Глава 9

РЕГИНА

Тепловская, завещание уже пиши. Достану из-под земли, оживлю на минутку, взгляну в бесстыжие глаза и снова закопаю. Сертификат на кремацию заранее закажу, чтоб потом никаких эксгумаций.

Айфон в ладошке скользит, как мокрое мыло. Ладони предательски вспотели, спасибо большое, организм. Есть желание запулить телефоном в стенку с этой идиотской пампасной травой, но откладывала на него из зарплаты четыре месяца, и запал куда-то сдувается сам собой. Обидно до слёз. Пластик, оказывается, дороже моей гордости...

Иду к столику, как будто на автопилоте, мозг в этой навигации не задействован. Ноги ведут меня по этому эшафоту с обидной готовностью. Пульс подскакивает куда-то в район миндалин, и окажись сейчас рядом Аркадий Семёнович со своим стетоскопом, он бы уже кричал «успокоительное!» и требовал бригаду.

Стрельцов поднимает голову. Лицо у него такое… Смесь ужаса, недоумения и внезапного экзистенциального прозрения. Он взглядом ползёт по мне снизу вверх, тормозит на коленях, поднимается обратно к лицу. Компьютерная томография отдыхает по качеству.

Опускаюсь в кресло. Спину держу так, что где-то в грудном отделе хрустит. Сумочка на коленях, айфон экраном вниз, ладони одна на другую, аккуратненько. Впечатление такое, будто я пришла не на ужин, а на разбор в трудовую инспекцию.

Он молчит. Молчу и я. Официантик, юноша с ресницами, за которые любая девушка бы полгорода поубивала, подкатывается к нам и застывает, унюхав катастрофу. Жалко пацана.

— Что-нибудь… закажете? — выдавливает.

— Меню, — бросаю ему.

Приносит, но меню лежит нетронутым, я к нему пальцем даже не притрагиваюсь.

— Пока думаем, — синхронно с моим ответом бубнит Гена, когда он подходит через пару минут, а мы со Стрельцовым всё это время сверлим друг друга глазами.

Мальчик испаряется быстрее, чем спирт с чашки Петри. Молодец, инстинкты сохранил в порядке.

— Итак, — свой голос узнаю с трудом, интонация как у следователя, ещё бы лампу настольную ему в лоб направить. — Значит, ты подкупил мою лучшую подругу? Оптом взял или в розницу?

— Регин, меня самого подставили. Я сюда пришёл к Костику. Мы с ним должны были встретиться, мне требовалась экспертная консультация. Я сам удивился, когда он мне это место предложил, но не стал спорить...

Ага, конечно. Смотрю на него, зачем-то перевожу взгляд на маникюр, снова на него.

— Заговорщики, — процеживаю через зубы.

— Так и есть, — Гена кивает и тянется к своему эспрессо. Пальцы у него ходят ходуном. И правильно, пускай трясутся. — Костян отписался пять минут как. Цитирую: «Прости, братан».

Прикрываю веки и пытаюсь дышать ровно, считаю до десяти, но уже на четвёрке сбиваюсь. Гнев во мне отгорел, а торг всё ещё не подтянулся, так что я болтаюсь где-то между ними.

— Ладно, сейчас я спокойно встаю, разворачиваюсь и ухожу в закат, пока ты заказываешь себе медовик и медленно осмысляешь тот прискорбный факт, что предательство ближнего круга тоже входит в базовый жизненный набор наравне с ипотекой и целлюлитом. Расширяет кругозор, знаешь ли.

Опираюсь на подлокотник, кресло уже поехало от стола, я почти в вертикали, и тут он бросает:

— Регин, постой. Если сейчас развернёшься и уйдёшь, приму твой выбор без единого возражения и спорить не стану, только подари мне один-единственный разговор. Скажешь после него «вали отсюда», я развернусь и исчезну насовсем, у меня лежит на подпись контракт по Дубаю, так что могу улететь первым же рейсом. Даю слово.

При слове «Дубай» мозг услужливо подсовывает слайды с барханами, пальмами и пеклом, а следом рисует понедельник в моём кабинете, кофеёк из аппарата и подоконник без пластиковых анатомических страшилок, где царят покой, простор, райская благодать и стерильная тишина. От такой открытки внутри всё физически сжимается в комок, будто мне под ребро запихали замороженную грелку.

Внутренний голос, тот, что рядом со мной уже двадцать девять лет без перерыва, орёт благим матом: «Мозгоедова, очнись! Хрестоматийная манипуляция! Учебник по психологии, глава восьмая, ты сама её на семинарах пересказывала! Хватай сумку, ноги в руки, такси до подъезда, дома плед, сыр и сериалы!»

