Глава 17. Андрей (Граф), Лена
Нет боли сильнее, чем та, что причиняют друг другу влюбленные.
(с) Сирилл Коннолли
За считанные секунды мы оказались в машине. Я прижимал руку к ране, наблюдая, как по рубашке расползается пятно. Смотрел на Лену и чувствовал, что сердце пронзают иголки разочарования — я не хотел причинять ей боль, не хотел видеть в ее взгляде стеклянную пелену, что застилает глаза перед тем, как соленые капли вот-вот побегут по щекам. Проклятье, я мог лично колоть, резать, забивать насмерть врага, но не выносил ее слез ни тогда, ни сейчас. Сильный и такой слабый одновременно.
Ее руки дрожали, она едва справлялась с истерикой. Я наклонился к Лене, чтобы прижать к себе и почувствовал простреливающую боль, которая отдавала в позвоночник. Она стянула с шеи кашемировый шарф и приложила к ране. Его ткань жадно впитывала ярко-алую жидкость, тяжелыми складками прилипая к тонким женским пальцам.
— Андрей. Тебя пытались убить… Убить… Боже.
Я завел машину и, прежде чем выжать со всей силы педаль газа, повернулся к той, которую так давно мечтал назвать любимой. Не отрывая взгляда от ее расширенных от страха глаз, ответил:
— Я нас из этого вытащу. Просто верь мне… Один раз. Дай нам этот шанс — поверь мне.
Хотя я прекрасно понимал — верить в этой ситуации просто невозможно. Я уже втянул ее в кровавое болото, и это произошло не сейчас, а тринадцать лет назад, потому что Лена была моей женщиной и матерью моего ребенка. Они обе — моя ахиллесова пята, и сегодня мне явно дали понять, что знают, куда нужно бить. Машина с визгом рванула с места, и мы выехали на дорогу. В зеркале заднего вида заметил своих ребят — значит, возле центрального входа все обошлось без масштабной перестрелки. Опель уехал сразу же после выстрела, и не нужно обладать гениальным образом мышления, чтобы понять: это не была попытка убийства, иначе меня сейчас в лучшем случае везли бы в реанимацию. Вся эта имитация покушения — демонстрация того, что противостояние перешло на следующий уровень — когда от угроз переходят к действиям. Сейчас главная задача — справиться с продырявленным боком и залечь на дно. Карину привезут к нам немного позже. Лена часто уезжала в командировки — так что дочь не заподозрит неладного, за ней, как обычно, присмотрит Ленина подруга, а возле их дома я установил круглосуточное наблюдение.
Чувствовал легкое головокружение и время от времени казалось, что очертания окружающих предметов становятся размытыми. Силы по капле утекают, и мне нужно прибавить скорость, я обязан добраться до безопасного места и понять, насколько опасно ранение, хотя был уверен, что это просто царапина. Задеты мягкие ткани на боку, меня учили в этом разбираться. Отец позаботился о моем всестороннем развитии, за что я, пожалуй, могу быть ему благодарен. Он лепил из меня долбаную идеальность и в чем-то, несомненно, преуспел.
В голове словно яркой вспышкой — картинка из прошлого. Я, так же как и сейчас, сижу за рулем, чувствую, как сердце, словно ошалелое, стучит в груди. Мчу в аэропорт, в сотый раз повторяя про себя номер ее рейса. Мерю шагами зал, сжимая в руках футляр с тем самым кольцом, которое забыл тогда в кармане пальто, словно цепляясь за нить, что способна нас объединить. Тогда я еще верил им обоим — Лене и отцу. Ведь он дал мне слово, что найдет ее, возьмет под свою защиту, поможет уехать из страны. Я должен был просто немного подождать. И я ждал… каждый день… десятки раз звонил Ворону, который уверял меня, что все идет по плану, что даже дело с чеченцами удалось замять, хоть ему и пришлось во многом уступить. Но что может быть важнее родного сына, правда?
И когда самолет приземлился, а из ворот начали выходить пассажиры, которых встречали с цветами, радостными улыбками и слезами счастья, мне казалось, я забыл, что значит дышать. Я тогда ждал свое персональное счастье со светлыми волосами и диким восторгом в голубых глазах и верил, что непременно дождусь. Это же моя девочка. Моя. Она не могла не приехать.
