Глава 16. Андрей (Граф), Лена

Ты просто прости мне мою боль и твою любовь, которую мы убивали вдвоем… 

(с) Просторы Интернета

Приехал в отель и, сбросив пропитавшуюся кровью одежду и приняв душ, вышел на балкон. Лицо обдал холодный воздух и я, всматриваясь в ночной городской пейзаж, слегка прищурил глаза и поднес к губам бокал с коньяком. Итальянцы засуетились… Понятное дело: каждый день простоя их товара — это убытки, а терять деньги не любит никто. Взрослые дяди решают дела, не церемонясь. Прогнуть хотят. Напугать. Разозлить. Когда тебе выбивают почву из-под ног, ты, поддавшись эмоциям, начинаешь совершать ошибку за ошибкой, превращаясь в ведомого, вместо того, чтобы вести самому.

Решение было принято еще в ту секунду, когда Афган сообщил мне о расправе над семьей Толяна. Лене вместе с Кариной придется уехать. Это не обсуждается. К черту аргументы, обиды и претензии. Их придется если не забыть, то отложить на потом.

Итальянцы сделали свой ход, исход сараевских был понятен с самого начала — ущербные шестерки, которые повелись на обещания чужаков с большими амбициями, не подозревая, что их слили еще на этапе договорняка. Ничего странного… для того, чтобы соображать, нужны мозги, а не голова, набитая шлаком.

То, что происходило сегодня ночью — аперитив. Главное блюдо — впереди. Аппетиты растут, адреналин бурлит, деньги уплывают, а злость вот-вот достигнет точки кипения…

Набрал на сотовом номер, нужно выйти на связь с людьми на границе:

— Леша, запускай первые фуры итальянцев. Да, расклады меняются. Не блокируйте пока — пусть заезжают, и дальше — по упрощенной схеме… Отбой.

Мне нужно выиграть время, замылив им глаза видимостью уступок. Да и судя по тому, что я узнал, макаронников пока что следует держать при себе. Вспомнил последний разговор с Маленой. Да уж, не самый удачный дипломатический шаг, но сучку давно надо было поставить на место, как и прервать эти шашни, которые она считала отношениями. Никакой, нахрен, свадьбы и слияния кланов — все эти годы я использовал только для того, чтобы оказаться там, где пребываю сейчас. Я не требовал — просто брал. Не просил — а принимал то, что мне сами хотели отдать. Не давая обещаний, клятв и даже малейшего намека на то, что когда-либо ситуация изменится. Неоправданные надежды — проблема того, кто, игнорируя все доводы разума, продолжает принимать желаемое за действительное.

Сейчас, после того как ситуация накалилась, самое время пустить итальянцам пыль в глаза. Пусть радостно ухмыляются и потирают руки, раздувая собственное самомнение и предвкушая быструю победу. Я четко знаю, как использовать время, пока они будут ослеплены вспышкой искусственной эйфории, по максимуму.

Вернулся в комнату и подошел к столу с кипой бумаг. Она становилась все выше, раскрытых фактов — все больше, а картина — все четче. Макс… Тяжелая судьба, масса потрясений, которые обычно ломают — безжалостно и неотвратно. Путь от загнанного зверька к опасному хищнику, который решил отвоевать свою территорию. Сделать это хитро, исподтишка, изучая слабые стороны и нанося по ним удары. Идеальный план — аплодирую стоя. Правда, он существует только в теории, и чем более изощренно продуман — тем существеннее вероятность, что какая-то самая незначительная мелочь отправит его под откос.

Макс не предусмотрел одного — что у нью-йоркского чистоплюя, на котором вся русская братва давно поставила крест, окажутся серьезные связи и верные люди. Нет информации, которую нельзя достать, есть только та, которую плохо ищут. И сейчас, складывая всю эту мозаику из догадок, фактов и предположений, передо мной вырисовывался гениальный узор.

Втеревшись в доверие к Ворону, став в некотором плане даже незаменимым, он, снюхавшись с таким же хитрым и подлым противником, превращает его в союзника. То, что Макс сидел на двух стульях, уже не вызывало сомнений. Он в одной связке с Лешим, который сначала убрал Царя, а дальше, отжав бизнес у его сына, полностью сможет открыть путь для наркотрафика и коридоры для переправки секс-рабынь. Ворону, ослабленному как болезнью, так и отсутствием былой поддержки, придется подвинуться, а в скорейшем времени вообще уйти на покой. Вероятно, ему бы в этом помогли — несчастный случай, авария, не та инъекция — дело пары минут.

