина. Она напоминала мне не уборщицу, а тайного агента ФСБ, который пристально следил за всем, что я делаю и собирался уничтожить за любой неверный шаг.

Естественно, она мне не простила цветок, который после того, как я его пересадила, почему-то решил окончательно сдохнуть. Предатель. Я его и поливала, и землей присыпала, и из распылителя обрызгивала. Что ему надо было?

С домработницей у меня началась молчаливая война, она ненавидела меня, а я ее, особенно после того, как она сдала Максу, что я курю. Вот какое ей дело? Нет, старая ведьма донесла и еще и приукрасила, что курила я прямо в квартире. Хотя застукала на лестничной площадке.

Макс жестоко наказал меня — заставив выкурить подряд пять штук. Сказал, что если выкурю, могу и дальше дымить, а если проблююсь — то больше никаких сигарет. Естественно, я, дура, выкурила, и потом блевала в туалете, а он стоял рядом, протягивал стакан с водой и салфетки.

— Я говорил ничего не воровать — сигарет это тоже касается. Курить ты не будешь. Еще раз узнаю — выкуришь пачку уже без каких-либо альтернатив, просто заставлю. На, попей, легче станет.

Выбила у него стакан, проглотив "да пошел ты" вместе с очередным позывом, а он хмыкнул, пожал плечами.

— Проблюешься — подберешь стекла и пропылесосишь. Я часто босиком хожу.

Ужасно захотелось эти стекла повтыкать ему самолично в пятки и даже загнать под ногти, но вместо этого на стекло наступила я сама и заревела от обиды. В голос.

Наверное, это стало своеобразным щелчком — Макс вернулся, поднял на руки, унес на диван. Вытаскивал стекло, ногу бинтовал. А я ревела и ревела, никак не могла успокоиться. Ненавидела себя за это и ревела еще громче. Мне даже показалось, что он растерялся. Слезы мне вытирал, называл дурочкой маленькой, а потом сказал, что волосы у меня красивые и он считает, что в тех шмотках, что купил мне, я буду похожа не просто на девчонку, а на красивую девчонку.

— Уговорил, — я потянула носом и всхлипнула, жалко улыбаясь.

Макс самодовольно ухмыльнулся, и я зажмурилась. Нельзя быть настолько красивой сволочью. Это должно запрещаться законом. Конечно, уговорил. Он просто всегда знал, что сказать любой женщине, начиная с детсадовского возраста и заканчивая пенсионным. Я это потом поняла, со временем, когда сама запуталась в нем настолько, что разрубить эту паутину можно было только вместе со мной и вместе со всеми женщинами, которые неизменно пачками присутствовали в его жизни, истекая слюной и изнемогая от похотливого желания затащить его в свою постель.

Не знаю, в каком возрасте у других появляется чувственность, фантазии, но самые примитивные желания — они у меня появились здесь и с ним. Рано? Поздно? Черт его знает. Наверное, вовремя и с тем, с кем должны были появиться. Раньше я вообще никогда не думала ни о чем подобном. Но в присутствии Макса со мной постоянно происходило что-то невероятное, я не просто нервничала — меня потряхивало даже от его запаха. Помню, как один раз вечером вышел из душа в одном полотенце, а меня как током пронзило до полного онемения. Я смотрела, как блестят его мокрые волосы, как капли воды стекают по мускулистому телу, прячутся за полотенце, запахнутое на узких бедрах и чувствовала, как ускоряется мой пульс. Отбивает какие-то бешеные аккорды внутри, и в горле пересохло. Нет никаких канонов мужской красоты, нет ничего, чем можно было бы ее охарактеризовать, кроме собственной реакции на визуальный раздражитель в совокупности со всеми остальными факторами, которые делают именно этого мужчину до безумия привлекательным именно для вас… и для других.

— Рассмотрела? — ни капли смущения. Я думаю, он этого слова вообще не знает.

— Ничего особенного, — фыркнула и зашла в душ, захлопнув за собой дверь. Прислонилась к ней и закрыла глаза. Я не понимала, что со мной происходит, но он нервировал меня, раздражал на каком-то первобытном уровне инстинктов.

