Глава 13 (Тая)

Всю дорогу до его дома в салоне внедорожника стоит звенящая, густая тишина. Слышно лишь монотонное шуршание шин по мокрому асфальту да тихий гул печки, которая жарит так, что в машине можно расплавиться.

Я сижу, вцепившись побелевшими пальцами в края колючего пледа, и неотрывно смотрю в боковое окно на пролетающие мимо огни ночного города. На губах до сих пор горит фантомный вкус морской соли, виски и... его поцелуя. Господи. Я поцеловала Соболева. И, что самое страшное, я ответила ему с такой отчаянной готовностью, от которой теперь щёки пылают жарче, чем от автомобильной печки.

Машина плавно сбавляет ход. Впереди вырастают массивные кованые ворота, которые бесшумно разъезжаются в стороны, пропуская нас на территорию.

Я сглатываю, глядя на огромный, подсвеченный прожекторами трёхэтажный особняк, утопающий в идеальном ландшафтном дизайне. Масштаб чужого, недосягаемого богатства давит на плечи. Сказка про Золушку вдруг оборачивается пугающей реальностью.

Нужно срочно вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. Иначе я просто растворюсь в этом парне.

Марк глушит мотор, и повисает тишина.

— Спасибо, что не оставил меня на той набережной, — произношу я глухо, стараясь, чтобы голос не дрожал. И заставляю себя повернуться к нему. — Но давай проясним сразу: если ты рассчитываешь, что я сейчас от безграничной благодарности и пережитого шока прыгну к тебе в объятия, то это не так.

Я прекрасно понимаю, насколько жалко и уязвимо звучу. В мокром насквозь платье, завернутая в плед, трясущаяся от озноба. Куда я денусь? Но мне жизненно необходимо выстроить эту хрупкую стену, между нами.

Губы Марка трогает медленная, почти нежная улыбка.

— Не льсти себе, Скворцова, — его голос звучит низко и успокаивающе, словно он разговаривает с напуганным зверьком. — Я предпочитаю, когда девушки прыгают ко мне исключительно по собственной инициативе и в трезвом уме. Выдыхай. Никто к тебе приставать не собирается.

Мы выходим из машины. Холл дома встречает нас идеальной чистотой, мрамором и оглушающей пустотой.

— А где... твои родители? — я невольно понижаю голос до шепота, поеживаясь под высокими сводами потолка.

— Мама на очередном светском рауте, отец, видимо её сопровождает, — равнодушно бросает Марк, закидывая ключи от машины на тумбу. — Вернутся под утро, так что не парься. Идём.

Мы поднимаемся по широкой лестнице на второй этаж. Его комната оказывается неожиданно стильной, строгой и... безликой. Никаких постеров, никакого хаоса. Минимализм, тёмное дерево, идеальный порядок. Словно номер в дорогом отеле, а не комната живого парня. Еще одно доказательство того, как сильно отец контролирует его жизнь.

Марк толкает дверь в примыкающую ванную. Достает с полки толстое пушистое полотенце, затем открывает шкаф-купе и, покопавшись, выуживает чёрную базовую футболку.

— Из женского гардероба у меня ничего нет, так что могу предложить только это, — он протягивает мне вещи. — Снимай своё платье, я отнесу его в комнату, где у нас сушится бельё.

— Я помоюсь и отдам, — бормочу я, решительно выталкивая его за порог ванной и с громким щелчком поворачиваю замок.

По ту сторону двери раздаётся тихий, бархатистый смешок.

Я прислоняюсь спиной к прохладной плитке и шумно выдыхаю. Стягиваю с себя тяжёлый, липкий шёлк платья и встаю под тугие струи горячей воды. Боже... какое это блаженство.

Я стою с закрытыми глазами, позволяя кипятку смыть с меня запах тины, страх и напряжение этого безумного дня. Тянусь к полке, беру первый попавшийся флакон геля для душа и щедро выдавливаю на ладони. Ванную тут же заполняет тот самый терпкий, сводящий с ума аромат кедра и цитрусов. Запах Марка. Я намыливаюсь им, и внутри всё сладко сжимается от осознания: я моюсь в душе Марка Соболева. Дикость. Просто невероятная дикость.

Распаренная и наконец-то согретая, я вытираюсь насухо. Надеваю его футболку — она пахнет свежестью и доходит мне почти до середины бедра, как короткое платье.

И тут мой взгляд падает на пол. Так, стоп. А нижнее белье?