Каждая секунда — сладость ожидания, каждая последующая — пытка разочарованием. Потому что она не появлялась. Толпа встречающих редела, а волнение, которое уже зажало в тиски мое сердце, росло с каждой секундой. В следующий момент оно ухнуло вниз и просто застыло, вмиг покрывшись инеем, который оплетал мое тело ледяными нитями отчаяния.
Вместо нее прилетел отец. Дьявол его раздери — что он здесь делает? Где Лена? Он же обещал. Обещал выполнить просьбу… в последний раз.
Я стоял тогда, словно замершая статуя, а внутри меня ревело мощное цунами из ярости, которое затягивало в свою воронку все остальное — боль, разочарование и надежду.
Он приблизился ко мне и сказал:
— Я знаю, сын, что сейчас ты ненавидишь меня, но для начала тебе придется выслушать. Я — человек слова и сделал все, что обещал. Я ее нашел и только благодаря мне она сейчас дышит, а не лежит где-то на обочине трассы.
Отец сделал паузу, но, увидев, что я не собираюсь отвечать, на несколько секунд отвел в сторону взгляд, словно что-то обдумывая, и продолжил:
— Андрей, я могу сделать так, что она прилетит сюда хоть завтра. Одно твое слово. Только ответь сам себе — нужна ли тебе такая? Вот, смотри, ты можешь не верить мне — но поверь хотя бы своим глазам… — и с этим словами протянул мне конверт.
Я не знаю, смог ли он прочитать в моем взгляде, что именно сейчас пришел тот момент, когда человек становится для тебя потерянным навсегда. Этот момент называют разочарованием. Я взял в руки конверт и, с трудом сглатывая стоящий в горле ком, начал перебирать черно-белые фотографии.
Лена в кабинете отца. Сидит на стуле… глаза в пол, руки на коленках — как послушная ученица. Боится голову поднять, чтоб не встретится с пронзительным взглядом Ворона. О чем он с ней говорит? Почувствовал, как перед глазами возникла мутная пелена, которая обычно закрывает перед нами тот мир, который мы отказываемся видеть.
Там было много фото и каждое кричало о том, какой стала ее новая жизнь. Шикарная квартира, дорогая машина и… другой мужчина рядом…
* * *
— Андрей, осторожно.
От крика Лены я вздрогнул — мы чуть не врезались в железное ограждение. Резко вывернул руль вправо и через доли секунд, выравнивая ход, помчал еще быстрее.
Она закрыла ладонями лицо, чтобы не показать своих слез, но ее вздымающаяся от глубокого дыхания грудь говорила о том, что рыдания, которые вырываются изнутри, сдерживать удастся недолго.
Я с силой сжал руль, пытаясь сосредоточиться на дороге, понимая, как на самом деле ошибся. Как продолжал забываться, упиваясь самообманом все эти годы. Опять этот болезненный укол где-то в области сердца. Порой хватает нескольких секунд, чтобы прозреть. Правда ярким светом откровения бьет в глаза, болезненно и внезапно, так, что хочется зажмурится, и вмиг превращает нас в другого человека.
Я почувствовал, что она, как и я, ожила. Несмотря на всю опасность и затаенные обиды… в ее глазах загорелся свет. Еще в момент нашей встречи. Лихорадочный блеск восторга. Я помнил его, помнил, как отражение собственного безумия. А сегодня, когда вошел в этот чертов конференц-зал, увидел, как она вспыхнула, как бешено начала вздыматься грудь под светло-бежевой блузкой, как нервно облизала пухлые губы и поправила волосы за ухо. Конечно, она отрицала, она жалко прикрывалась упреками, яростью и показным равнодушием, и конечно, я сам поступил точно так же.
Это невозможно объяснить, это можно только разделить. На каком-то ином уровне, который открывается лишь тем избранным, кто по-настоящему любит… Взаимность чувствуешь кожей. Она на некоем астральном уровне пронизывает мозг, отражается во взгляде, она ощутима физически, как холод или жара. И мне стало жарко. Я воспламенился за считанные секунды. Еще мгновение — и взорвусь от раздирающих эмоций, от ненормальных и неконтролируемых желаний.