В каждом слове — сексуальный подтекст, который я, даже будучи наивной и юной, все равно ощущала кожей. Каждый его взгляд и жест заставляли меня внутренне трепетать от совершенно незнакомых мне ранее желаний. Он привлекал меня как мужчина. Даже — больше, он был первым мужчиной, который вообще меня привлек. А точнее, можно сказать, просто потряс мое воображение. Его жестокость, вкрадчивая сила, властность, безразличный взгляд и какая-то неожиданная грубая нежность — все сводило меня с ума. Но, даже несмотря на свою наивность и возраст, я понимала, что тянусь к пламени, к огненному, ядовитому смерчу, который сожжет меня в пепел, разломает, как стеклянную игрушку, если вообще когда-нибудь заметит во мне хоть что-то интересное, а потом, когда я очень быстро ему надоем, не пожалеет. Скорее всего, будет упиваться моим унижением. Хороших девочек тянет к плохим мальчикам? Я не была хорошей. Меня можно было охарактеризовать как угодно, но только не так, и тянуло меня вовсе не потому что он плохой, а именно потому что каким-то абсурдным и самым непостижимым образом я видела в нем то хорошее, которое не видел никто. Первая любовь — безжалостная тварь. Кому-то везет, и она, лишь слегка потрепав, бросает свою жертву и уползает искать новую, оставив после себя пару шрамов на память. Но я никогда не была везучей. Так что мне, скорее всего, достанется по полной, и парой отметин я вряд ли отделаюсь. Если вообще отделаюсь когда-нибудь… Если вообще ЗАХОЧУ отделаться.

Макс менял меня настолько быстро, что я сама не успевала понять, как ему это удается. По ночам он часто отсутствовал, и я сидела часами у телевизора, а потом засыпала под кроватью с кухонным ножом в руках. Ночных кошмаров никто не отменял, и мне всегда казалось, что за мной придут. Пока однажды они не прекратились. Он их прекратил самым неожиданным образом — просто остался со мной, пока я спала, и оказалось, что когда он рядом, мне действительно не страшно. Потому что я, как и любой мелкий зверек, чувствовала, что меня охраняет более страшный зверь. Только я забывала об одном: хищник может разодрать и меня саму, если решит, что хочет этого, или если придет в ярость. Но кто в шестнадцать думает об этом? Я, скорее, видела то, что хотела видеть. После этого он постоянно ночевал дома.

Макс заботился обо мне. Заботился так, как никто и никогда за всю мою жизнь, а я влюбилась так, как могла влюбиться любая девчонка на моем месте. Просто тогда я предположить не могла, что это и был тот самый выбор — фатальный, но такой предсказуемый.

С каждым днем меня затягивало все больше. Я любовалась им издалека, я иногда сидела и часами смотрела на него. Мне нравилось в нем все. Нравилось, как он пахнет, нравился звук его голоса, шагов, жесты, улыбка, даже нравилось, когда он злится. Конечно, я лучше бы сдохла, чем призналась в этом даже самой себе.

Макс был очень странным типом. Иногда спокойным до тошноты, словно ледяная глыба, а иногда бешеным, диким, как взбесившееся животное. Самое интересное — я никогда не могла уловить ту тонкую грань, где нужно остановиться. Похоже, он и сам ее не знал. Но я уже отчетливо понимала, почему его называли Зверем. Я очень наблюдательна, и так как во время пребывания в его доме никаких развлечений, кроме телевизора и книг не было, то я часто анализировала то, что вижу и слышу. Один раз я на себе испытала, что значит его разозлить, и больше так рисковать не хотела. Иногда, когда Макс уходил надолго, я все же позволяла себе войти в его комнату и подолгу рассматривать и трогать его вещи. Я с ним знакомилась. Вот так своеобразно. Вскоре я наизусть знала, где что находится и могла на ощупь найти все, что угодно в этом доме, но я слишком любопытна, чтобы поверить в то, что нет никаких тайников, скрытых полок. Такие, как Макс, обязательно имеют скелеты в шкафу, я хотела знать, какие именно. И конечно же нашла. Только мне не стоило этого делать, потому что Макс вернулся в этот момент домой и застал меня, стоящей на четвереньках перед дыркой в полу с папкой в руках. Именно тогда он поднял меня за шиворот и впечатал в стену, придавив локтем горло. Наверное, он мог бы свернуть мне шею за доли секунд, и по его страшным глазам я понимала, что именно это он сейчас и хочет сделать — переломать мне шейные позвонки.

— Да, я до сих пор не давал тебе почувствовать, что ты не дома. Я, бл***ь, хотел, чтобы тебе здесь было хорошо. Но есть и моя зона комфорта, и ты ее нарушаешь, а я чертовски не люблю, когда это делают, малыш. Очень сильно не люблю. Не заставляй меня снова тебя воспитывать. Больно воспитывать. Так, как воспитывают на улице. Я все еще вижу в тебе девочку, и не дай Бог, маленькая, я начну видеть в тебе что-то иное.

Отобрал папку, а я сползла на пол и в этот вечер мы больше не разговаривали. Макс снова не ночевал дома, а я опять спала под кроватью с кухонным ножом.

Он вернулся к вечеру следующего дня с женщиной. Очень красивой женщиной. Вот когда я почувствовала себя безобразным ничтожеством — именно в эту ночь и никак не раньше. А когда сравнила себя с ней, мне захотелось прыгнуть в чан с серной кислотой и раствориться там.

Когда Макс повернул ключ в замке, я услышала женский голос и смех, и тут же юркнула в кровать. Спать я могла в любое время суток, это никого уже не удивляло. Когда он заглянул в комнату, я даже не дышала, укутавшись в одеяло и притворяясь спящей беспробудным сном.

