Глава 15. Макс (Зверь)

— Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня. 

— А что для этого надо делать? — спросил Маленький принц. 

— Надо запастись терпением, — ответил Лис. — Сперва сядь вон там, поодаль, на траву. Вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Но с каждым днем садись немного ближе…

(с) А. де Сент-Экзюпери

Смотрел на нее и не понимал, какого хрена притащил ее к себе домой. Я привык жить один, чье-то присутствие мешало мне до бешенства. Я и телок сюда не приводил. Лучше трахаться на их территории — потом свалил и дело с концами. Впрочем, я не церемонился с ними и у себя, но уйти всегда проще, чем кого-то выставить за дверь. Я считал, что женщина, которую я имею, не должна быть женщиной, с которой я сплю по ночам. Потому что по ночам я либо вообще не спал, либо спал с пушкой на соседней подушке и изменять этой привычке не хотел и не собирался.

Когда мы зашли в квартиру, девчонка присвистнула, а я прикидывал, что это за зверек и насколько он безобиден. Да и безобиден ли? Гены генами, а родословная у нее не ахти. Не скажу, что моя блещет чистотой, но я бы не хотел, чтоб у меня что-то украли или устроили вселенский апокалипсис в моей квартире. Да и я понятия не имел, как обращаться с детьми. Последний раз, когда с ними имел дело — это были такие же звереныши, как и я, выросшие на улице. Отпрыски шлюх, наркоманов, алкоголиков с перспективой окончить так же, как и их предки.

Я не привык считать их детьми, даже тех, кто был младше. Это враги, так или иначе претендующие на твой кусок хлеба, добычу и территорию, и не факт, что тот, кто младше — слабее. Но Дарина не была похожа на уличных, и в тот же момент явно не походила на девочек ее возраста, выросших в любви и ласке. Она такой же звереныш, но воспитанный в питомнике. Со своими правилами и законами.

Я был на зоне для малолеток, и интернат мало чем отличается от нее. Девочка прошла определенную школу жизни, и я читал это в ее глазах. Не детских совсем, как и у многих тех, кто видел в жизни то, что видеть детям не положено.

Оставил там на вокзале и вдруг понял, что не могу уехать. Потому что знал, что ее там ждет… Когда-то моя мать стояла так у дороги, торгуя телом за кусок хлеба для меня, пока не сдохла от побоев сутенера, а меня, восьмилетнего, не вышвырнули на улицу из той каморки, в которой мы с ней жили.

Ее не похоронили по-человечески. Закопали на кладбище в низине, где постепенно дождь смывает все кости, крест вбили в свежую могилу с табличкой: "Тищенко Антонина Сергеевна" и возраст указали неточно. Я там ночевал несколько недель, пока кладбищенский сторож с собаками не выгнал. Я, оказывается, помешал ему тем, что закуску с могил собирал, а его собутыльником водяру нечем закусывать было. Ублюдка, забившего мать насмерть, не нашли тогда, а я нашел спустя пару лет, и раздробил ему все кости молотком, а потом расчленил. После этого меня и назвали Зверем. Мне было всего двенадцать.

Потом "малолетка". Заключение психиатров о невменяемости и психологической травме. Они не поняли, что я был вменяем на все "сто" и убийство просчитал до мелочей, вынашивая планы мести четыре года и подбираясь к мрази. Мне повезло, что ублюдок был педофилом и адвокат выгодно использовал это в моем деле. Как и то, что проклятый извращенец торговал мной, зная мой возраст. Меня выпустили через два года. Я отделался парой ножевых на зоне и стойко закрепившейся за мной кликухой. Просто подфартило. Ну должна ж эта сука хоть иногда поворачиваться ко мне фейсом, а не задом. Впрочем, я оптимистично отымел бы ее сзади, но своего добился. У меня была цель и ненависть. Столько ненависти, что ее хватило бы на десятерых. А ненависть чертовски охренительный мотиватор. Она заставляет подниматься из грязи, отряхивать кровь, и переть дальше, как танк. К цели. Пока не уничтожу.

Спустя пять лет я отблагодарил адвоката крупной суммой наличными и работой на Ворона, у которого тогда был на побегушках.