И сейчас, когда я заметил этот неподдельный страх в ее глазах, слезы, которые она безуспешно пыталась сдержать, осознал, что мы оба боимся потерять друг друга опять. Казалось, мое тело вдруг стало наполнятся силой, даже дышать стало легче, хотя еще несколько минут назад каждый вздох приносил боль.
Когда все, что нас окружает, вдруг становится другим, когда в голове возникает тысяча мыслей и планов, когда любая проблема кажется пустяком, ведь ты обретаешь то, ради чего хочется жить.
Это может звучать как сумасшествие, но я чувствовал себя счастливым. В этой продырявленной пулями машине, в неведении, что принесет завтрашний день и угрозами вообще до него не дожить. Просто потому, что мог сейчас говорить с ней, прикасаться, быть рядом, не думая о том, что все — лишь очередной мираж. Я столько раз видел ее во сне… как она улыбается, смеется, что-то радостно щебечет, рассказывая, что произошло за день, а я, делая вид, что слушаю, просто рассматривал ее губы, глаза, жесты, и думал только о том, что хочу ее. Прямо сейчас, немедленно, прерывая ее рассказ поцелуем и, подхватив на руки, уносил прочь, на ходу срывая одежду.
А когда пробуждался от этих снов, разочаровано ощущал пустоту и холод широкой постели, сжимал кулаки от злости, разбивая костяшки о стену — потому что чувствовал себя слабаком, который не может выбросить из головы ту, которая давно от меня отказалась.
Мы подъехали к дому, и я еще раз осмотрелся, чтобы убедиться, не привели ли мы за собой хвост. Кровотечение к тому времени остановилось, да и передвигаться я мог относительно легко, трудно было лишь делать глубокие вдохи.
Мы поднялись на пятый этаж и, открыв дверь квартиры, прошли внутрь. Чертовски не хотелось отпускать от себя Лену — пока мы ехали в лифте, она прислонилась ко мне, уткнувшись лицом в грудь, и мне хотелось, чтобы этот момент не заканчивался… Я бы, наверное, позволил себя изрешетить, поставит ь на повтор проклятый выстрел, который невольно швырнул ее в мои объятия.
Следовало осмотреть рану, поэтому я зашел в ванную, снял пальто, и рубашку, отбросив их в сторону. Кровь почти не текла, кожа вокруг места входа пули слегка припухла и посинела. Наплевав на боль, я прощупал раненый бок — под пальцами ощущалась застрявшая пуля. Поймал на себе взгляд Лены — она рассматривала мое тело, и когда поняла, что я это заметил, слегка опустила ресницы. От этого невинного жеста почувствовал, как сердце зашлось в диком ритме, оглушая и отдавая безудержной пульсацией в паху. Меня прострелило током возбуждения, я хотел стянуть с нее всю одежду и взять, сминая тело в объятиях, выбивая стоны и наслаждаясь тем, как с ее губ срываются крики.
Притянул ее к себе и набросился на губы в жадном поцелуе. Черт возьми, как же долго я этого ждал. Ощутить их вкус, содрогаясь от нарастающих волн восторга, которые распирают грудь и требуют вырваться наружу, потому что там, внутри, им стало невыносимо тесно. Не останавливаться… рвануть за ткань ее блузки, чтобы наконец-то прикоснуться к коже, ощутить ее мягкость, ласкать и сжимать, до синяков, теряя контроль от невозможности поверить, что она моя… Физически… на самом примитивном уровне. Когда просто хочется взять свое, наплевав на все, что до сих пор могло хоть как-то меня остановить.
За все те годы, что я провел вдали от нее, ни одна женщина так и не смогла пробудить во мне этот голод, эту дикую потребность обладать.
Она вздрогнула и прервала поцелуй, в ее глазах — опять испуг. Она смотрела то на меня, то на свои пальцы, перепачканные кровью.
Андрей. Нужно в больницу, я прошу тебя… Пожалуйста. Кровотечение не останавливается.