Другая моя часть, та, что целовалась с ним на днях и кружилась под скрипку, помалкивает. Сидит и задумчиво ковыряет ноготком обивку кресла.

Кресло понемногу возвращается к столу.

— Молодой человек! — сиплю, будто я вокалистка в караоке-баре после третьего рабочего часа. Официант материализуется мгновенно, такое чувство, что он караулил под столом. — Два медовика, двойной эспрессо и воду без газа. Судя по всему, засели мы здесь надолго.

Гена выпускает воздух. Уголок его губ немножко приподнимается.

— Не рассчитываю, что простишь, — произносит вполголоса, когда паренёк уносится оформлять заказ. — Мне бы, чтоб ты меня послушала.

— Послушать и простить лежат в разных ящиках, Геннадий Алексеевич. Первое обещаю. И честный эпикриз на выходе.

— Мне достаточно. Ты как эти два года провела?

— Работала до одури, пополняла коллекцию сумок с методичностью археолога, слетала сначала на Пхукет, а потом и в Кемер, старательно изображая женщину, у которой всё в порядке, — Тяну паузу, ковыряя уголок салфетки, и стреляю глазами из-под ресниц. — И ещё завела себе левый акк в одной запрещённой соцсети...

Он давится воздухом, причём давится по-настоящему, так что ещё секунда, и мне придётся, задрав платье, лезть через стол, чтобы хлопать его между лопатками.

— Ты что сделала?

— Зинаида Кошкина, — оглашаю тоном ведущей вечерних новостей на «Первом».

Физиономия у него оседает, будто на голову шлёпнулся кирпичный словарь Ожегова.

— Зинаида… Кошкина. Аватарка, фиалочка на подоконнике?..

— Собственной персоной.

— Ты чокнутая, Мозгоедова.

— Побочка от профессии, дело житейское. А ты что молчишь? Признавайся.

Гена подаётся ко мне через стол и переходит на какие-то шпионские децибелы:

— А я Анатолий Мышкин.

Пауза.

— У тебя, между прочим, орхидеи очень фотогеничные, — добавляет с интонацией серийного грабителя, сдающегося на явке с повинной.

И где-то у меня внутри тихонько что-то надламывается. Щёлк, как лампочка в подъезде, которую ЖЭК меняет от случая к случаю. Два года я возводила эту стену, заливала бетоном, штукатурила, красила в благородный бежевый, вешала таблички «Посторонним вход запрещён» и следила за фасадом. А тут вдруг покрытие осыпается, и я с этим ничего поделать не могу, потому что Анатолий Мышкин, он же Стрельцов, красавчик, ловелас, сорочки по пятнашке, часы за полляма, по ночам сидел под фейковой аватаркой и лайкал мои орхидеи на подоконнике.

Он фыркает первым. Придушенно так, как смеются на исповеди после долгого молчания. У меня выдержки хватает секунды на три. Потом губы разъезжаются сами по себе, будто кто-то за ниточки дёрнул сверху.

Официант возникает у столика с тарелками, и медовик на моей выглядит настолько архитектурно, что резать его рука не поднимается, впору сдавать в Третьяковку под стекло. Всё же хватаю ложку и отламываю уголок.

— Ну ладно. Свидание в слепую считается открытым.

Гена тоже принимается за десерт. Молча. Его ложка зависает на полпути ко рту, потому что он снова уставился на моё лицо и явно не понимает, зачем сжимает в руке столовое серебро.

— Регин, — тихо. — У тебя тут…

Отрываюсь от тарелки.

— Что у меня? Ещё какой-то дефект обнаружил?

— У тебя на губе крошечка застряла...

Кивает подбородком на мой рот. Провожу языком, естественно, мимо. Гена еле заметно улыбается и тянется через столик.

Подушечка большого пальца ложится мне на нижнюю губу.

Секунда.

Палец тёплый. Кожа шершавенькая, странно, у него же руки всегда были ухоженные, гладкие. Что-то с ним поменялось за эти два года. От поясницы вверх по позвоночнику пробегает волна мурашек, и я, кажется, дёргаюсь вся целиком. Ну почти целиком.

Забываю моргнуть... забываю дышать и сижу столбом, парализованная, пока его палец медленно ведёт по моей губе.

Он убирает руку, а глаза остаются прежними, теми самыми карими, до последней рыжей крапинки, только теперь в них исчезла вся былая развесёлая наглость вместе со следами привычного шутовства, и на освободившееся место въехало что-то тёмное и голодное. От такого взгляда у меня подкашиваются коленки, что с точки зрения физики выглядит подозрительно, ведь я сижу, и подкашиваться им, по идее, негде, но они всё равно как-то ухитряются.

— Регина, — почти беззвучно. — Что мы вообще с тобой творим?