* * *

— Значит так, мелкая, мой дом — мои правила. Ты здесь, пока я не найду для тебя другое место, а значит — ты в гостях. А в гостях к хозяевам относятся с уважением. Я не буду втирать тебе о вечном и учить манерам, но я так скажу — воровать, лазить в моих вещах и вредить окружающей обстановке не рекомендую, так как потом отхлещу ремнем по заднице. Больно отхлещу. Сесть не сможешь.

Она презрительно фыркнула и пожала острыми плечами:

— Напугал. Тоже мне воспитатель. И не так хлестали, — оглядывается по сторонам, даже рот приоткрыла. Видно, что в таких квартирах никогда не бывала. Совсем мелкая. Неужели шестнадцать? Я б и тринадцати не дал. Хотя, может если переодеть, умыть и расчесать…

— Не хами. Я быстро могу вернуть тебя на вокзал. Не забывай, что я твой работодатель — плачу крышей над головой, жрачкой и в любой момент могу уволить без предупреждения и выходного пособия.

— Ладно. Все ясно. Проехали. Какие еще правила в твоем доме? Договор подпишем?

— Нет, мелкая, хватит устного. Еще — мыться. И желательно каждый день. А то пахнешь ты, как кучка навоза, а выглядишь и того хуже.

Нахмурилась и даже понюхала себя. Я сдержал смешок. Забавная она.

— Это ты загнул. Может и не благоухаю, как твои… эмммм… домработницы, но и не воняю. Я свитер три дня назад чистый надела и голову недавно мыла.

Она почесала затылок, потом у виска.

— Через день мыть надо, и зубы два раза в день чистить. Я очень чувствительный к запахам. А ну, иди сюда, дай голову посмотрю.

— Еще чего. Не лезь ко мне. Я обещала убирать и есть тебе готовить, а не позволять осмотры проводить.

— Грязная ты и ободранная. Не удивлюсь, если там в твоих космах немытых живность водится. Сюда иди. По-хорошему.

— Да пошел ты. Еще скажи медкомиссию пройти с гинекологом.

— Надо будет — пройдешь и гинеколога.

Шарахнулась к двери, когда я приблизился, а я сгреб ее за свитер и притянул к себе.

— Не брыкайся. Не вынуждай силу применять. Я тебе говорил, что еще раз на меня ругнешься — отрежу язык? Говорил. Последний раз предупреждаю: в следующий раз вымою рот с мылом, а в третий — реально отрежу язык. Ты не обольщайся, мелкая. То, что взял с собой, не значит, что ты попала в сказку, ясно?

Посмотрел на ее волосы вблизи, раздвигая пряди и сам выматерился вслух.

— Твою ж мать. Быстро в ванную. Ты же девочка. Ты что совсем не мылась? Охренеть.

— Отвали, не трогай меня. Какая тебе разница? Я сама.

Дергается, а на глазах слезы. На грязной физиономии только глаза и видно. Вот нахрена я ее притащил? Она мне весь дом загадит. Блохастая, грязная, как паршивый котенок.

А ты таким же вшивым не был? Когда по мусоркам жрачку собирал и спал с бомжами по чердакам, пока менты город прочесывали и искали тебя за очередную кражу или угон тачки. Забыл, как бабла даже на дустовое и керосин не было, и ты бритвой остригал себя налысо, чтобы избавиться от тварей, кишащих в твоих волосах? И вонял похуже помойной ямы, так как ни шмотья, ни душа в твоем распоряжении и в помине не было.

Я тряхнул Дашу еще раз и поднял ее лицо за подбородок.

— Сама? Да ты видела свой зоопарк? У тебя, бл**ь, вся голова. Как я тебя в дом пущу? Так, мелкая, сначала дезинфекция, или вали отсюда и живи в подъезде.

Затолкал ее в ванну и хлопнул дверью.

— Раздевайся. Там моя майка грязная, надень на себя, я в аптеку за отравой для твоего зоопарка.

Купил какую-то дрянь в красной бутылочке, расческу, шампунь и ножницы. Чувствовал себя идиотом. Продавщица, которой я пару раз дал в рот в ее подсобке и отымел в своей машине, смотрела на меня как на динозавра. Потом зашел в магазин женских шмоток, еле объяснил, что мне нужен "экстра смол". Сгреб трусы с какими-то зайцами и мишками, предлагали стринги, но я решил, что мелкая перетопчется, пару футболок, кофт и джинсы, которые та сняла с манекена, так как это оказался самый анорексечный размер в их магазине, и пошел домой, искренне жалея, что не послал кого-то из своих шестерок на этот сомнительный шоппинг. Граф будет торчать мне за это. Занесу в список его личных долгов.