Отец подобрал помощника под стать. Не подозревая о главном — это не просто совпадение…

* * *

Я выехал из отеля и направлялся в сторону телерадиокомпании — в 10 часов должна начаться презентация, на которой будет присутствовать Лена. Последние несколько дней она не отвечала на мои звонки, а вчера сменила номер. Конечно же, она понимала, что я в тот же день узнаю и его, это был лишь способ показать, что вести со мной диалоги она не намерена. О том, чтобы заезжать с самого утра к Лене домой и разговаривать в присутствии Карины, которая пока что даже не догадывалась, что у нее вдруг появился отец, не могло быть и речи.

Сейчас не время для побега и прошлых обид — цена потерянного времени слишком высока. Поэтому ей придется меня не просто выслушать, но и сделать так, как я скажу.

Подтверждение моих мыслей не заставило себя долго ждать. Черт. Я заметил белый опель минут пятнадцать назад, но не придал этому значения. Но когда он последовал за мной на третьем повороте — стало понятно, что за мной хвост. Держатся на расстоянии, не пытаясь скрываться. Одно из двух — или действуют дилетанты, или же открыто дают понять, что знают каждый мой шаг. Первый вариант я отбросил сразу — игра ведется на слишком высоком уровне. То есть мне просто дают понять: "Ты под колпаком, Граф…"

Все эти действия — один из приемов психологического давления. Прощупывают почву — в какой момент я потеряю самообладание. Я намеренно поехал один, без охраны и сопровождения. Они должны подстраховать позже, но сейчас я четко понимал, что меня опережают. Кто-то всегда идет на шаг впереди. Круг подозреваемых сужался, и я уже знал наверняка, кто за всем этим стоит. Глянул на часы — 9.20. Времени достаточно — план придется подкорректировать. Набрав на сотовом номер одного из проверенных людей, объяснил, какие задачи перед ними стоят.

— Мне нужны люди в центре. Прямо сейчас. Лучше без лишнего шума, действуйте по инструкции.

Говорить нужно было максимально коротко и не раскрывая сути — всегда есть вероятность прослушки.

Доехав до телерадиокомпании, я припарковался и, выйдя из машины, осмотрелся. Опель стоял на противоположной стороне улицы, несколько машин с нашими людьми "зажали" его с обеих сторон, еще две стояли возле входа. Чувствовал, как внутри начала подавать свой тихий голос тревога. Можно сколько угодно храбриться, оставаясь невозмутимым внешне, когда ни один мускул на лице не дрогнет от накатывающего волнения — но страх за тех, кто нам дорог, приручить невозможно.

Я понимал, в какой последовательности должен действовать, но так же осознавал, что с некоторых пор импровизировать приходилось все чаще. Нам нужно будет выйти через черный ход, возле центрального — слишком разношерстный эскорт.

К высотке в центральной части города съезжались журналисты и фотографы. Внутри здания меня встретила улыбающаяся девушка.

— Здравствуйте, Вы на конференцию? Проходите, пожалуйста. Чай, кофе? Или желаете чего-то покрепче?

— Нет, спасибо, ничего не нужно…

— Могу я посмотреть Ваши документы? Я должна проверить, внесены ли вы в список гостей…

Вытащив из портмоне одно из удостоверений, которые во все времена способны были открывать любые двери, слегка улыбнулся. Ее внезапно побледневшее лицо говорило о том, что вопросы окончены. Наверное, у наших людей это в крови — страх перед всесильной ксивой. Не важно, липовая она или настоящая, но наличие определенных гербов или госзнаков моментально парализуют людскую волю и даже способность хотя бы прочитать, что на ней написано.

Поднявшись на лифте на одиннадцатый этаж, прошел по коридору, направляясь к конференц-залу. Зал наполнялся людьми, глазами я искал среди них Лену. Чувствовал, как сердце ускорило свой ритм. Черт возьми, оно до сих пор стучит быстрее даже при мысли о ней.

Сколько раз за все эти годы я думал о том, насколько сильно хочу ее видеть. Проходили недели, месяцы, годы — а желание не исчезало, менялись лишь эмоции, которые, терзая и ломая меня изнутри, выворачивали наизнанку. И каждый раз, вспоминая ее лицо, черты которого так и не смогли затереться в глубине памяти, я еле справлялся приступами бешеного желания бросить все к чертовой матери и вернуться. И каждый раз, словно ушат ледяной воды, на меня обрушивались болезненные воспоминания… Уязвленное самолюбие и гордыня превращают нас в слепцов, заставляя возложить на алтарь обиды искренность, любовь и надежду.

