Глава 14. Андрей (Граф)

Заблуждение — считать, что месть может утолить твое отчаяние. Она — просто орудие в руках нашего бессилия перед тем, что невозможно повернуть время вспять. 

(с) Ульяна Лысак

Я мчал на машине, раздраженно вдавливая ногу в педаль газа — хотелось выжать из движка максимум. Мне казалось, что расстояние стало бесконечным, километры растягивались, как вязкая резина, а я все блуждаю по замкнутому кругу. Поглядывал на дисплей телефона — в любую секунду мог раздаться звонок с очередной порцией тревожных новостей. Пока что я не знал деталей, но убийство семьи Толяна — это завуалированное послание. Потому что ни его сестра, ни ее муж или дети не могли перейти дорогу сараевским. Не в тех кругах вертелись. С криминалом их связывало только одно — после смерти Толяна в СИЗО забота о его семье стала для меня делом чести. Хотя к чему этот пафос? Главная причина эгоистична, как и большинство наших порывов — жалкая попытка заткнуть собственную совесть. Никто из них не знал подробностей той истории. Помню, как стоял тогда возле свежей могилы и, прижав к груди рыдающую сестру Толяна, чувствовал, что ее слезы разъедали мою кожу жгучей кислотой вины. Она искала утешение у того, кто убил ее брата. Причитала и билась в истерике, умоляя меня найти и наказать виновных. А я не мог сказать ни слова, сжимая зубы до скрипа и закрывая глаза, чтобы не встретиться с ее потухшим взглядом.

Наконец-то подъехал к дому отца, своим его я перестал считать давно. Здесь мало что изменилось, только отдельные предметы мебели да технику обновили на более современную. В духе Ворона — его крепость, как и он сам, практически не поддается никаким изменениям. Направился в сторону кабинета, знал, что он там. Сидит за своим дубовым столом, потягивая коньяк, ведет беседы с Афганом, верша очередные судьбы. Как диктатор, который, сумев парализовать народ токсином страха, уверен в своей вечной власти и режиме.

Вошел без стука — во-первых, не посчитал нужным, во-вторых, я знал, что меня ждали. Увидев Ворона и Афгана, невольно захотелось ухмыльнутся, — картинка точь-в-точь, как я представлял. Наверное, это единственное, что я смог познать в том, кого звал отцом.

Они повернули головы в мою сторону, отец, пригубив напиток из бокала, жестом пригласил присесть и, прокашлявшись, сказал:

— Ну что, сынок, с чем пришел? Башку Михая в кармане прячешь?

Я уловил эти издевательские нотки — попрекает вспыльчивостью и импульсивностью, которые раньше всегда срабатывали до того, как я успевал с ними совладать.

— Я знаю, что рыба гниет с головы, но в этот раз в моих планах — истребить весь косяк…

Афган поднялся с дивана, подошел к бару, плеснул на дно бокала виски и, отдав его мне, сказал:

— Сараевские пошли по беспределу. Нужно наказать — иначе вся шваль скоро головы поднимет.

— Этот беспередел кто-то очень хорошо организовал. Кишка тонка у Михая так залупаться. Тут кто-то более серьезный нам лично вызов бросает… — ответил Афгану и краем глаза уловил взгляд отца. Он наблюдал за мной молча, делая вид, что рассматривает бумаги.

Я и сам задержал на нем взгляд, не смог отвести. Отец осунулся и, кажется, сильно похудел, черты лица заострились. Кожа приобрела нездоровый восковой цвет. Только во взгляде былая стойкость и непрогибаемость. Колючие глаза, как и прежде, смотрели цепко и лихорадочно блестели из-под тяжелых посеревших век. Он оставил бокал и обратился ко мне:

— Я знаю, сын, что на это дело должен пойти именно ты. За такое не просто наказывают — это твоя, личная месть. Собирай братву — надо показать тварям, кто в этом городе хозяин…

Я молча кивнул, соглашаясь, но разговаривать с отцом, словно между нами не было этой пропасти из лжи и ненависти, не мог. Понимал, что сейчас не время выяснять отношения, играя в молчанку. Отвечал сухо, коротко, смотря на Афгана или устремив взгляд на картину на стене, продолжая рассуждения:

— Подготовиться нужно, чтоб ни одна сука в живых не осталась. Завтра Михай устраивает на своей хате очередную блядку. Мне нужен план дома, крысу среди сараевских найти не проблема. Остальное — детали.

— Поедете вместе со Зверем и пацанами. Пушки и прочий арсенал на складе возьмите — все, что нужно, там есть. Молодым везде у нас дорога… — сказал и опять зашелся в приступе кашля.