* * *

Она так и сидела в ванной, когда я вернулся. Жалкая, в моей майке, которая доставала ей до колен, и дрожала. К себе подпускать и не думала. Орала, чтоб не трогал, и сама все выведет. Но там не то что сама, там и я, думаю, выведу не с первого раза. Пока намазывал ей голову, девчонка шипела, как драная кошка, а я матерился, вычесывая эту дрянь, одновременно постоянно сажая девчонку на место.

— Ты хоть когда-то расчесывалась? Не дергайся — остригу налысо.

— Стриги. Мне пофиг, — заорала, пытаясь вырваться, а я опять усадил насильно на стул.

— Пофиг ей. Оно и видно, что тебе пофиг. В зеркало хоть смотришься? Грязная, вшивая. Самой не противно?

— Смотрюсь, — огрызнулась, несколько минут помолчала, потом добавила, — Не противно. Вшивых и грязных не покупают. Так можно уцелеть, а не подыхать под каким-нибудь жирным педофилом, который тебя трахает, пока директор подсчитывает свои бабки за то, что отдал тебя в прокат. Что ты знаешь о грязи?

Я замер, посмотрел на нее через зеркало, она закрыла глаза. Умная малышка. Нашла метод уцелеть. Притом далеко не один. Я столько знаю о грязи, девочка, что тебе на десять жизней вперед хватит. Но именно сейчас у меня впервые что-то шевельнулось внутри. Я пока не знал, что именно, но пальцы погладили ее по плечу, успокаивая.

— Ты больше не в своем интернате и здесь тебя никто не тронет, малыш.

Повела плечами, сбрасывая мою руку.

— Давай, вычесывай. Не надо меня жалеть.

Дальше я вычесывал молча, выдирая волосы, а она терпела. Гребаная расческа и девчонка вместе с ней. Я, бл**ь, нянька, что ли? Злился на себя и в тот же момент понимал, что девчонку на улицу выставить не могу. Кроме того, мне сообщили, что отец ее сдох в больничке. Отбитые почки отказали. Так что сирота она теперь, и не без моей помощи.

Не то чтоб я испытывал угрызения совести по поводу ее мудака-папаши, но почему-то чувствовал ответственность за нее. А ведь когда-то сам произносил вслух прописные истины, по которым жил все эти годы: "никого и ни о чем не жалей, ни за кого не отвечай, никого не люби, никого не подпускай ближе, чем на соседний стул или расстояние длины твоего члена".

Пока что я нарушил две из них. Но глядя на нее, дрожащую, со слезами на грязных щеках, я почему-то не жалел об этом.

— Все. Мойся. Вот новые вещи. Твои я выкинул на помойку.

Наконец-то девчонка вышла из ванной. Волосы мокрые, в новых футболке и джинсах, руками себя обхватила за плечи.

— Замерзла, мелкая? Давай греться, я чайник поставил.

— Нет, не замерзла, это ты не все детали туалета купил.

Я расхохотался. Во весь голос. Это она там что спрятала? Грудь, что ли? Она у нее есть? Худая, как шпала. Но личико очень смазливое. Кошачье или ангельское. Смотрит огромными глазами и мокрые ресницы, как у куклы. Вырастет — мужики с ума сходить будут.

— А есть что прятать? — я продолжал смеяться, а она нахмурилась.

— Дурак.

— Да ладно тебе. Не злись, малыш. Кофту набрось и пошли ужинать.

— Меня Даша зовут.

— А мне пофиг, как тебя зовут. Мне так пока что нравится.

— Память плохая, да, Макс? Всех баб "малышами" величаешь, чтоб не перепутать?

Я усмехнулся — дерзкая мелочь. Но нет… вдруг подумал о том, что она первая, кому я дал вот это уменьшительно-ласкательное. Своих шлюх я никогда так не называл. "Придумал кличку — значит решил оставить надолго".

— Не хочу я есть. Спать хочу.

Я еще раз окинул ее взглядом. Довольно высокая и действительно хрупкая, но все же не смертельно худая, как казалось раньше. Модельная внешность, но зеленая до оскомины. Темные волосы достают ниже поясницы и слегка вьются. Красивые. Хорошо, что не отрезал.

