Глава 8

РЕГИНА

Воскресенье встречает меня в одиннадцать утра пыльным лучом солнца, пробившимся сквозь щель в шторах, и сухим языком, прилипшим к нёбу.

Открываю один глаз. Второй открывается по инерции, без моего согласия. Первое, что попадает в поле зрения, стоит на тумбочке между лампой и упаковкой ибупрофена. Пластиковое сердце смотрит на меня в упор своим распахнутым правым желудочком.

— И тебе доброе утро.

Сердце молчит.

Ползу на кухню походкой человека, которого ночью прокатили на карусели «Ромашка» в парке Горького раз сорок подряд. Ставлю турку на плиту. Со второй попытки попадаю ложкой в банку с кофе. С третьей попадаю в турку. К концу процесса кухня выглядит так, будто здесь работал криминалист-стажёр.

Телефон на столе оживает под пальцем. Набираю Лизу с той обречённой решимостью, с какой в детстве набирала на школьном стационаре номер тёти Гали, чтобы попросить не рассказывать маме про двойку по природоведению.

— Лизавета.

— Регина Аркадьевна, — отзывается Лиза бодрым голосом, которого у неё в воскресенье в одиннадцать утра быть не должно. — Как прошёл бал у Золушки?

— Лиза.

— Что?

— Он там был.

— Кто?

— Не строй мне тут ромашковый луг. Он.

В трубке пауза. Слышно, как Костя на заднем плане что-то говорит про сковородку и что он «сам, сам, ты только не подходи». Лиза кашляет.

— И?

— Танцевали.

— Ла-адно.

— Восемь занятий, Лиза. Он брал восемь занятий у бывшей солистки «Берёзки».

Лиза хрюкает в трубку с наслаждением подруги, которая последние две недели ждала именно этого звонка и теперь получает его на блюдечке с голубой каёмочкой.

— Так, Регина. Нам срочно нужно встретиться. Я знаю место. «Совесть», слышала?

— Нет.

— На Патриарших открылось. Там медовик такой, что Пушкин из ссылки бы вернулся. Через полтора часа, столик у окна.

— Лиза, у меня физиономия сейчас как у барыни, которую пчёлы покусали.

— Регина, ты в этой физиономии красивее половины Патриарших. Одевайся, крась глаза, приезжай. Мне нужны подробности.

Кладу трубку и оглядываю кухню взглядом полководца, у которого от армии осталась одна кофеварка. Пластиковое сердце с тумбочки в спальне тактично помалкивает.

В душе я двадцать минут спорю с собой на тему «зачем я вообще брею ноги в воскресенье, если иду только на медовик». Аргумент «на всякий случай» побеждает с разгромным счётом.

К моменту, когда я застёгиваю сапоги в прихожей, в зеркале уже стоит женщина в кашемировом бордовом платье выше колена, с укладкой, ради которой я четыре раза переставляла насадку фена, и с той самой красной помадой, которую в поликлинике зовут «предупреждением о буре». Ноготь на среднем пальце правой руки я подкрасила заново, потому что вчера скол выдавал мою внутреннюю неустойчивость.

— Регина Аркадьевна, — говорю отражению, — ты идёшь на медовик.

Отражение вежливо не отвечает.

Такси везёт меня по Малой Бронной мимо катка, мимо детских колясок, мимо женщины в шубе, у которой в руках одновременно шпиц, айфон и стакан из «Кофемании». Патриаршие в декабре напоминают декорации к «Мастеру и Маргарите», из которых Аннушку временно убрали, оставив разлитое масло на всякий случай.

«Совесть» встречает меня стеклянной дверью с медной ручкой в виде женской ладони и запахом, в котором ваниль борется с апельсиновой цедрой за первое место в номинации «зимняя депрессия побеждена».

Хостес в чёрном платье с блокнотом улыбается мне ровно той степени приветливости, которая полагается ко второму слою моей красной помады.

— Добрый день. Вас ждут?

— Ждут. Столик у окна на две персоны, на имя Тепловской.

— Одну секундочку. Ах да, вот. Дальний столик у окна. Прошу за мной.

Иду за ней через зал, лавируя между низкими столиками с латунными абажурами. По дороге отмечаю, что дизайнер вдохновлялся то ли парижским ар-деко, то ли квартирой моей однокурсницы, которая после стажировки в Милане перевезла в свою двушку на Профсоюзной три килограмма мрамора и три пуда амбиций.

Дальний столик у окна открывается за поворотом за стеной с сушёными пампасами.

За столиком, в мягком кресле цвета пыльной розы, спиной к окну, сидит не Лиза.

За столиком сидит Геннадий Алексеевич Стрельцов.

В сером свитере крупной вязки, с чуть влажными от снега волосами, с чашкой эспрессо перед собой и с выражением человека, который очень старается сделать вид, что находится здесь совершенно случайно.

Останавливаюсь на середине шага. Хостес оборачивается ко мне вопросительно.

— Всё в порядке?

— Всё, — выдыхаю через сжатые губы. — Всё в идеальном порядке.

Ну ты у меня поплатишься Лиза!

В сумочке в этот же момент вибрирует телефон. Достаю аппарат с той же плавностью, с какой в кино достают оружие. На экране высвечивается сообщение от Лизаветы Тепловской.

«Прости, подруга. Медовик действительно божественный. Люблю. Целую. Лиза».