Стон разочарования сорвался с губ и я чертыхнулся сквозь зубы. Дьявол. Как не вовремя. Но также я понимал, что вытащить пулю нужно как можно быстрее, заражение — это последнее, что мне сейчас нужно.
Обойдемся без врачей — не впервой. Ты ведь поможешь мне, Лена… и, — посмотрев на ее припухшие от поцелуев губы, — мы еще не закончили.
Ее глаза вспыхнули, а щеки покрыл румянец. Я знал, что она поняла каждое мое слово, особенно тот смысл, который я в них вложил. Если б не проклятая рана, прижал бы ее к кафелю и взял прямо здесь, у этой стены. Немедленно.
Лена, нужны чистые полотенца или простынь, и еще — принеси из бара водку или коньяк…
Пока Лена судорожно искала по шкафам все необходимое, я вытащил из сумки остро заточенный армейский нож.
* * *
Я никогда не делала этого раньше, смазывание разодранных коленок Карины не в счет. Я панически боялась крови, чужой боли и вообще всего, что связано с медициной. Сейчас меня лихорадило еще больше, чем когда я поняла, что в нас стреляли. Мне казалось, я вообще участвую в каком-то боевике или триллере, где нас снимают скрытой камерой. Только рана была настоящей и кровь, которая залила мой костюм, его рубашку и пальто — тоже. Еще немного — и я упаду в обморок. Словно на автомате доставала из из шкафов все, о чем говорил Андрей и чувствовала, как подгибаются колени.
Он успокаивал, говорил о чем-то, и, казалось, не обращал внимание на рану, а скорее, подбадривал меня саму, пока я протирала нож спиртом и раскладывала на столике полотенца, вату и марлю.
Андрей полулежал в кресле с бутылкой коньяка в руке, а я, стоя перед ним на коленях, смотрела на круглую дырочку чуть ниже ребер, и от мысли, что мне нужно засунуть в нее нож и на живую доставать пулю, меня колотило крупной дрожью.
— Я не могу этого сделать, — к горлу подступила тошнота и я судорожно сглотнула.
Дотронулся до моих волос, убирая за ухо.
— Давай, вытаскивай ее.
Я выдохнула и посмотрела ему в глаза — горят и прожигают меня насквозь. Как и много лет назад, этот взгляд сводит с ума, пробирается под одежду, под кожу, обжигает душу, касается ее острыми лезвиями безумия, окрашенного в ярко-красный цвет опасности. Я снова посмотрела на рану и неуверенно прошептала:
— Нужен врач… обезболивающее.
Приподнял мое лицо за подбородок так уверенно, таким до боли знакомым жестом, от которого все внутри перевернулось:
— Никаких врачей, Лена. Нет времени, нет возможности.
Потом вдруг притянул к себе за затылок и тихо сказал:
— Потом… обезболивающее будет потом.
Я снова опустила взгляд к его животу с кубиками пресса под смуглой кожей. У него такое красивое тело. Изменился за эти годы. Появился налет самоуверенной наглости и вызывающего понимания собственной власти над женщинами. Такое появляется с годами, когда позади бесчисленные количество побед и разодранных в клочья сердец. Мое он разодрал когда-то точно так же. Не нужно причинять боль, чтобы убить, не нужно бить словами, можно просто вышвырнуть на обочину жизни и проехать рядом, как мимо ненужного мусора или хлама. Равнодушие и молчание ломают похлеще любых оскорблений и унижений. Коснулась кожи на боку холодными пальцами. Зажмурилась. Под ладонью бархат. Горячий. Обжигающий. Каждая пора впитывала прикосновение, заставляя сердце пропускать по удару, захлебываться восторгом. Я не могу его резать. Я не могу всадить в него нож и ковыряться там, как в куске говядины. О Боже. Я журналистка, а не мясник или хирург. Я кроме столового ножа ничего в руках не держала, я курицу разделывать не умею — мне плохо, а о том, чтобы препарировать человека, и речи быть не может.