— Иди, спи, — кивнул на пустующую комнату, — в той комнате постелено уже. Ты всегда днем спишь?

— Когда получается. Спать же надо.

— А ночью не пробовала? Говорят, помогает.

— Нет. Я не сплю ночью. Никогда.

— У каждого свои тараканы. Иди. Мне пару звонков сделать надо и к вечеру свалить. Сидеть будешь, как мыша, поняла? Вынесешь что-то из квартиры — найду и закопаю живьем.

— Я не воровка.

— Мне плевать, малая. Можешь быть хоть серийной убийцей, но не в этом доме.

* * *

Она жила у меня уже дня три. Проблемы я ужасно не любил, точнее, я любил их создавать, а не разгребать, а глядя на нее, я понимал, что она и есть проблема сама по себе. Моя. Личная. Такая маленькая, наглая проблема с огромными голубыми глазами, обгрызанными ногтями и любопытная до чертей.

Она действительно не спала по ночам. Я как-то зашел проверить, как она там, показалось, что ревела, и в комнате не увидел, а она под кроватью спряталась и дрожала там, как облезлая собачонка. Выманить не удалось, а я решил и не пытаться больше. У всех свои травмы из прошлого. Приучу постепенно спать в кровати. Только почему-то именно это заставило меня почувствовать внутри саднящее чувство. Нет, не жалости… а скорее, понимания того, что я бы нашел того, кто ее так напугал, и кастрировал. Потому что, как представил себе, что вот это голубоглазое существо кто-то бил или лапал — мне хотелось убивать. Впервые из-за кого-то. Наверное, я, бл***, слишком долго был один. Возможно, так же жалел бы кошку или собаку, если бы они у меня были, но вместо них у меня появилась она — Малыш.

Я поселил Дарину в комнате, где пару дней назад отлеживался Фима после перестрелки в автопарке. Надо будет взять мелкую в магазин и пусть купит себе все, что надо. Она же девочка, наверняка требуется ей там что-то… девчачье. И приодеть ее надо.

* * *

С разборок с сараевскими я вернулся под утро, слегка ошалевший после месива.

Стащил с себя окровавленные шмотки, кинул в стиральную машину. Долго стоял под душем, смывая с себя запах крови и смерти. Не то, чтоб меня это зацепило, к смерти я привык, и чья-то жизнь для меня значила ровно столько, сколько для кого-то значит срок годности электроприбора — неплохо, если долго служит, а сдох — туда ему и дорога. Всех, кто имел для меня значение и кого я любил — уже давно потерял. Я думал о другом, о Графе, который оказался хладнокровным психопатом, покромсавшим Михая на запчасти. Нечто вроде меня, но более холодный и расчетливый. Видел, как в полумраке поблескивали безумием маньяка его глаза и понимал, что парень не шутит, а когда первый палец Михая полетел на пол, я резко выдохнул. Твою ж… Неплохо.

Я думал, вороновский сынок руки марать не станет сам, а он лично.

Впечатлило, не скрою. Я его представлял себе иным. Что ж, уважать врага — это не помеха для того, чтобы продумывать, как его уничтожить. Притом гораздо приятнее уничтожать умного и серьезного противника, чем шваль дешевую.

В царском семействе уже давно нарушена идиллия. Они переругались изнутри, не без моей помощи, но я особо и не старался в этом направлении. Воронов, может, и умный главарь, но херовый отец — он все сделал сам много лет назад. Мне оставалось всего лишь подлить масла в огонь. Дальше мой братец загорелся, как факел, думаю, он сам опалит крылья Ворону, вместе с короной. Старый совсем плох, болезнь прогрессирует. Но я не буду ждать, когда она его скосит, я скошу его намного раньше. Я достаточно изучил его, я знал его врагов, чем они дышат и каким образом я могу подставить его так, чтобы от империи Воронова остались только угли, а мне перепал жирный куш. Более того, я пополнил список его врагов на несколько тысяч макаронников.