Мои кружевные трусики промокли насквозь и сейчас больше напоминают мокрую тряпочку.

Я обреченно вздыхаю. Нахожу в шкафчике фен, включаю его на максимальную температуру и начинаю сушить бельё, тихо чертыхаясь. Ситуация настолько абсурдная, что из груди вдруг вырывается истеричный смешок.

Если бы он не украл мой дневник, я бы сейчас мирно спала в своей скрипучей кровати в общежитии. Я бы не тонула, не мёрзла и не стояла бы сейчас полуголая в чужой ванной, обдувая трусы горячим воздухом!

Поднимаю взгляд на своё раскрасневшееся лицо в зеркале. Глаза блестят, губы припухли, на щеках здоровый румянец. И тут я ловлю себя на жуткой, пугающей мысли: мне нравится это приключение. Мне нравится чувствовать себя живой, неидеальной, взбалмошной. Правильная Тая Скворцова сейчас в шоке, но та настоящая девушка, которая вырвалась наружу на набережной, ликует.

Натянув наконец сухое белье, я приоткрываю дверь и неуверенно выхожу в спальню.

Марк стоит у окна, скрестив руки на груди. Он уже успел принять душ где-то в другой ванной. На нём низко сидящие серые спортивные штаны и чёрная майка-борцовка, которая так плотно облегает его рельефный пресс и широкие плечи, что у меня пересыхает во рту.

Он оборачивается на звук открывшейся двери. Его взгляд скользит по моим голым ногам, поднимается к лицу, и в глазах вспыхивает тёмное, жадное пламя. Но он мгновенно берет себя в руки. Делает шаг ко мне и протягивает темно-синий дневник.

— Держи. И... прости за этот цирк. Глупо получилось.

Я молча забираю блокнот, чувствуя, как наши пальцы соприкасаются. Взамен протягиваю ему свое влажное платье. Марк берет его, выходит из комнаты, а вернувшись через пару минут, садится в глубокое кресло, закидывая ногу на ногу.

— Как ты?

Я пожимаю плечами и неловко присаживаюсь на самый краешек его огромной, идеально заправленной кровати.

— Нормально. Просто... всё это так не про меня. Эти яхты, тусовки, разборки. Я привыкла жить по расписанию.

— Пора менять расписание, Тая, — уверенно произносит Марк. — Хватит стараться оправдать чьи-то ожидания. Ты никому ничего не должна. Ни родителям, ни ректору. Будь собой. Это же и есть настоящая свобода.

Я вяло улыбаюсь, обхватывая колени руками.

— Легко сказать. Сложно сбросить панцирь после стольких лет притворства.

На несколько минут повисает тишина.

Марк вдруг хитро прищуривается, и на его лице появляется до боли знакомая хулиганская ухмылка.

— Ну, раз уж мы застряли здесь с тобой на всю ночь, предлагаю не тратить время зря.

Я мгновенно напрягаюсь. Хмурюсь, вскидываю бровь и внутренне подбираюсь. Неужели всё-таки начнёт приставать? Я же только расслабилась!

Он медленно наклоняется к своему рюкзаку, валяющемуся на полу, достаёт оттуда толстенный талмуд и с громким стуком кладет его на стеклянный столик.

— Эконометрика. Тема вторая, злая училка. Ты же не думала, что я позволю тебе лишиться Лондона?

Напряжение лопается, как мыльный пузырь. Я прикрываю лицо ладонями и начинаю искренне, до слёз смеяться над собственной мнительностью.

Через десять минут мы сидим прямо на пушистом ковре возле кровати, скрестив ноги. Марк приносит с кухни две огромные кружки с обжигающим мятным чаем — «чтобы ты окончательно оттаяла» — и вазу, доверху наполненную дорогими шоколадными трюфелями — «чтобы твой гениальный мозг работал».

Мы раскладываем тетради прямо на ковре. Я жую конфету, объясняя ему свойства коэффициентов, черчу графики на полях, увлечённо жестикулируя. И вдруг, запнувшись на полуслове, поднимаю глаза.

Он не смотрит в тетрадь.

Марк подпёр подбородок рукой и неотрывно смотрит на меня. Он разглядывает моё лицо так, словно пытается выучить наизусть каждую чёрточку, каждую эмоцию.

Время вокруг нас замирает. В комнате остаётся только стук моего сердца.

И внутри меня, где-то глубоко под рёбрами, вдруг громко, оглушительно и бесповоротно щёлкает.

Я пропала.