Глава 14 (Марк)

— Эконометрика. Тема вторая, злая училка. Ты же не думала, что я позволю тебе лишиться Лондона?

Когда я с громким стуком опускаю на стеклянный столик этот проклятый учебник, напряжение в комнате лопается, как перетянутая струна. Тая закрывает лицо ладонями и начинает смеяться — искренне, до слёз, сбрасывая весь тот липкий страх, который сковывал её последние несколько часов.

А я стою и просто не могу заставить себя отвести от неё взгляд.

Господи, какая же она сейчас... другая. Без своего вечного защитного панциря в виде безразмерного серого худи. Без строгих очков, прячущих эти невозможные, огромные глаза. Без тугого, правильного хвоста. Её волосы, ещё влажные после душа, тяжелыми волнами рассыпаются по плечам. Моя чёрная футболка сидит на ней слишком свободно, сползая с одного хрупкого плеча и едва доходя до середины бедра.

Я вижу её длинные, стройные ноги. Вижу, как тяжело и прерывисто вздымается её грудь от смеха под тонкой хлопковой тканью. В паху тяжело и горячо пульсирует. У меня внутри всё скручивается от дикого желания просто шагнуть к ней, рывком стянуть эту футболку через голову, завалить её на свою кровать и показать, на что мы могли бы потратить эту ночь вместо формул.

Но я стою на месте, засунув руки глубоко в карманы спортивных штанов, чтобы сдержать порыв. Потому что, если я сейчас поддамся инстинктам, я всё испорчу. Она только-только начала мне доверять. Она уязвима, напугана, её мир сегодня перевернулся с ног на голову. Воспользоваться этим — значит подтвердить всё то дерьмо, которое она обо мне думала.

Я сжимаю челюсти и заставляю себя отвернуться.

— Падай на ковёр, училка. Я сейчас приду.

Через пару минут я возвращаюсь из кухни, неся две огромные кружки с горячим мятным чаем и вазу, доверху забитую шоколадными трюфелями. Тая уже сидит на пушистом ворсе ковра возле моей кровати, скрестив свои длинные голые ноги, и раскладывает тетради.

Мы начинаем заниматься. Я честно пытаюсь вникать в дисперсию и метод наименьших квадратов. Но вся моя концентрация летит к чертям собачьим.

Тая что-то увлеченно объясняет, чертит графики, её пальцы быстро бегают по бумаге. Она берёт из вазы трюфель, откусывает половину, и маленькая капелька шоколада остается на её нижней губе. Она машинально слизывает её кончиком розового язычка.

Твою мать.

Я подпираю подбородок рукой и просто пялюсь на неё, полностью отключившись от её слов. Какая же она необычная. В ней нет ни капли притворства, ни грамма желания понравиться мне или строить из себя роковую женщину. Она просто Скворцова. Умная, въедливая, колючая, но такая живая и настоящая, что от этого просто сносит крышу. Она не такая, как все эти пластиковые куклы в универе.

Внезапно Тая замолкает на полуслове. Её рука с ручкой замирает над конспектом.

Она медленно поднимает голову, и наши взгляды сталкиваются.

В комнате повисает оглушительная, густая тишина. Воздух между нами мгновенно наливается тяжестью, становится раскалённым, искрящимся от напряжения. Я чувствую, как у меня пересыхает во рту, и медленно, не разрывая зрительного контакта, облизываю губы.

Тая судорожно сглатывает и нервно прикусывает свою нижнюю губу, глядя на мой рот. Этого мимолётного жеста хватает, чтобы мои тормоза сорвало окончательно.

Я подаюсь вперёд. Моя большая ладонь ложится на её затылок, зарываясь в прохладные, влажные волосы. Я чувствую, как она на секунду цепенеет, а затем... выдыхает и плавно расслабляется под моей рукой, словно только этого и ждала.

Блять. Блять, Соболев, не смей, — бьётся на задворках сознания последняя здравая мысль.

Но я уже не могу остановиться. Я притягиваю её к себе и накрываю её губы своими.

Сначала поцелуй выходит робким, нежным. Я словно пробую её на вкус, дав шанс оттолкнуть меня. Но она не отталкивает. Её маленькие ладони неуверенно ложатся на мою грудь, комкая ткань майки, а губы приоткрываются навстречу.

И тогда я сдаюсь.

Я углубляю поцелуй, властно проникая языком в её рот. Вкус перечной мяты от чая смешивается с густой, горьковатой сладостью шоколада. Поцелуй из нежного и трепетного мгновенно мутирует во что-то жадное, отчаянное, почти звериное. Я сминаю её губы, заставляя запрокинуть голову, притягиваю её тело вплотную к себе.

Тая тихо, прерывисто стонет мне в рот. Этот звук бьёт по моим нервам круче любого разряда тока.