А сейчас, увидев ее, почувствовал, как острое желание очутиться рядом перебивает все остальное.

Когда пустым становится все, что было до. Когда боль от потери незримым движением пинает тебя и заставляет распахнуть глаза, чтобы увидеть то, что на самом деле важно.

Лена сидела на стуле и просматривала какие-то записи. Уверен, она знала каждое слово наизусть, но ее волнение выдавали движения — беспокойно заправляла локон за ухо, в который раз за последние пару минут поглядывала на часы, проверила телефон и время от времени то сжимала ручку тонкими пальцами, то откладывала ее. Захотелось подойти, взять за руки, заставить отложить в сторону эту безделушку и посмотреть в глаза. Сказать, что теперь она может не думать о том, что нужно сквозь фальшивую улыбку и вынужденную вежливость прогибаться перед всякой мразью. Что теперь все будет иначе. Потому что она больше не одна…

Но ситуация диктовала совсем иные правила, и единственно верные слова, которые я так и не произнесу, звучат совсем по иному: "Не о том волнуешься, Лена… Через полчаса вся суета, которая способна сейчас вывести тебя из равновесия, покажется простым пустяком".

Свои же мысли заставили замереть — правду не спрячешь, не заставишь ее умолкнуть, она в один миг сбрасывает с нас все слои самообмана, которыми мы окутываем себя, не желая признать очевидное. Да, я, черт возьми, не был сейчас уверен, что мы выйдем отсюда спокойно. Но сделаю для этого все, что в моих силах.

Директор телеканала Александр Альбертович Некрель был на месте, но начинать мероприятие не спешил. То ли ждал кого-то, то ли использовал очередной повод продемонстрировать собственную важность. Типичный напыщенный индюк, разъевшийся на заказных сюжетах, продажах эфирных минут и выпусках псевдоправдивых программ, рассчитанных на слезливых домохозяек и любителей поковыряться в чужой жизни.

Уверенным шагом направился прямо к нему. Боковым зрением уловил недоумение на лице Лены. На несколько секунд она словно замерла, а потом, с силой сжав в пальцах ту самую злосчастную ручку, сломала ее и вздрогнула от раздавшегося треска. Она не отводила от меня взгляда, словно спрашивая, что происходит. Вопросы сменялись раздражением и легким испугом.

Подошел к Некрелю и отозвал его в сторону. Начал вежливо, спокойно, лишнее внимание сейчас ни к чему, да и разговор наш будет весьма лаконичным.

— Александр Альбертович, мероприятие придется перенести…

— Что значит перенести? Кто вы вообще такой и что вы себе позволяете? Да одно мое слово охране — и… — он начала размахивать руками, возмущаясь и выпучивая глаза, казалось, они вот-вот вылезут из орбит.

Оборвал на полуслове, в ту же секунду пресекая этот словесный поток. Я смотрел на него исподлобья и, не повышая голос, даже немного снизив его, отчеканил:

— Суетиться будешь потом, когда мозги иссохнут от того, куда пропихнуть тираж своего бульварного дерьма. Больше тебе не светит. Еще слово — и Лазарев лично вышвырнет тебя из теплого кабинета и закроет твою богадельню. Ты будешь очень скучать по своим жополизам, наивным ассистенткам и массивному столу, под которым им приходилось исправно тебе отсасывать.

— Но… г-г-господин… ээм… я не сделал ничего дурного… Почему вы сразу не сказали, что вы от Владимира Владимировича. Конечно-конечно, сейчас… Мы все можем решить полюбовно…

От этого внезапного приступа послушания и лебезения меня захлестнула волна презрения, а к горлу подкатила тошнота. Такие люди, как Некрель, напоминали мне пластилин — мягкий, послушный, но липкий. Он хоть и приобретает любую нужную тебе форму, послушно проминаясь под пальцами, но после контакта с ним хочется тщательно вымыть руки.

Он подошел к своему месту и, взяв в руки микрофон, огласил:

— Уважаемые коллеги и гости конференции, вынужден вас огорчить, но нашу встречу придется перенести в связи с некоторыми техническими трудностями. Как только мы их устраним, свяжемся с вами, чтобы назначить новую дату и время.