Уловил сказанное между строк, не поверив собственным ушам. Ворон позволил льду начать таять? Что это? Сожаление? Попытка сгладить острые углы? Никогда не поверю. Да и не нужно мне это больше. Верить Ворону — слишком дорого. А я разучился терять.

Выехал на дорогу… меня встретила темнота, которую прорезали только огни ночного города. Врубил громкость стереосистемы на максимум, открыв окно и вдыхая полной грудью воздух. Хотелось задавить в зародыше мысли, которые начали оплетать меня ядовитым плющом…

* * *

Как и договаривались, я подъехал к дому к семи. Нашпигованные оружием и братками автомобили уже стояли возле ворот в полной готовности. Я прошел в дом, чтобы обсудить последние детали с Афганом и отцом, в кабинете кроме них находился Макс. Все звали его Зверем. Бывший беспризорник и уличная шпана, который неплохо пробился по "карьерной" лестнице. Несложно догадаться, за какие заслуги его прозвали Зверем. Отирался возле отца уже давно. После того, как я открыл для себя некоторые факты, буду наблюдать за ним очень внимательно. Слишком много концов на нем, как оказалось, завязано.

Хваткий взгляд, холодный и отстраненный, он как будто отгораживал от мира то, что Макс тщательно пытался скрыть. Обычно за такой непроницаемостью прячут то, что причиняет боль. Самые опасные знания. Тот, кто знает, как сделать тебе больно, всегда добьется от тебя послушания.

Поздоровались, скрепив приветствие коротким рукопожатием. Чувствовалась натянутость — нам есть что делить, верно, Макс? Через несколько дней я узнаю это наверняка. А пока что не время для эмоций, только слаженные действия и четкое понимание инструкций — на дело мы идем вместе.

— Макс, что там с планом дома?

— Все на мази, хрен ускользнут…

— Тогда выдвигаемся, хватит трепаться. Нас там ждут… — увидел, как Макс сжал руки в кулаки. Ему не понравилось, мой тон его очень раздражает. Чтобы убедиться в своих предположениях, добавил, — В дом не врываться, пока я не дам указания. Передай остальным.

Желваки, которые заходили на его скулах, лишь подтвердили мои предположения. Уверен, он хотел замочить меня прямо здесь и сейчас. Без размышлений. Завалить, на трассе вытолкнуть из машины и поехать дальше. Этот свирепый взляд я знал очень хорошо… Это должно было быть его разборкой, и я ему не в тему, впрочем, как и он мне.

* * *

Дом Михея находился за городом, что было нам на руку. Его истошные крики не заинтересуют любопытных зевак, как это было бы в случае с квартирой или одним из кабаков, в котором сараевские обычно любили зависать.

Мы выключили фары, чтобы не привлекать внимание и подъехали к воротам. Они были слегка приоткрыты — значит, все уже сделано. Один из наших парней проник во двор, чтобы добраться до датчика сигнализации и отключить ее. Мы должны войти в дом максимально тихо, не дав ни одного повода для паники, чтобы вся мразь, которая находилась внутри, продолжала бухать, трахать своих шлюх и обдалбываться, не понимая, что сейчас ее порешат.

После того как сигнализацию отключили, мы подошли к большим клеткам с массивными железными прутьями. Все овчарки, которые в них находились, подохли — их траванули заранее. Оставалось зайти в дом и заблокировать в нем все выходы. Часть пацанов оставались во дворе на шухере и чтобы отстреливать тех, кто попытается выбраться через окна.

Ни одна тварь не выйдет отсюда. Я даже не позволю их похоронить. Сгниют в этой дыре, отравляя воздух тошнотворной вонью. Братская могила, бл***.

Мы вошли… Макс держался рядом, в случае чего мы должны были друг друга страховать. Пацаны разделились, чтобы охватить сразу все части дома.

Через несколько минут началась стрельба. Мы просто убивали всех, кто попадался на глаза. В упор. Не важно, прав или виноват, сараевский или попал сюда случайно. Неудачно в гости заглянул — расхлебывай.

Каждый из них встретил свою смерть с распханутыми от ужаса глазами. Даже те, кто были под дозой. Жажда жизни выталкивала из организма всю дурь, уступая место инстинктам самосохранения — бежать пытались все.

