Глава 25 (Тая)

Две недели.

Ровно четырнадцать дней оглушительной, звенящей тишины. С того самого момента, как я держала его руку в палате интенсивной терапии, мы не виделись и не переписывались. Но эта пауза была нужна нам обоим.

Две недели, чтобы каждый остался наедине со своими мыслями. У меня было время злиться, плакать, ненавидеть его за этот дурацкий спор и ненавидеть себя за то, что поверила. Но с каждым днём злость выветривалась, оставляя после себя только кристально чистую, обнаженную правду: когда я видела, как он без сознания лежит на мокром асфальте, мой мир рухнул. Внутри меня всё перевернулось. И сейчас я точно знаю: я готова дать ему шанс. Готова выслушать.

Сегодня утром Лера принесла новости от Глеба — Марка перевели в обычную палату, и к нему разрешили пускать посетителей.

И спустя всего полчаса я уже иду по вымощенной плиткой дорожке больничного сквера. Весеннее солнце слепит глаза, щебечут птицы — какой-то сюрреалистичный контраст с тем ураганом, который бушует у меня в груди. Медсестра на посту говорит, что он упросил вывезти его на улицу подышать свежим воздухом.

Я замечаю его издалека.

Он сидит в инвалидном кресле под раскидистым деревом — с переломом ноги, ключицы и ребер костыли пока противопоказаны. На нем широкая, мешковатая больничная пижама в синюю клетку, правое плечо надежно зафиксировано сложным корсетом, а левая нога в гипсе вытянута вперед. Он выглядит похудевшим, бледным, но для меня сейчас нет никого красивее.

Я делаю глубокий вдох и на деревянных ногах подхожу ближе. В руках я до побеления костяшек сжимаю дурацкий целлофановый пакет.

Шуршание выдает меня с головой.

Марк медленно поворачивает голову. Его темные глаза на секунду расширяются от удивления, а затем лицо озаряется такой светлой, искренней и беззащитной улыбкой, что у меня перехватывает дыхание.

— Привет, Снежная Королева, — его голос звучит немного хрипло. — Я так рад тебя видеть.

— Привет, — я останавливаюсь в шаге от его коляски, чувствуя себя до ужаса неловко. Нервно тереблю ручки пакета, заставляя целлофан противно шуршать. — Вот. Держи. Это бананы и апельсины. Говорят, витамин С помогает костям быстрее срастаться.

Я звучу как полная идиотка. Выпаливаю это скороговоркой и чуть ли не впихиваю ему этот пакет на здоровые колени.

Марк тихо смеется, но тут же морщится — смеяться со сломанными ребрами всё еще больно. Он кладет здоровую левую руку поверх моих нервно дрожащих пальцев.

— Спасибо, Тая. Присаживайся, — он кивает на пустую деревянную скамейку рядом со своей коляской.

Я сажусь на самый край, складывая руки на коленях. Повисает пауза.

— Я хочу поговорить, — наконец нарушаю я тишину, глядя на свои руки. Делаю судорожный вдох и поднимаю на него глаза. — Вернее... я готова обсудить всё, что происходит, между нами.

Марк мгновенно становится серьезным. Его пальцы крепче сжимают мою ладонь, не позволяя отстраниться.

— Тая. Спор... это самая большая ошибка в моей гребаной жизни, — говорит он негромко. — Когда Дэн, сука, предложил этот спор в кафе, я был насквозь пропитан фальшью. Я играл роль, которую от меня ждали: мажора, капитана, парня, которому плевать на всех. Я не видел за твоими очками живого человека. Я видел просто вызов.

Он тяжело сглатывает, не отрывая от меня взгляда.

— Но потом случилась библиотека. Твои лекции. Потом я увидел, как ты пашешь в кафе. Как ты защищала меня перед отцом на парковке... Ты сломала все мои настройки, Тая. Я отменил этот спор еще до того, как всё случилось в общаге. Я швырнул ключи Дэну и отдал ему машину, потому что мне стало мерзко от самого себя. Я хотел прийти к тебе и всё рассказать... но струсил. Побоялся, что ты больше никогда на меня не посмотришь.

Слушая его, я чувствую, как рушится моя последняя броня. Слёзы, которые я так старательно сдерживала все эти две недели, предательски обжигают глаза.

— Когда эта машина... когда она тебя сбила, Марк... — мой голос срывается на дрожащий шепот, а по щекам текут горячие капли. — Я думала, что умру прямо там, на мокром асфальте. Мне стало так плевать на этот спор, на тачки, на Дэна и Анжелу. Я поняла, что если ты не откроешь глаза, мне не нужен никакой Лондон. И моя правильная, идеальная жизнь мне тоже не нужна.

Я закрываю лицо ладонями, всхлипывая, не в силах сдержать выплеск эмоций, которые копились четырнадцать дней.

— Эй, ну ты чего, — Марк тянется ко мне здоровой рукой, мягко убирая мои ладони от лица. Его пальцы бережно стирают слезы с моих щек. — Я здесь. Я живой, Скворцова. Немного помятый, но живой.

— Ты придурок, Соболев, — всхлипываю я, глядя в его потемневшие от нежности глаза.

— Твой придурок, — тихо поправляет он.

Расстояние между нами исчезает. Мне плевать на то, что мы в больничном сквере, плевать на проходящих мимо медсестёр. Я подаюсь вперёд, осторожно обхватывая его лицо ладонями, чтобы не задеть больную ключицу, и сама накрываю его губы своими.

Марк судорожно выдыхает, и его здоровая рука властно ложится мне на затылок, притягивая ещё ближе. Поцелуй выходит сильным, глубоким и отчаянным. В нём привкус моих слёз и невыносимого, сумасшедшего облегчения. Мы целуемся так, словно пытаемся компенсировать каждую секунду из этих двух недель разлуки.

Когда нам наконец начинает не хватать воздуха, я с трудом отстраняюсь, но оставляю лоб прижатым к его лбу. Мы оба тяжело дышим.

— Я хочу попробовать, Марк, — шепчу я, глядя прямо в его темные, сумасшедше красивые глаза. — По-настоящему. Без тайн, без споров и чужих ожиданий. Давай попробуем?

На его губах расцветает самая счастливая улыбка, которую я когда-либо видела.

— Я буду доказывать тебе, что достоин тебя, каждый день своей жизни, Скворцова. Это я тебе обещаю.