Глава 10

РЕГИНА

«Что мы вообще с тобой творим, а?»

Мой внутренний невролог швыряет блокнот куда-то в угол воображаемого кабинета и молча собирает вещи. Уходит с концами, даже дверью не хлопает, потому что на дверь у него уже нет сил. По черепной коробке катаются, как в барабане на новогодней лотерее, два имени: Зинаида Кошкина и Анатолий Мышкин. Я, значит, два года подряд возводила себе укрепрайон по всем правилам фортификации. Копала, минировала, ставила растяжки, писала уставы для караула. А объект наблюдения жил всё это время через дорогу под личиной куста ромашек и молча лайкал мои орхидеи. Ну замечательно.

У него на большом пальце розовое пятнышко от моей помады. Крохотное, миллиметра три. Дурацкое пятнышко почему-то ощущается откровеннее всего, что случалось между нами два года назад.

— Так, ладно, — выдыхаю ровно. — Проведём дифференциальную диагностику. Первое: у нас индуцированный бред на двоих. Второе: ретроградный Меркурий существует, и я должна астрологам письменное извинение. Третье…

Тут я захлопываю рот. Потому что вариант номер три настолько прямолинейный, что произносить его вслух посреди ресторана «Совесть» уже перебор.

Гена не отвечает. У него сейчас лицо какое-то незнакомое, будто наружу вылезло нечто живое и настоящее. Никакого байронического обаяния, ноль знакомой пижонской ухмылки. Мужик смотрит на меня и, кажется, всерьёз боится моргнуть.

— Ген, один вопрос, — подбираю слова. — Если я скажу «да». Через три месяца, когда снова придёт трудное, а оно придёт, ты сам это знаешь. Ты не сольёшься? Не решишь за меня в одностороннем порядке, что мне без тебя счастливее? Не купишь горящий тур до Дубая, Бали или тёти Зины в Саратов, лишь бы не разговаривать?

Он откидывается на спинку стула. Проводит пятернёй по волосам, разрушая укладку, за которую наверняка отдал в барбершопе четыре тысячи. Выдыхает длинно, и в этом выдохе умещаются оба наших пустых года.

— Легко не будет, — тихо, без привычного бархата с ноткой ванили. — Косячить я буду, тут даже не надейся, но я никуда не пропаду. Слышишь меня? Мы будем разбираться вдвоём. Орать до соседей снизу, швырять кружки, молчать по трое суток... но вместе.

Его рука накрывает мою. У меня в пальцах до сих пор зажата десертная ложка, стиснутая будто последний спасательный круг с «Титаника», а я в упор не замечаю, что «Титаник» утонул давным-давно. Обычное касание, ничего сверхъестественного, а отпускает будто мне вкатили успокоительное внутривенно.

За окном пошёл снег. Мы выкатываемся из «Совести», и первое, чем нас встречает Москва, оказывается мокрой жирной снежинкой прямиком в левый глаз. Патриаршие под снегопадом становятся до неприличия хороши, ровно как рождественская открытка. Жёлтые фонари отбрасывают рыжие круги на крупные снежные хлопья, город притих. Только наши шаги, случайно попавшие в один ритм и от этого ещё более неловкие.

Ладони по карманам, в голове гул трансформаторной будки. Я про себя перелистываю амбулаторную карту пациента Стрельцова Г. А. Клиника нестандартная. Симптоматика спутанная. Прогноз неясный, если по-честному, но снимать его с учёта я уже точно не буду. Он у меня теперь как хроника, с которой проще научиться сосуществовать, чем биться в бесконечных обострениях.

У пруда мы тормозим одновременно, будто нас обоих дёрнули за один и тот же невидимый поводок.

— О чём думаешь? — Гена спрашивает вполголоса, чтобы не спугнуть.

— О том, что ты не вписываешься ни в один справочник по нервным болезням, — отвечаю честно, не глядя в глаза, потому что смотреть на липы значительно проще, чем ему в лицо. — Атипичный экземпляр, Стрельцов.

Фыркает уголком рта, по-мальчишески.

— Забей на справочник. Скажи по-человечески. Что ты сейчас чувствуешь?

Разворачиваюсь к нему, и по его щекам катятся мокрые дорожки от растаявших на разогретой коже снежинок, совсем не слёзы, хотя внутри у меня в первую секунду обрывается тонкая струнка. Он стоит и молча ждёт, спокойно и терпеливо, и от этого терпения внутри разливается почти физическая боль за все два года выдержки.

Мороз дерёт горло.

— Ненавидеть тебя надоело, — вылетает вместе с паром. — Слишком энергозатратно.

Он делает единственный шаг. Его шаг навстречу, мой рваный вдох навстречу. Расстояние между нами сокращается до совершенно неприличного. Мои сапоги на десятисантиметровом каблуке приросли к граниту намертво, я врастаю в мостовую и ни на миллиметр не сдаю назад.

Большие пальцы медленно чертят по скулам, и по мне проходит разряд, от которого при желании можно запитать иллюминацию на Никольской до самого Нового года.

И он целует меня.

Медленно падает снег. На губах смешиваются вкус медовика, мандариновой цедры от его чая и моей позорной солёной слезы, которая всё-таки прорвалась из левого глаза, пока я изо всех сил изображаю женщину, у которой всё под контролем. Он целует меня медленно и жадно одновременно, и от такого странного коктейля мои колени тихо уходят на бессрочный больничный. Отвечаю ему на поцелуй, крепко зажмурившись, и в эту минуту мне почему-то одновременно двадцать девять, пятнадцать и сто лет, но какой из этих возрастов сейчас главный, меня совершенно не волнует.

Отодвигаюсь ровно на три сантиметра, потому что дышать мне всё-таки хочется. Заглядываю ему в карие глаза, и там читается всё одновременно, и мои каблуки предательски теряют опору. Рецидив после двух лет уверенной ремиссии, учебный случай на полную монографию, хоть садись и пиши научную статью, только кому она сдалась, кроме меня самой, привыкшей ставить диагнозы вместо того, чтобы просто позволить себе почувствовать.

— Геннадий Алексеевич, — тон включаю максимально протокольный, но губы разъезжаются сами. — Выписываю вам рецепт.

Он подбирается весь, как перед выездной проверкой из налоговой.

— Какой ещё рецепт?

Роюсь в сумке. Достаю обычную синюю шариковую ручку, которой я каждый божий день строчу направления на МРТ пенсионеркам с головокружением от гипертонии. Беру его левую руку. Расправляю ладонь, будто проверяю хватательный рефлекс. Чуть ниже основания большого пальца отыскиваю чистый пятачок кожи и вывожу своим фирменным нечитаемым почерком: «Второй шанс».

Гена изучает буквы долго. Потом переводит взгляд на меня. Опять на руку. В глазах у него прыгают чёртики вперемешку с недоверчивым удивлением.

— Завтра ко мне в кабинет, — ручка отправляется обратно в сумку. — Назначаю курс. Длительный.

Улыбка у него расползается медленно, от одного уголка рта к другому, будто внутри плавно крутят реостат из бабушкиной старой швейной машинки. Та самая улыбка. Два года назад от неё у меня отказывали ноги, а сейчас, по ощущениям, вырубило всю нервную систему разом.

— Насколько длительный курс?

— Пожизненный, — говорю ему прямо в глаза. — Предварительно. Обследование надо ещё провести. Очень, очень тщательное.