Стены дома окрашивались кровавыми брызгами, ковры комнат пропитывались липкими лужами, а шикарная мебель разлеталась в щепки — и все это под леденящие кровь крики и просьбы пощады, которые обрывались на полуслове. Некоторые вопили, другие при виде дула падали на колени, умоляя не стрелять, были и те, кто пытался отреагировать, дергаясь в попытке достать свои стволы. Но исход был один — молниеносный выстрел в голову. Мы пробивали их черепа и наблюдали, как вытекают их мозги. Не умели ими пользоваться при жизни — сейчас тем более не нужны.

Мы шли дальше, шаг за шагом, переступая через мертвые тела, которые валялись на полу и напоминали манекены. Дом погрузился в зловещую тишину. Никто больше не стрелял, стихли даже стоны тех, кто еще секунду назад был жив. Казалось, даже стены пропитались их предсметрными криками и страхом.

Михея я приказал взять живым, всем остальным — выколоть глаза. Это персональное послание от Черных Воронов. Намеренно. Чтоб знали. Чтоб боялись. Чтоб видели, что ждет каждого, кто посмеет перейти нам дорогу.

* * *

Темноту подвала прорезал лишь подмигивающий ореол света от небольшой лампочки, которая скупо озаряла пол и стены, покачиваясь под отсыревшим потолком. Слух резал острый скрежет ножек проржавевшего стула, который тащили по бетонному полу. На него был усажен Михай. Тугими витками скотча его руки и ноги были зафиксированы на железном каркасе стула, на голову наброшен грязный мешок, одежда покрылась пятнами пота, а кожа была изранена многочисленными ссадинами и кровоподтеками.

Один из парней подошел к нему и сорвал с головы ткань. Мужчина резко зажмурился, привыкая к обстановке и пытаясь рассмотреть тех, кто рядом, а я, вглядевшись в его глаза, заметил, что зрачки оставались расширенными, несмотря на слепящий свет лампы над его головой.

Сквозь заклеенный скотчем рот прорывалось мычание. Ему было трудно дышать, от страха и отупляющей паники он начал задыхаться и жадно втягивать воздух раздувающимися ноздрями.

Я сделал шаг вперед, появляясь из темноты, и медленно приближался, сверля его взглядом. Он отчаянно замотал головой и напрягал мышцы в безнадежной попытке высвободиться.

Приблизился к его лицу, близко, вплотную. Ты видишь в моих глазах свой приговор, тварь? Видишь — я знаю. Завонял от страха.

— Ты верующий, а? Когда ты был мелким засранцем, мать читала тебе истории про Бога и прочие библейские росказни?

Он продолжал отчаянные рывки, смотрел на меня взглядом, полным ужаса и безумия.

— Молчишь? Не веришь, значит? А зря. Потому что сейчас ты увидишь, что значит Страшный суд, — с этими словами я подцепил пальцами скотч и молниеносным движением сорвал липкий кусок ленты с его рта.

— Граф, откуда ты, мать твою, нарисовался? — и в тот же момент Михай получил прямой удар в нос. Он взвыл, чертыхаясь, и поднял голову. Алая кровь ручьем потекла по подбородку, вдоль шеи, затекая в ямку между ключицами, в которую мне хотелось воткнуть что-нибудь острое.

— Пасть откроешь тогда, когда я скажу. Дважды объяснять не буду, — с этими словами заехал кулаком по челюсти. — Пацаны, вы видели, какой у Михая сад. Я заценил ландшафтный дизайн, бл****. Без садовых ножниц не обошлось. Тащите их сюда, будем учиться "делать красоту".

— Граф… да ты… — опять удар.

Я разогнул и размял пальцы, чувствуя, что костяшки слегка заныли.

— Ты что, бл***, тупой? Я говорю — ты слушаешь… — продолжал наносить удары, один за другим, — все, сука, понятно?

Он закивал головой, его глаза заплыли от гематом и стали похожи на узкие щелки.

— Ты будешь подыхать медленно и долго… — сделал шаг назад, обошел его и оказался за спиной. — Я же настоящий ценитель театра и блестящей игры актеров. Меня, как Графа, положение обязывает. И поверь, я продлю эту пьесу на много актов… Ты, падла, заплатишь за то, что сунулся на МОЮ территорию и тронул то, что было мне дорого.

Пацаны принесли огромного размера секатор. Металические лезвия ножей поблескивали при свете, я взял инструмент в руки и сделал несколько пробных движений, отмечая плавность хода.

— Ну что, проверим, Михай, как твой садовник следит за своим инструментарием? Начнем с уха? Или, может, с языка? — продолжая щелкать секатором, то приближаясь к нему, то отступая, продолжил, — хотя нет, пока что твой язык мне понадобится…

Мужчина задыхался от накрывающей его истерики, пытался оттолкнуться от пола босыми стопами, дергал руками, стянутыми скотчем, который впивался в кожу, образуя на ней синюшные борозды.