* * *

Я рассчитывала на эту конференцию, как на самый важный прорыв в моей карьере. К тому же, я выступала главным организатором, и после презентации, если она будет удачной, мне обещали отпуск. Я хотела уехать. Хотя бы на месяц. Отключиться от всего. Сбежать. Это стало навязчивой идеей. Взять Карину и, наплевав на все, просто улететь в Стамбул или Дубай. Финансы мне позволяли. Мне казалось, что вокруг меня сгущаются тучи и зреют неприятности, и я даже не знаю, с какой стороны они на меня обрушатся.

Некреля я знала давно и презирала, впрочем, как и он меня. Мы уже успели пару раз пересечься и я высказала, что думаю о нем и его дешевом ширпотребе, который он громко называет ток-шоу. Так что, если ему хоть что-то не понравится в моей презентации, он обольет все грязью: и меня, и нашу редакцию. Притом Некрель относился к тому типу людей, которые вообразили себя богом местного разлива. Его канал отличался тем, что собирал информацию, ложную или правдивую, смешивал все это вместе и выдавал сомнительные передачи типа "мы откроем вам правду", где полоскал всех, до кого добирались его толстые, короткопалые ручонки. Между коллегами его называли Некрофил. Он мог докопаться до чьего-то старого грязного белья и вытащить его наружу, не церемонясь ни с вонью, ни с грязью, которое это белье источало.

Я стояла совсем рядом с Некрелем, который поправлял жидкие волосики на лысине и, слюнявя толстый палец, листал журнал, посмеиваясь со своим помощником Кусковым.

— Ты видел, взлетел? Канал у него свой, сериалы. А мы ему крылышки подрежем… Чик-чик и все.

— Конечно, культурно и профессионально, Аль. Как мы умеем. Не придерешься, слегка подгадим… — Некрель склонился над журналом и громко заржал, — не, ну как так можно? На что люди ведутся? Вот на что? На эти дерьмовые сценарии? На эти картонные реплики? Какого хрена такие рейтинги?

— Он хороший коммерсант. Пиар-кампания и все такое. Хотя, есть пару достойных программ. Ничего, через неделю мы возьмем один из этих шедевров, состряпаем обзоры, рецензии, а ты осторожно там, все в рамках, а то за клевету по судам затаскает.

— Не затаскает. А мы полуправду. Люди любят шоу. Если что, сошлемся на свободу слова. Притом нам неплохо за это заплатят.

Я слушала и содрогалась от омерзения. Понять не могу, зачем нашей редакции нужен этот ублюдок Некрель и его приспешники?

Неправильные мысли перед презентацией. Совсем неправильные, Лена. Нашей редакции нужно получить эфирное время для сводки новостей, и я должна была провести презентацию, к которой готовилась несколько недель. Канал Некреля относительно дешевый, а для нас — это то, что надо. Потом уже можно метить и на более рейтинговые каналы.

Лихорадочно повторяя текст, подчеркивая ручкой самые важные и пиковые места, переживая, чтобы ничего не "зависло" посередине, я нервно поглядывала на часы, то на Некрофила. Пока не почувствовала, как меня бросило в жар. Мгновенно, с такой силой, что показалось, я сейчас упаду. По коридору шел Андрей. Уверенным шагом, в расстегнутом пальто, на ходу пряча какое-то удостоверение в карман. Я невольно взялась ладонью за горло, а он прошел мимо и направился прямо к Некрелю. Судорожно сглотнув, провела его взглядом, а через несколько минут увидела, как Некрель, красный как помидор, со сбившейся набок челкой и блестящей от пота лысиной, мчит к микрофону и оглашает о закрытии конференции. Я, конечно, понимала зачем Андрей здесь, но пребывала в состоянии легкого шока от того, как быстро он все провернул, просто наслаждалась в тот момент покрасневшими от злости физиономиями Некрофила и Кускова. Они вспотели от страха и торопливо собирали бумаги со стола, пока Андрей пробирался ко мне, а я пятилась к выходу, надеясь, что в суматохе успею скрыться.

