Глава 7

РЕГИНА

Суббота, восемь вечера, «Метрополь». Зеркальный зал утопает в свете люстр, которые в советское время освещали съезды, а сейчас освещают щедрых пожертвователей с их жёнами, и моё личное чёрное шёлковое платье с декольте.

Аркадий Семёнович подаёт мне локоть с грацией камергера при дворе Екатерины. Смокинг сидит на нём так, будто его пришивали к нему утром по живому. Бабочка идеально симметрична, запонки серебрятся скромным геометрическим узором, в петлице крошечный белый цветок, название которого, я уверена, он знает на латыни.

Уже у входа понимаю, что вечер обещает мне всё, кроме того единственного, чего я хочу.

— Регина, — произносит Аркадий Семёнович, наклоняясь к моему уху ровно настолько, насколько позволяет петербургское воспитание. — В апреле меня пригласили в Вену на конгресс по электрофизиологии. Я думаю, Вам было бы интересно.

— Электрофизиология. Прелесть какая.

— Там же планируется доклад по новому поколению кардиостимуляторов с биорезорбируемым корпусом.

— Биорезорбируемым.

— Растворяющимся.

— Аркадий Семёнович, я невролог, спасибо, я в курсе, как переводится.

Он улыбается виновато, как профессор, забывший, что аудитория уже сдала экзамен. Беру с подноса бокал шампанского и делаю слишком большой глоток, потому что разговор о кардиостимуляторах в первые шесть минут вечера выводит меня на параметры, при которых обычно начинается тахикардия даже у вполне здоровых женщин.

Скрипач у колонны выводит вступление к чему-то венскому. Дамы вокруг сияют, как ёлочные игрушки на Манежной. У стенки напротив, под бронзовым бра, обнаруживается фигура в тёмно-синем костюме, и фигура эта мнётся с бокалом минералки в руке так, будто ей выдали билет на чужой выпускной.

Воздух у меня в лёгких застревает на середине вдоха.

Гена.

Стоит, переминается с ноги на ногу и тщательно изучает потолочную лепнину, как будто там зашифрован выход из его положения. Наши глаза встречаются на одну секунду, и я с достоинством императрицы Марии Фёдоровны перевожу взгляд на скрипача.

Скрипач отвечает мне взаимностью на пятой позиции.

Полчаса я веду себя как женщина, у которой всё идеально. Киваю про Милоша, киваю про Вену, киваю про знакомство с заведующим кардиохирургией Бакулевского центра, чья жена носит ту же сумку, что и я, только в бордовом. Аркадий Семёнович отлучается за следующей порцией шампанского, и я выдыхаю с облегчением приговорённого, которому отменили исполнение на пятнадцать минут.

Гена возникает у моего локтя с пунктуальностью, которой ему всегда так не хватало в наши с ним восемь месяцев.

— Регина.

— Геннадий Алексеевич, какими судьбами в храме высокой кардиологии?

— Купил пригласительный.

— За сколько?

— Не спрашивай.

— Геннадий Алексеевич, цифры меня не пугают.

— Регин, это пожертвование на детскую гематологию. Считай, что я внёс свой вклад в здоровье нации.

— Внушительный, надо полагать.

— На две сумки от твоего любимого француза.

В голове у меня щёлкает калькулятор, который я в обычной жизни прячу под стопкой клятв Гиппократа, и калькулятор выдаёт сумму, при которой у нормальной женщины обычно начинается лёгкое головокружение.

— Ты спятил.

— Не исключаю.

Стрельцов протягивает мне раскрытую ладонь.

— Один танец. Обещаю молчать о чувствах. Просто танец.

— Гена.

— Регин, один.

Где-то на периферии зрения Аркадий Семёнович беседует у бара с заведующим кардиохирургией, не удивлюсь, если про биорезорбируемые корпуса. Скрипач переходит к венскому вальсу. Кладу ладонь в его руку с видом женщины, которая собралась проявить великодушие к побеждённому противнику.

Уже на третьем такте до меня доходит, что Геннадий Алексеевич Стрельцов танцует вальс приблизительно так, как я готовлю борщ. С той лишь разницей, что борщ хотя бы не наступает мне на ногу.

— Ты брал уроки?

— Восемь занятий, — выдыхает мне в висок.

— Восемь!

— Тренер сказал, что я безнадёжен.

— Тренер у тебя честный человек.

— Тренер дама шестидесяти двух лет, бывшая солистка ансамбля «Берёзка». В конце шестого занятия она предложила вернуть мне деньги.

Из меня вырывается смех, и Гена ловит его так, как ловят первый снег после долгого ноября. У него под виском дёргается жилка, на этот раз не от тревожности, а от чего-то совсем другого.

— Регин.

— Молчи. Ты обещал.

— Молчу.

Молчит. Ладонь у него на моей талии чуть подрагивает, и сквозь шёлк я отчётливо чувствую температуру каждого его пальца. Сердце у меня в груди ведёт себя в точности как пациент, который наврал в анкете про отсутствие гипертонической болезни. От Гены тянет тем самым одеколоном, который два года назад я дарила ему на двадцать третье февраля.

Вальс заканчивается слишком быстро. Аркадий Семёнович материализуется у моего локтя с двумя бокалами шампанского и вежливым недоумением высшей категории.

— Мы знакомы?

— Не уверен.

— Ах да... Вы из столовой.

Гена не реагирует. Он смотрит только на меня.

— Спасибо за танец, Регина Аркадьевна.

Разворачивается и уходит сквозь толпу, и в его походке нет больше ни тени той владельческой плавности, которой он раньше входил в любое помещение. Уходит обычный мужчина в синем костюме с бокалом минералки, и я в спину ему смотрю дольше, чем позволяют приличия для женщины, пришедшей на бал с другим.

Остаток вечера проходит в каком-то тумане.

У такси Аркадий Семёнович берёт мою ладонь и подносит к губам с медлительностью кардиолога, прослушивающего редкий шум.

— Регина, вы сегодня невероятно красивы.

— Спасибо, Аркадий.

— До понедельника?

— До понедельника.

Сажусь на заднее сиденье, называю адрес водителю с лицом утомлённого философа. За окном плывёт ночная Тверская в гирляндах и реагенте, в чужих счастливых парах у «Елисеевского». Где-то между Пушкинской и Маяковской меня накрывает тоска чище неврологического диспансера: Аркадий Семёнович безупречен. Умный, красивый, надёжный, способный цитировать Милоша на польском. Совершенно, безнадёжно идеальный мужчина, который растворяется в моих чувствах бесследно, как таблетка аспирина в стакане воды. С примерно тем же терапевтическим эффектом.

В моей собственной квартире я сбрасываю туфли в коридоре, расстёгиваю молнию платья, переступаю через шёлковую лужу, и в одной комбинации, босая, на ватных ногах сажусь на край кровати.

На тумбочке, между лампой и стопкой невычитанных «Медицинских вестников», на пенопластовой подкладке стоит он. Пластиковый макет сердца, собранный на магнитах, с аккуратно раскрашенными венами и артериями, крошечными мышцами внутри и распахнутой камерой правого желудочка, словно кто-то специально приоткрыл дверцу, чтобы можно было заглянуть внутрь.

— Чёрт, — произношу в пустую квартиру.

В соседней квартире у кого-то лает собака.

— Чёрт, чёрт, чёрт.

Пластиковое сердце на тумбочке на магнитах молчит. А вот живому, которое колотится у меня под ключицей, кажется есть что сказать...