Глава 11

ЭПИЛОГ. ГОД СПУСТЯ

РЕГИНА

31 декабря, семь вечера, наша с Геной кухня на Пятницкой. В марте мы переехали сюда из его пентхауса. Пентхаус Гена сдал криптоблогеру, и я до сих пор считаю это самым разумным решением, принятым в стенах той квартиры за всё время её существования.

На плите томится утка. Томится, если по-честному, вопреки моим усилиям, а вовсе не благодаря им. Утку Гена купил в «Азбуке» уже полуготовую, вручил со словами «Регин, только не геройствуй, разогрей», а я всё равно врубила конфорку на максимум. Птица теперь имеет со стороны спины смуглый загар, как у турагента после сезона в Хургаде.

— Мозгоедова.

Гена материализуется у меня из-за плеча в фартуке с надписью «Целуй повара, если хватит смелости». Фартук подарила Лиза на новоселье.

— Что?

— Отойди от плиты.

— Я контролирую процесс.

— Ты контролируешь пожарную сигнализацию, Аркадьевна. Марш.

Ухожу с достоинством ординатора. За год Гена научился варить борщ по маминому рецепту (мама лично приезжала на инструктаж и осталась ночевать под предлогом «проверить утро»), жарить котлеты и почти уверенно отличать петрушку от кинзы. С последним у него до сих пор бывают рецидивы.

На подоконнике, между орхидеей и коробкой корицы, красуется наш экспонат. Пластиковый макет сердца, разборный, на магнитах. Правое предсердие мы прошлым летом залили клеем «Момент», потому что оно отваливалось при каждом хлопке двери. Один магнит держит крепко, второй бастует. У живого сердца, между прочим, тоже клапаны работают с переменным успехом, и символизм безупречен с любой точки зрения.

Звонок в дверь. Иду открывать в тапках с зайцами. Костин подарок на прошлый Новый год, с запиской «Прости, братан».

Лиза врывается первой. Торт на весу, шуба нараспашку, во рту не помещающаяся история про соседку, которая оторвала батарею.

— Регин, батарею прорвало! Мы плыли из лифта как из ковчега!

— Лиза, снимай шубу, у меня утка догорает.

Костя протискивается следом с пакетами и шампанским. Одну ладонь он расправленно держит на Лизиной пояснице, и этот новый жест бросается мне в глаза только сейчас. Лиза, поймав мой взгляд, беззвучно шевелит губами: «Скажу потом».

Через двадцать минут прибывает мама. Мама всегда последняя, потому что «я старая женщина, а старым женщинам ходить в гости в новогоднюю ночь противопоказано». Появляется с двумя судками холодца, банкой солёных огурцов и лицом человека, который принёс единственную съедобную еду в этот дом.

— Регинушка, — мама обнимает меня и задерживается взглядом на Гене у плиты. — Геночка, миленький, как утка?

Геночка. Уже давно не «Геннадий», не «молодой человек». Полное принятие в статусе «Геночки». Мой внутренний невролог тихо снимает шляпу.

— Аркадьевна старалась, Валентина Петровна.

— Аркадьевна не готовит, Геночка, мы это давно с вами обсудили.

— Мама.

— Регинушка, я же правду говорю. Ты у меня умница, красавица, невролог, а повар из тебя, как из меня балерина Большого. Геночка, миленький, вы там присаливайте.

Гена тактично отворачивается к плите, но плечи у него ходят ходуном. Ещё год назад это зрелище довело бы меня до необходимости выпить корвалол. Сегодня отзывается где-то под ключицей мягкой горячей волной, и я просто наливаю себе воды.

В восемь ноль пять прибывают Дрон и Сашка с супругами. Дрон приволок гитару, чем немедленно вызвал у Лизы тик правого века, который я лечила у неё год назад, а Гена, поймав мой взгляд, ловко отбирает у Дрона инструмент и уносит в кладовку.

За стол рассаживаемся с медленной торжественностью. Утка вопреки всему съедобна. Мама подкладывает Гене второй кусок с приговоркой «мужчина должен кушать», и Гена принимает добавку с покорностью зятя, вошедшего в роль настолько глубоко, что уже пустил корни.

Между вторым тостом и третьим Лиза стучит вилкой по бокалу.

— У меня объявление.

Костя рядом с ней краснеет от корней волос до воротника рубашки.

— Мы с Костей в мае идём в загс.

Не успеваю никак среагировать, потому что в кармане звонит телефон. На экране Птичкина.

— Регина Аркадьевна, с наступающим!

— Ирина Васильевна.

— Аркадий Семёнович помолвлен!

— Ох.

— С аспиранткой из Первого Меда! Двадцать четыре года! Пишет по кардиостимуляторам с этими вашими рассасывающимися корпусами!