Они ушли к нему в спальню, какое-то время о чем-то говорили, я расслышала, что у женщины очень красивое, необычное имя — Малена. Потом все голоса стихли, и я вылезла из постели, конечно же, мне ужасно хотелось пить и есть, и все на свете именно в тот момент, когда стоило бы сидеть у себя и не высовываться. Но со мной творилось нечто невообразимое. И когда я прошла мимо комнаты Макса, я замерла у приоткрытой двери. Ничего подобного я никогда не видела, ни о чем подобном и подумать не могла. Моей фантазии на такое пока не хватало. Ее вообще мало на что хватало. Темноволосая Малена, совершенно голая, стояла у стола, облокотившись о край, а Макс сидел напротив в кресле и, потягивая из бокала виски, осоловевшим взглядом смотрел, как она проводит по груди кусочком льда, пуская в ее сторону колечки дыма. Женщина извивалась, обжигая себя сверкающей льдинкой, потом сунула ее в рот и продолжила прикасаться к себе кончиками пальцев с длинными ярко-красными ногтями, оставляя после них полосы. Дрожащая, с запрокинутой головой и приоткрытым ртом, она скользила ладонями по идеальному смуглому телу, отливающему золотом, по полной груди с торчащими сосками, по плоскому животу вниз. Она протяжно застонала, когда ее пальцы накрыли промежность, а мне самой стало нечем дышать. Двоякое чувство: одновременно завораживающее зрелище и, в тот же момент, до боли отталкивающее. Я смотрела то на Макса, то на нее, и понимала, что хочу заорать им, что я тут, за дверью. Чтоб прекратили. Немедленно. Потому что у меня внутри все разрывается на куски, на какие-то мелкие обрывки острой боли. Меня даже подташнивало. И конечно же, я не произносила ни звука. Смотрела, как Малена порхала пальцами между широко расставленными в стороны длинными ногами, затянутыми в черные чулки, и видела, как покрывается каплями пота ее шикарная кожа, как она прогибается, словно кошка и тяжело дышит, срываясь на частые стоны, ускоряя движение руки и вдруг услышала хриплое:

— Нет. Рано. Я не позволял. Убери руки. Иди сюда.

Мы вздрогнули обе от звука его голоса, под моими ногами скрипнули половицы и Макс резко повернулся в мою сторону.

Я шмыгнула в свою комнату. Казалось, мне надавали пощечин, так сильно пылали мои щеки. Мне было больно. Очень больно и плохо… и я пока что не понимала, почему. Я их ненавидела. Обоих. У меня зуб на зуб не попадал. Макс пришел ко мне через пару минут после того, как я услышала смех женщины, ее голос с нотками насмешки.

Он открыл дверь и, облокотившись о косяк, посмотрел на меня, потом спокойно, выделяя каждое слово, сказал:

— Иди, подыши свежим воздухом, мелкая. Вернешься часа через два.

Положил на тумбочку деньги и подмигнул мне:

— Это чтоб было не скучно. Купи себе мороженное, короче, давай, сделай хорошее дело — погуляй, и подольше.

Я оделась за пару минут и пулей выскочила на улицу, но никуда не пошла, сидела на лавке и плакала, молча кусая губы. Я впервые в жизни ревновала, и это было настолько больно, что мне казалось, меня изнутри прожигает ядом. Ничего более мучительного я в своей жизни еще никогда не испытывала. Я задыхалась, хватала ртом воздух и не могла вздохнуть, только слезы солью размазались по губам. Тогда я решила, что не вернусь к нему домой. Никогда не вернусь.

Помню, как спряталась за дом, когда он вышел на улицу, провожая Малену, такую воздушную, шикарную, в белой шубе и сапогах на тонкой шпильке. Она слюняво поцеловала его в губы, а он шлепнул ее по заднице, когда женщина садилась в такси. Мне хотелось убить их обоих. Очень хотелось, до дрожи в пальцах, до судорог.

Макс осмотрелся по сторонам, словно высматривая кого-то, и вернулся в подъезд, а я сползла по стене и теперь ревела там, как идиотка, навзрыд.

Вернула меня та самая Тамара Сергеевна, которая, оказывается, жила неподалеку. Не сразу, конечно, вначале забрала к себе и поила чаем с малиной. Рассказывала о своих цветах, о работе в школе, о том, как дочь погибла в автокатастрофе. Она пить начала, а когда Макс позвал к себе работать, снова человеком стала.

Через час я согласилась, чтобы она сказала Максу, что я у нее, а еще через час я пришла домой сама. Он ничего не спросил, только зло посмотрел на меня, а я ничего не сказала, тоже полоснула взглядом и ушла к себе в комнату.

На следующий день я попросила Тамару Сергеевну научить меня готовить, а еще через пару дней я наконец-то примерила все те шмотки, что он для меня купил.