Он преградил мне дорогу внезапно и оттеснил к стене, пока все остальные покидали зал. Я гневно смотрела на лицо, которое не видела вблизи долгие тринадцать лет и чувствовала, как пол шатается под ногами и учащается дыхание, зашкаливает пульс. Оказывается, какая-то часть меня с ума сходила от радости… обезумела от этой близости, втягивала его запах и с трудом удерживалась, чтобы не закрыть глаза, и в тот же момент понимала, что мне нужно бежать. Бежать далеко и быстро, как только могу. Его рука упирается в стену, прикрывая все пути к отступлению и этот тяжелый взгляд, которым он провожает последних участников и гостей, которые с нездоровым любопытством смотрят на нас обоих. Снова взглянул на меня и молчит, а мне все труднее и труднее дышать, словно я делаю вдох, а выдохнуть не могу… потому что в легкие попадает его запах… запах моего прошлого, от которого воспоминания вдруг становятся слишком яркими, чтобы оставаться просто воспоминаниями.

Когда вышел последний из гостей и Андрей захлопнул за ним дверь, я наконец-то, не выдержав, задыхаясь от волнения, спросила:

— Что ты себе позволяешь? Вот так просто вламываться в мою жизнь и в мою карьеру? Что тебе нужно, Андрей?

И вздрогнуть от звука его голоса… Господи, почему человек, который должен стать чужим, так и не стал им за все эти годы? Почему у памяти нет срока годности и я словно вернулась на много лет назад, где тембр его голоса заставлял сердце пропускать по удару… с пониманием, насколько я истосковалась по нему, насколько безумно соскучилась и как ненавижу себя сейчас за это.

— Я делаю то, что должен сделать. Просто поверь мне — так надо. У нас мало времени, и я объясню тебе все. Но потом.

Только выражение глаз… Он говорит, а глаза, они словно пожирают меня, и я чувствую, как сильно колотится сердце, отдавая эхом в виски… Совсем рядом его рука с сильным запястьем, часами с толстым ремешком, и я смотрю на нее, чувствуя, как мне хочется сжать это запястье пальцами и закричать:

"Где ты был так долго, Андрей? Почему все так? Почему ни слова от тебя? Почему мне все еще так больно? Наш первый разговор за все эти годы, а мы говорим все не то… не то…"

А вслух — то, что надо. То, что принято.

— Я не видела и не слышала о тебе тринадцать лет. Почему ты вообще решил, что что-то мне должен. Я ни о чем не просила.

Должен. Должен мне хотя бы разговор, хотя бы пару слов, почему отказался от нас, почему так легко отпустил. Но я такая слабая, чтобы забирать долги… Намного слабее тебя, Воронов.

— Когда речь идет о моей дочери, я не собираюсь ждать чьих-то просьб. Хватит того, что однажды ты уже решила и за нас, и за нее.

Словно пощечины — и щеки вспыхивают от каждого слова. И не могу удержаться, чтобы не дать сдачи:

— Кто тебе сказал, что это твоя дочь? — сказала и невольно закрыла глаза, возненавидев себя в тоже мгновение. Медленно открыла, а он, казалось, даже ни разу не моргнул, пронизывает взглядом, а я ловлю себя на мысли, что невольно смотрю на его губы.

— Это не важно. Лена, мы теряем время. Оставь свои попытки — я все равно не поверю. Мы сейчас выйдем отсюда, поедем за Кариной, и я увезу вас в безопасное место.

Внутри поднимается волна паники, потому что хочется идти за ним, хочется наплевать на все и идти, чтобы взял и повел за собой. Я так устала быть одной… так устала от этих изнуряющих воспоминаний. Устала думать о нем за эти дни. Устала врать себе. А потом вспомнила холодные глаза Савелия и невольно вздрогнула снова.

— Я никуда с тобой не поеду. Я вообще не доверяю ни тебе, ни твоему… — осеклась, не решаясь договорить.

Андрей склонился ко мне, заставляя вжаться в стену и с трудом сдержаться, чтобы не зажмуриться.

— Моему… кому? Отцу? Когда ты из его рук брала деньги — доверяла больше?

Вспыхнуть от кончиков волос до кончиков ногтей. Обвиняет меня? В чем? В том, что не дала себе умереть от голода? Ненависть нахлынула новой волной, накрывая, как цунами. Сметая абсурдное и ненужное очарование от встречи.

— Брала, когда мне угрожали. Брала, когда поняла, что ты не вернешься. У меня выбора не было. А теперь есть. И я никуда с тобой не пойду.

Попыталась оттолкнуть и пройти, но Андрей впечатал меня в стену, удерживая под руку, и от прикосновения по телу табуном прошли электрические разряды. Ударами по нервам, силой в бесконечные воспоминания.

— Ты свой выбор сделала… притом давно. Это я был настолько слеп, что не понял этого сразу. Хочешь ты этого или нет, но Карину я увезу, потому что имею на это право. Твой бравый герой в погонах не сможет вас защитить.

