Глава 8

09 апреля 1971 г. Библиотека г. Святославля.

Пошел вслед за Аннушкой, соблазнительно виляющей бедрами. Ну, мало ли, походка просто такая. Но зрелище да, стоящее! Особенно в эпоху, когда видеомагнитофонов еще нет, а по телевизору никогда ничего подобного не увидишь.

В комнате, куда привела меня Аннушка, было предсказуемо пыльно и полно книг. Они лежали везде — на полках, которые стояли вдоль всех стен, помимо окна, на стульях стопками, и на столе тоже. Книги тут были исключительно по военной тематике — возможно, тут есть какая-то специфика этого кабинета. Аннушка мигом освободила два стула и кусок стола, сложив книги с них прямо на пол. Причем так, чтобы открылся лишь краешек стола, а стулья наши стояли друг против друга.

— Садись, — сказала она, изящно садясь на свой стул.

Я сел. Нервно сглотнул — юбка Аннушки была короткой, а она сидела прямо напротив меня, и ноги сдвигать особенно не стремилась. Нет, прямого эффекта сцены из «Основного инстинкта» тут не было, но что-то очень похожее, однозначно, было. Видел я больше, чем обычно девушки готовы показать незнакомому парню.

— Доставай! — сказала она повелительно, и я снова сглотнул. Но достал все же учебник, а не то, что положено в фильмах про немецких сантехников.

Аннушка наклонилась к столу и принялась листать учебник. При этом она нисколько не смущалась, что две пуговички на ее блузке расстегнуты, и вижу я теперь ее грудь почти до сосков. Бюстгальтер на ней был, но какой-то низкой посадки, только соски и скрывал из всего того великолепия, которым одарила ее природа. Затем она облизала губы и что-то спросила. Все, что я разобрал, это слово «молекулы».

— А? — ошалело переспросил я, — повторите, пожалуйста!

Довольно улыбнувшись, девушка поправила волосы и повторила. Но с меня было довольно — есть пределы для всего. Однозначно, и без всяких возможностей другого толкования — меня клеют, и делают это очень технично и профессионально. Я все же не пацан шестнадцати лет, а опытный в таких делах мужик. Я наткнулся на нимфоманку, которая точно знает, что делает — клеит очередного мужика. Какая неорганическая химия может меня сейчас волновать, когда мое тело реагирует очень даже органически? Тут такая туча феромонов с обеих сторон сейчас бушует, что можно собирать их в баночки для фармацевтического производства!

Блин, ну бабушка мне и посоветовала! И где ее обычный строгий и продуманный подход ко всему? Вот будь я обычным Пашкой Ивлевым, что бы сейчас было? Минут пять, и она бы его изнасиловала прямо здесь. И этот телок тут же бы влюбился по уши во все это великолепие. Без вариантов. А что затем? Попользовала бы его несколько недель, пока не нашла бы очередного перспективного самца. Или, что хуже всего, могла подождать, когда пацану исполнится восемнадцать, да и женить его на себе. А дальше бы он доходил до ручки, видя толпы мужиков, проходящих через ее кровать. Будь у него характер, а характера у него не было, раз он с того моста прыгнул, то дошло бы со временем, что это ненормально, и развелся бы. А так, скорее всего, стал бы устраивать сцены, а она, если бы видела в нем перспективу, говорила бы каждый раз, что больше не будет ему изменять. А в конце концов очередной воздыхатель этой нимфоманки погорячее просто бы прирезал либо ее, либо Пашку.

Я поднялся, положил учебник в портфель и пошел к выходу. Только открывая дверь, обернулся и сказал:

— Приятно было познакомиться, Аннушка!

Увидел изумленное лицо девушки, которая явно не ожидала такого развития событий.

Я шел по коридору, разум говорил, что делаю все правильно, а тело вопило — вернись к сексапильной самочке!

Придя на работу долго приходил в себя (кто бы мог подумать, что поход в библиотеку будет столь впечатляющим), отпивался чаем. Изольда опять приготовила мою чашку заранее, за что я ей высказал отдельную благодарность.