— Макс, скажи пацанам, пусть метнутся за жгутами. А то откинется тут раньше времени, кровью истечет, а у меня другие планы.

Михай в отчаянии сжимал кулаки с побелевшими от напряжения костяшками и, думаю, мысленно проклинал, что переступил порог квартиры Толяна. Парни затянули на его руках тонкие резиновые шланги, а я вновь встал перед ним, уперев ботинок в стул и раскачивая его.

— А кулаки-то как сжал, драться с кем собрался? Разжимай, сука.

— Граф… ну давай решим все тихо-мирно… Не надо… прошу…

— Кулак разжал, бл***. А то молотком кости раздроблю — ни один хирург не соберет.

Он медленно разжал кулак и я резко убрал ногу со стула, увидев, как на его брюках расходится темное пятно. Он дрожал от страха и унижения, а тело трясло как в лихорадке.

— Ты еще не раз под себя сходишь, мразь. Я тебе клянусь. Отрублю все конечности, нахрен, а ты будешь наблюдать, как превращаешься в полено… Кто тебя крышует, тварь? Кто приказ дал?

— Граф… умоляю… никто не давал. Клянусь… Сами замочили, бес попутал… отпусти.

От его жалостливого писка меня начало тошнить. Вот эта мразь, вот этими, бл***, руками, убила всю семью Толяна, всех тех, кому я обещал защиту. Я захватил лезвиями его мизинец и свел ручки секатора. Тихий щелчок был поглощен диким воплем, который завибрировал гулким эхом, отражаясь от стен. Он захлебывался в истеричном дыхании, продолжал орать и отвел взгляд от изуродованной руки.

— Я никуда не спешу, Михай. У меня осталось еще минимум девять попыток. Итак, мразь, кто дал приказ? — захватил лезвиями второй палец. Заметил, что подонок даже не пытается отдернуться, пребывая в состоянии ступора, когда шок, боль и ужас настолько велики, что парализуют не только движения, но и мысли о спасении.

— Граф, я не могу… не могу… Делай, что хочешь, убивай, калечь, но я не могу…

Михай продолжал уперто идти в отказ, теряя пальцы, один за другим. Его глаза становились тусклыми, голова повисла, с каждым щелчком по телу проходила судорога, но он не заговорил. Кого он боится настолько, что готов умереть сам, только чтоб не слить информацию? Вернее, на каком крючке его держат намертво?

Физические страдания ублюдка не приносили мне облегчения, это заблуждение — считать, что месть может утолить твое отчаяние. Она — просто орудие в руках нашего бессилия перед невозможностью повернуть время вспять. Я его просто наказал. Даже если бы он остался в живых, никогда не смог бы взять в руки ни ствол, ни нож…

Но я должен узнать, кто объявил нам эту войну. Исподтишка, как трусливая подлая крыса. И сейчас нужно задействовать другие методы. Нащупать то самое место, целясь и попав в которое можно разрушить человека полностью.

— Михай, ты не жилец. Но ты ведь не уйдешь из этого мира просто так, ты уже оставил в нем свой след. Вернее, два маленьких следа. Таких беспомощных, кудрявых, которые сейчас, наверное, сладко спят в своих кроватках после того, как мама рассказала им сказку.

Заметил, как он конвульсивно дернулся и поднял голову. Опухшее синюшное лицо — как кусок отбитого мяса, футболка пропитана кровью, руки стали похожи на уродливые обрубки. Он сцепил зубы и процедил:

— Не смей, Граф. Иначе, клянусь, я вернусь с того света и урою тебя.

Я понял, что попал четко в цель. Все до банальности просто. Просто Михай оказался человеком. Да, вот такой парадокс. Но даже самые конченые головорезы имеют свои слабости.

— Я тебе даю слово, а мое слово — кремень. Я не дам их в обиду.

— Да что ты чешешь? Ты уже одних в обиду не дал, — и зашелся в истерическом смехе. Он понимал, что перешел за грань, когда страх за самого себя просто растворился.

— Дело твое… Макс, ты же с пацанами навестишь очаровательную сараевскую семейку. Плохую новость сообщишь, ну, и пожалеешь как следует хозяйку. Правда?

Михай сплюнул на пол и начал истерически кричать:

— Чтоб ты сдох, Граф. И я рад, слышишь, я рад, что смог, бл***, сделать тебе больно. Только это начало, мать твою. Макаронники не успокоятся, пока не отправят всю вашу гнилую семейку в ад.