Моя свободная рука сама собой скользит вниз, к подолу её футболки. Я забираюсь под тонкую ткань, касаясь её обжигающе горячей, гладкой кожи на талии, и медленно веду ладонь вверх, по ребрам. Накрываю её грудь, чувствуя под пальцами твёрдую, напряжённую горошину соска.

Тая резко, судорожно вдыхает через нос и начинает крупно дрожать под моими руками.

Это отрезвляет.

Она вдруг упирается ладонями в мои плечи и с усилием отстраняется. Её грудь ходит ходуном, дыхание сбитое, хриплое. Она смотрит на меня абсолютно растерянным, ошалевшим взглядом, часто-часто хлопая длинными ресницами, и снова до боли прикусывает припухшую, красную от моих поцелуев губу.

Я сижу напротив, тяжело дыша, и рефлекторно слизываю с губ её вкус. В паху тянет так, что хочется завыть.

Мы молча смотрим друг на друга несколько долгих, пропитанных электричеством секунд.

— Марк... — шепчет Тая. — Давай не будем торопиться. Мы... мы сегодня просто на сумасшедших эмоциях.

Слова бьют по разгоряченному мозгу. Да. Она права. Чёрт возьми, она тысячу раз права. Если я сейчас дожму её, завтра она проснётся и возненавидит себя. И меня заодно. А я не хочу быть для неё ошибкой одной ночи.

Я с силой провожу ладонью по лицу, стирая наваждение, и с громким хлопком закрываю учебник по эконометрике.

— Прости, — хрипло выдыхаю я, стараясь выровнять пульс. — Честно... я не хочу пугать тебя своим напором. Просто... ты сводишь меня с ума, Скворцова.

Она краснеет до самых корней волос. Резко, неловко вскакивает с ковра, путаясь в длинной футболке, и начинает суетливо собирать пустые кружки и тетради.

— Я... я всё помою. И уберу, — бормочет она, пряча глаза.

Я поднимаюсь следом и мягко перехватываю её запястье.

— Не надо. Оставь. Я сам всё уберу, — мой голос звучит уже спокойнее. — Ложись спать. Ты сегодня пережила слишком много.

Тая замирает с кружками в руках и неуверенно переводит взгляд на огромную двуспальную кровать, а затем на меня.

— А ты?

— Я могу лечь в гостевой спальне на первом этаже, — пожимаю я плечами, хотя перспектива спать вдали от неё кажется сейчас абсолютно неправильной.

Она мнётся. Теребит край моей футболки. А затем поднимает на меня свои огромные глаза.

— Нет. Не надо. Ложись... ложись рядом.

Моё сердце делает мощный кульбит и тяжело ухает вниз.

— Уверена? — хрипло уточняю я.

Она кивает.

Я молча забираю у неё кружки и выхожу из комнаты. На кухне я швыряю посуду в раковину, опираюсь руками о холодную гранитную столешницу и опускаю голову. Дыши, Соболев. Просто дыши. Эта девчонка ломает все мои настройки. Она одним словом заставляет меня отступить, и она же одним взглядом привязывает меня к себе так крепко, что я готов спать с ней в одной кровати, даже если мне придётся всю ночь бороться с эрекцией и желанием зарыться носом в её волосы.

Когда я возвращаюсь в спальню, основной свет уже выключен. Горит только приглушённый ночник.

Тая лежит на самом краю кровати, натянув одеяло до самого подбородка, и смотрит в окно. В комнате висит густая, почти осязаемая неловкость.

Я снимаю майку, отбрасывая её на кресло, и в одних штанах забираюсь под одеяло с другой стороны. Пружины матраса тихо скрипят. Мы лежим в полуметре друг от друга, оба напряжённые как струны.

Несколько минут ничего не происходит. А затем я со вздохом сокращаю расстояние между нами. Протягиваю руку, обхватываю её за талию и решительно, но мягко притягиваю её спину к своей груди.

Тая тихо ахает, когда моя голая грудь соприкасается с её спиной через тонкую ткань футболки, но не вырывается. Наоборот, она как-то судорожно выдыхает и расслабляется, уютно устраиваясь в моих объятиях.

Я утыкаюсь носом в её влажные волосы, вдыхая её запах и осторожно, почти невесомо целую её в висок.

— Спи, злая училка. Спокойной ночи, — шепчу я в темноту.

Её маленькая ладонь накрывает мою руку, лежащую на её животе, и её пальцы переплетаются с моими.

— Спокойной ночи, Марк, — доносится до меня её тихий, сонный шепот.

Я тянусь к тумбочке и щёлкаю выключателем ночника. Спальня погружается в темноту, оставляя нас один на один с этой сумасшедшей, искрящейся тишиной и стуком двух сердец.