— Ты не можешь ее вытаскивать с закрытыми глазами. Смотри и поддевай ножом. Лена. Если ты этого не сделаешь — начнется заражение. Ты же не хочешь, чтобы я здесь вырубился и подыхал у тебя на руках?
Хлебнул коньяк из горлышка бутылки и сжал мое запястье.
— Давай же. Не тяни, я тоже, черт возьми, готовлюсь. Я же не суперчеловек. Режь, черт возьми.
Я всунула лезвие в рану и почувствовала, как сильно он напрягся, а у меня по спине побежали ручейки пота. Меня так сильно затошнило, что, казалось, я сама сейчас потеряю сознание. Если он закричит или застонет — я умру. На месте. Кончик ножа в глубине раны лязгнул о металл, я поддела пулю и ковырнула. Она выскочила наружу, отлетев в сторону, несколько раз подпрыгнула на паркете и покатилась по полу. Андрей тихо застонал и, едва я успела опомниться, плеснул коньяком на бок. Зашипел, выругался сквозь стиснутые зубы, закрыв глаза, тяжело дыша.
Я сама задыхалась, по щекам потекли слезы. Мне стало страшно, что если бы они попали на несколько сантиметров выше — он бы сейчас не лежал в этом кресле. Я могла потерять его навсегда… и у меня не осталось бы ничего, кроме тринадцати лет обиды и одного года воспоминаний, и не единого шанса начать все сначала.
Дрожащими пальцами приложила к ране сложенный в несколько слоев кусок ткани и посмотрела на Андрея — бледный до синевы, на лбу такие же капли пота, как и у меня. Невольно провела пальцами по его щеке, вытирая испарину, он вдруг улыбнулся, а я медленно выдохнула и уткнулась головой ему в плечо.
— Все хорошо… Все хорошо. У тебя получилось. Ты молодец.
Обхватил мое лицо ладонью, заставляя посмотреть себе в глаза:
— Жить точно буду, я же обещал.
Чуть поморщился, приподнимаясь, позволяя мне начать бинтовать его торс. Для этого пришлось обнимать его двумя руками, и когда я перехватывала бинт у него за спиной, то невольно прижималась к нему всем телом, вздрагивая каждый раз, когда касалась грудью его голой груди. Ничего не имеет большую память, чем прикосновения и запах. Это условный рефлекс, это как зависимость от наркотика, при виде которого мозг воспроизводит полученный ранее невыносимый кайф, и тут же захлебывается примитивными инстинктами — получить свою долю удовольствия немедленно.
Почувствовала, как Андрей зарылся пальцами в мои волосы, привлекая к себе. Судорожно сглотнула, продолжая бинтовать, а его пальцы скользили по затылку, по моей спине, я чувствовала, как меня начинает трясти от его близости и кипящего в крови адреналина. К черту все то, что нужно говорить, к черту какие-то навязанные шаблоны, стереотипы. Нет ничего важнее, чем чувствовать его, нет ничего более желанного, чем его ласки и поцелуи, и пусть я потом пожалею, пусть я потом буду ненавидеть себя за слабость, доступность, но я слишком сильно этого хотела, чтобы сейчас отталкивать.
Едва я закончила перевязку, как Андрей резко притянул меня к себе, несколько секунд смотрел на мои губы, а потом жадно набросился на них и я всхлипнула, отвечая на поцелуй, превращаясь в сорвавшееся с цепи голодное животное, которое само, обезумев, бросилось в лапы охотника. Сильнее прижал к себе, лихорадочно скользя ладонями по моей спине, вытаскивая блузку из юбки, тяжело дыша мне в рот.
Какие горячие у него губы, жесткие, властные, переплетает язык с моим языком, а мне кажется, я за считанные секунды взлетела в дикую высоту и теперь на бешеной скорости лечу вниз, в пропасть. В какое-то слепое безумие, откуда не будет возврата. Попыталась отстраниться, но Андрей впился в мои волосы на затылке, удерживая, и рванул блузку за воротник, пуговки посыпались в разные стороны, не давая мне опомниться, он наклонился к моей груди, потянул зубами край лифчика, обнажая и жадно обхватил губами сосок. Все мое тело прострелило током и сорвало тормоза, затянуло все мысли маревом сумасшествия. Возбуждение было настолько сильным и стремительным, что от неожиданности я громко застонала и почувствовала, как болезненно потянуло низ живота, как стало влажно между ног. Слишком голодная, высохшая, полумертвая и обессиленная мучительными годами воспоминаний и сожалений.