Когда стану во главе этой развороченной и изнутри, и снаружи кормушки, тогда я буду доволен. Мне полагается не меньше, чем Графу. Только меня, бл**ь, никто не искал. За меня заплатили, чтоб я сдох. Мне фартануло — мать обчистили на вокзале, когда она ехала в город на аборт. Наверное, это был тот первый раз, когда жизнь решила мне улыбнуться и позволить родиться, а потом даже позаботилась о том, чтоб мать не избавилась от меня после и вырастила.

Плохо заметал следы Ворон. Никогда не пиши бабам письма и не фоткайся с ними. Мать сохранила все: и фотки Ворона вместе с ней, и его ответное письмо с телеграммой, где он пишет, чтоб сделала аборт. Он деньги ей передал через своего шестерку — ныне Афгана. Да и чтоб забыла о нем и язык за зубами держала. Вроде не угроза, а как прочел — захотел зубы Ворона самолично сложить на полке. В ряд. Все те, что у него остались. Спросить у матери, как оно все было, не мог — ее уже давно черви в земле сожрали. Поехал потом в город, где она жила тогда. Собрал по крупицам картину и ненависть заиграла новыми красками. Ворон часто по разным Мухосранскам хоронился после очередного громкого дела. В том году спрятался в деревне, один его знакомый помог, на квартиру к бабке моей пристроил, там Ворон мать и соблазнил. Что точно случилось, не знаю, только мать из деревни уехала, говорят, бабка моя суровая была — выгнала за то, что с бандитом спуталась, а сама спустя месяц умерла. Дом власти отобрали за какие-то долги. Мать в столицу подалась, я так понимаю, Ворона искать. Нашла или нет — не знаю. Знаю только, что жили мы в коммуналке, в каморке три на три метра, где помещалась кровать, стул и под кроватью два чемодана с нашими вещами. Я спал на половике, пока мать трахал очередной клиент под скрип железных пружин. Потом у нее был праздник, и у меня вместе с ней — конфеты, колбаса. После ее смерти я подыхал от голода… пока меня не подобрали на улице и не попытались заставить работать тем же способом, что и мать. Я удрал, лазил по улице, кормил вшей, харкал собственной кровью после очередной драки, зашивал цыганской ржавой иглой дырки на теле, пускал кому-то кишки, чтобы выжить или отобрать свой кусок хлеба и мечтал найти отца и всадить нож ему в горло, а потом смотреть, как он будет дохнуть.

Ворона я нашел спустя много лет. Не ожидал, что под ним ходить буду и что я, битый и прожженный улицей, по сравнению с ним птенец неоперившийся. Месть начала приобретать совсем иные масштабы. Просто смерти стало мало. Аппетит вырос во время еды, а голодным я был всю жизнь.

Пробился к нему в бригаду, таскался по всем грязным делишкам. Впрочем, и сейчас таскаюсь… Только обратный отсчет уже пошел. Папа, ты готов к расплате за грехи, а, папа? От меня ведь, как от матери, не откупишься парой сотен. Я проценты за двадцать восемь лет накрутил, как за бугром, куда ты своего старшего сынка учиться отправил, пока я для тебя убивал, чтобы подобраться поближе к отцу любимому.

* * *

Вытерся полотенцем, натянул штаны и рубашку, вышел из ванной и прислушался — тихо. Но она точно не спит. Днем выспалась. Я подошел к комнате и распахнул дверь. Усмехнулся — таки уснула в углу комнаты. Такая маленькая, скрутилась в клубок, голову на колени положила. Подошел осторожно, наклонился, намереваясь поднять на руки, чтоб перенести в кровать, и вдруг почувствовал, как в грудь уперлось лезвие.

— Не тронь.

Расхохотался и вдавил ее руку с кухонным ножом сильнее. В крови все еще играл адреналин после разборки. А смерти я давно не боялся. Мы с костлявой старые добрые приятели. Нам пока нравятся многоуровневые игры.

— Малыш, никогда не бери в руки оружие, если не намерена им воспользоваться. А хотел бы тронуть — давно бы тронул, и ты об этом знаешь.

Она знала, нож сама отдала, позволила себя на кровать перенести и укрыть одеялом, а когда свет потушил и уйти захотел, попросила посидеть с ней, пока не уснет… И что вы думаете я сделал? Нет… я не ушел. Я, бл**ь, остался. Просидел с ней до утра, глядя как сопит, обняв подушку тонкими пальцами, как ресницы бросают тени на бледные щеки и не заметил, как сам уснул в кресле.