— Да. Ты на многое имеешь право. Право силы, — повела плечом, сбрасывая руку, но он сжал сильнее, и я перехватила запястье, коснулась его кожи и обожглась… отдернула пальцы. — А чего хочу я, тебя не волнует. О каком герое ты вообще говоришь? Ты бросил меня одну. Ты и твой отец затеяли эту игру в откуп от провинциальной идиотки.

На глаза навернулись слезы, и я возненавидела теперь уже себя — за то, что показываю свою слабость.

— Лена, как правдоподобно. Браво. За тринадцать лет ты стала еще более искусной актрисой. Я ждал тебя, как последний идиот в этом долбаном нью-йоркском аэропорту, но так и не дождался. Потому что ты поступила так, как хочешь ты. А теперь ты сделаешь так, как хочу я.

Схватил под руку и потащил к двери. Я пыталась вырваться, но он, легко удерживая меня одной рукой, другой распахнул дверь и повел к лифту.

— А чего ты хочешь? Отобрать у меня дочь? После того, как я сама ее вырастила? Чего ты хочешь? Разрушить мою жизнь окончательно?

В слабых попытках вырваться, понимая, что у меня начинается истерика. Понимая, что все. Я попалась. И если Андрей приехал за Кариной — он отнимет ее у меня. Какое, к черту, очарование, какие, к черту, иллюзии — он здесь, чтобы лишить меня дочери. Я просто идиотка.

— Все, что я хочу, это защитить вас обеих, — сердце слегка подпрыгнуло в груди, но тут же замедлило бег. Сказать можно, что угодно. — И сейчас тебе лучше просто поверить мне на слово. Это не шутки. И не время сейчас выяснять отношения. Дорога каждая минута и нам надо прямо сейчас забрать Карину.

Двери лифта разъехались в стороны, и Андрей подтолкнул меня внутрь.

Я слышала и не слышала его одновременно. То путаясь и погружаясь на дно его черных, блестящих глаз, то выныривая на поверхность и понимая, что не могу позволить увести себя, как послушную наивную дуру, только потому что он так решил. Я нервно поправила волосы за уши и снова посмотрела ему в глаза:

— А раньше ты не хотел защитить нас? Раньше… Поздно, Андрей. Слишком поздно играть в эти игры. Пугать меня. Мне уже не страшно. Я научилась не бояться. Когда воспитываешь дочь одна — становишься сильной.

Он усмехнулся, а мне захотелось сильно закрыть глаза, до боли, чтоб не видеть, как он красив вблизи. Чтобы сердце не заходилось от его улыбки, пусть и саркастичной.

— Лена, все свои упреки выскажешь потом. И да, станет поздно, если ты будешь продолжать строить из себя женщину-героя. Не боится она. Страх потеряла. Так тебе быстро напомнят… Мы уезжаем — хватит этих бессмысленных разговоров.

К дверям черного выхода из телецентра он снова вел меня под руку, но как только распахнул дверь, вдруг с силой толкнул меня обратно в здание.

— На пол, Лена.

Я упала и так, подвернув ногу, и не сразу поняла, что происходит. Послышался свист и хлопок. Андрей пошатнулся, прислонился к стене здания, вытаскивая пистолет… Еще один хлопок — и какая-то машина, завизжав покрышками, рванула от телецентра.

Я поднялась с колен, чувствуя, как покрываюсь холодным потом… Споткнулась, снова упала. От ужаса все похолодело внутри. Я не понимала, что громко кричу его имя, потому что меня словно оглушило. Как всегда, "очень вовремя" появилась охрана с рациями и оружием, повыбегали люди.

Я бросилась к Андрею, вцепилась ему в плечи, не прекращая трясти его и всхлипывать:

— В тебя стреляли? Андрей.

Андрей поднял на меня горящий взгляд и вдруг сильно прижал к себе, до хруста, на какое-то мгновение, пока я не опустила глаза и не увидела, как сквозь пальцы, которыми он зажал бок, сочится кровь, а в другой руке, которой он все еще прижимал меня к себе, стиснут пистолет.

Я накрыла его окровавленную руку своей, пачкаясь, прижимаясь к нему сильнее, чувствуя, как слезы градом текут по лицу.

— Надо скорую… столько крови…

— В машину, — чуть хрипло, но уверенно сказал Андрей. — Я сказал в машину, Лена. Жить буду.