Андрей одной рукой обхватил меня за талию и потянул на себя, заставляя сесть сверху. Резко дернул юбку наверх, не выпуская изо рта болезненно ноющий сосок, покусывая его, обводя языком, заставляя меня выгибаться навстречу ласке и зарываться в его волосы дрожащими руками. Казалось, я умираю от голода, от сумасшедшей жажды, когда все тело пересохло в ожидании хотя бы капли… и теперь это было торнадо примитивного желания получить его, получить все, что он давал мне когда-то. Тело помнило каждое прикосновение, запах, голос, стоны, крики и требовало все и немедленно. От нетерпения меня трясло, я сама сбросила блузку на пол, извиваясь на нем, впиваясь в затылок, притягивая к груди, запрокидывая голову и закатывая глаза от наслаждения. Я не хотела ласк, никаких прелюдий, никаких слов и поцелуев, я хотела его в себе. Немедленно, быстро и глубоко, словно в каком-то страхе, что он исчезнет… что я не успею.
Андрей сильно вжал меня в себя, и я почувствовала, как трусь о его эрекцию пульсирующей плотью, качнулась на нем, и мы оба застонали от дикого нетерпения. Поднимаясь ладонью по моей ноге вверх, по внутренней стороне бедра, уверенно скользнул между моих ног, отодвигая полоску трусиков в сторону и проникая в меня пальцами, заставляя прогнуться и вскрикнуть, сжимаясь вокруг них и чувствуя, что я сейчас кончу… так быстро, так неожиданно и мощно, выплескивая голод, скопившийся за все эти годы одиночества.
— Мокрая… такая мокрая. Хочу тебя, — выдыхая мне в губы, — хочу сейчас.
Потянул за руку, прижал к своему паху, заставляя обхватить его эрекцию.
— Расстегни.
Дрожащими пальцами потянула за змейку, закусив губу.
— Быстрее, Лена… быстрее, — задыхаясь, обжигая меня жадно приоткрытым ртом, скользящим по моей груди, шее, ключицам. Сжал одной рукой за ягодицы, слегка приподнимая и выдохнул со свистом сквозь стиснутые зубы, когда я обхватила член, направляя в себя, рывком дернул меня вниз, заполняя до упора. Запрокинул голову, закатывая глаза, громко застонал.
— Да, — хрипло, делая первый толчок во мне, заставляя изогнуться, подставляя напряженные до боли соски под жадные губы.
— Чувствуешь, как хочу тебя?
— Да, — теперь мой голос, срывающийся, низкий, который, кажется, не принадлежит мне, так жалобно он звучит… Приоткрыла пьяные глаза, увидела, как под повязкой проступила кровь, и замерла.
— Андрей, — задыхаясь, — остановись… твоя рана…
Усмехнулся, накрыл мою грудь ладонью, приподнимая другой рукой за талию и насаживая на себя сильно, жестко, заставляя вскрикнуть и протяжно застонать, впиваясь в его плечи.
— Обезболивающее… моя доза.
Наклонил к себе, не давая думать, жадно впиваясь в мои губы короткими поцелуями-укусами.
— Двигайся, Лена… — сжал сильно за ягодицы, зарычал, — двигайся, давай… — снова пожирая мой рот, играя с соском большим пальцем, — давай, девочка.
Я сорвалась именно от этих слов, от этого голоса. Почувствовала, как тело замерло на доли секунд, а потом все внутри разорвалось на атомы сумасшедшего наслаждения, обжигая кожу, каждый миллиметр… тонкой проволокой дикого, ослепительного оргазма. Быстро сокращаясь вокруг его члена, чувствуя, как управляет мной, двигая на себе все быстрее, продлевая удовольствие, как кусает грудь, впиваясь пальцами в мои ягодицы. В унисон его хриплый стон и секунды, когда трясет обоих до полного изнеможения.