— Биорезорбируемыми.

— Вот-вот, я как узнала, сразу подумала, надо Регине Аркадьевне сообщить, вдруг расстроится...

— Ирина Васильевна, передавайте поздравления. Особый привет биорезорбируемой.

Кладу трубку. Гена приподнимает бровь через стол.

— Золотарёв?

— Помолвлен с биорезорбируемой аспиранткой.

Гена давится оливье. Дрон, не в теме, но чующий ключевые слова, шёпотом переспрашивает у Сашки, что такое биорезорбируемая. Сашка отвечает ему в ухо. Оба ржут так, что мама поднимает бровь ровно на тот угол, на который поднимала её на меня в детстве при «удовлетворительно» по поведению.

Ближе к половине двенадцатого Гена откашливается и поднимается с бокалом. Внутри у меня немедленно ёкает та самая струнка, которая ёкала на балу, в кафе «Совесть» и один раз у гинеколога.

— У меня объявление, — оглашает он.

Все затихают разом, словно кто-то выкрутил громкость до нуля: мама складывает руки на коленях, Лиза замирает над салатом с занесённой ложкой. Гена лезет в карман джинсов, достаёт бархатную коробочку и медленно раскрывает её.

Внутри лежит обычный ключ от машины.

— Регин, я купил тебе красный мини-купер, он уже стоит во дворе.

Тишина повисает на три секунды.

Все выдыхают разочарованно, как трибуны, которым не забили пенальти. Лиза кладёт вилку с видом «мужчины». Мама поджимает губы. Даже Дрон, у которого рот не закрывался, закрывает рот.

— Гена, — произношу максимально ровно. — Ты сейчас это всерьёз?

— Целиком и полностью.

— Ты подарил мне машину под Новый год, в присутствии моей матери, лучшей подруги и трёх твоих собутыльников, чтобы...

— Регин, посмотри в коробочку... под ключом.

Заглядываю. Под ключом от машины лежит вторая, значительно меньших размеров, коробочка.

Мама тихо ахает мне в ухо и перестаёт дышать. Гена опускается на одно колено рядом со стулом.

— Регина Аркадьевна Мозгоедова, пойдёшь за меня?

— Гена.

— Ответ мне нужен, Мозгоедова, имя я своё и без тебя знаю.

Никто за столом не дышит. Дрон, кажтся, в состоянии клинической смерти. Кладу ладонь Гене на щёку. Щетина колется, скула горячая, мышца под его правым глазом мелко вздрагивает.

— Пойду, — сообщаю потолку, потому что в его карие глаза сейчас смотреть категорически противопоказано. — Но с одним условием.

— Каким?

— Утку в следующий раз готовишь сам.

Кухня взрывается хохотом, аплодисментами и криками Дрона «горько!», хотя ещё никто ни на ком не женился. Мама заливает салфетку слезами до самого края. Лиза утыкается Косте в плечо и всхлипывает. Костя, из соображений мужской солидарности, опрокидывает армянский коньяк.

Гена берёт мою руку и осторожно надевает мне на палец тонкое аккуратное кольцо с крошечным бриллиантом.

Куранты бьют полночь ровно через четыре минуты. Гена целует меня на глазах у мамы, Лизы с Костей, Дрона с Сашкой, их супруг, пластикового сердца на подоконнике и утки. Мама шёпотом сообщает соседке справа: «Я всегда знала. Всегда».

К двум часам ночи мама уже сопит в гостевой, гости разъехались с песнями в такси, а мы с Геной стоим на кухне посреди руин оливье. Свечи ещё горят. Он сидит на табурете, я стою между его коленей, ладони на его плечах. Кольцо цепляется за петельку его свитера, и я аккуратно освобождаю.

— Мозгоедова.

— Что?

— Знаешь, чего я весь вечер ждал?

— Полуночи?

— Мимо.

— Утки?

— Мимо, Регин, остаться с тобой наедине.

Гена притягивает меня к себе и целует меня в шею. Кожу покалывает от макушки до пяток мелкой дрожью. Ладонь Гены неспешно скользит вниз по моей спине, задерживается на пояснице.

— Гена.

— М?

— В спальне.

— В спальне что?

— В спальне продолжаем консилиум.

Стрельцов тихо смеётся мне куда-то в ключицу, дыхание у него горячее, и я перевожу пальцы к его затылку, чтобы удержать себя за единственное надёжное в радиусе вытянутой руки.

И я получаю окончательный диагноз, который отказывалась ставить даже сама себе.

Любовь, хроническая, с благоприятным прогнозом при условии пожизненного курса лечения и категорическим противопоказанием к отмене препарата.