Только успел разобрать и разнести путевки, как у неё на столе затренькал местный телефон. Все кабинеты завода были обеспечены внутренней телефонной связью с номерами из трёх цифр.

Изольда многозначительно мне улыбнулась и куда-то ушла.

Я нервно дернулся. Вроде все пуговицы у нее на блузке застегнуты. Что им всем сегодня от меня надо?

Ответ пришёл сам собой в виде отпрыска Изольды.

— Павел, это мой сын Андрей, — представила она его. — Прошу любить и жаловать.

Блин! А я и забыл уже про эту договоренность! Впрочем, немудрено после Аннушки-то!

Худой, уже с маму ростом нескладный подросток буркнул мне что-то в ответ на приветствие, встретился со мной глазами и тут же отвёл взгляд. Обычный закомплексованный пацан, похоже. Что ж у меня с кармой не так! С тех пор, как попал сюда, так наставляю подростков на путь истинный без перерыва.

Ладно, жду от Изольды розыгрыша нашей постановки. Не мне же начинать, это будет смотреться подозрительно.

— Андрей поможет тебе мой стол ближе к окну и батарее переставить, — сделала первый ход Изольда и принялась снимать с подставки у окна цветочные горшки.

Принял у неё первый горшок с висячим цветком, передал его Андрюхе.

— Ставь на мой стол, — сказал я ему.

Мы переставили все цветы, убрали от окна подставку. Освободили Изольдин стол от папок и амбарных книг и встали в задумчивости перед ним.

В кабинет вошла главбух, поздоровалась со всеми и осталась стоять у нас над душой, с интересом наблюдая за происходящим.

Старый добротный двухтумбовый стол выглядел очень внушительно.Попытался поднять его за один угол, едва оторвал от пола.

— Андрюх, боюсь мы с тобой вдвоём не справимся, — потёр я задумчиво затылок. — Тут двух школьников мало. Ты ещё только начинаешь мужскую массу и силу набирать. Да и я ещё не вышел на максимум. Изольда Марковна, в тумбочках есть что-то тяжёлое? Может, достанете пока? Надо позвать кого-нибудь на помощь…

Изольда с сыном начали освобождать выдвижные ящики.Главбух засуетилась вокруг них, попробовала так же, как я, приподнять стол за край и даже от пола его не оторвала.

— Ирина Викторовна, ну что вы делаете⁈ — воскликнул я. — Женщинам нельзя такие тяжести таскать!

— Что за шум? — услышали мы из коридора.

В дверях стоял Шанцев.

— Перестановку затеяли, а сил стол сдвинуть не хватает, — показал я на стол.

— Эх! Молодёжь! — проворчал Шанцев, подходя к столу и дождавшись, пока Изольда освободит последний ящик, попытался его приподнять с одной стороны. Приподнял, толкнул вперёд, но стол предательски затрещал.

— Стоп, стоп, стоп! — сказал я. — Сейчас вторую опору сломаем. Надо приподнять… Андрюх! — кивнул я сыну Изольды.

Мы встали с двух сторон с другой стороны стола и благополучно переставили его втроём вплотную к окну.

— Ну, вот! Вместе мы сила! — подвёл итог довольный Шанцев, и ушел дальше по своим делам.

Вот он настоящий советский директор — что-то не думаю, что кто-то из моих руководителей в двадцать первом веке поступил бы также в такой ситуации. Сделали бы просто морду кирпичом, да прошли бы мимо.

— Изольда Марковна, куда подставку для цветов теперь поставим? — уточнил я.

Изольда показала мне место прямо перед своим столом. Когда мы с Андрюхой расставили по местам цветы, Изольда оказалась прикрыта от входной двери и кабинета главбуха зелёной ширмой.

Я усмехнулся про себя, вот же, хитрая лиса. Двух зайцев сразу решила убить. И за цветами от всех спряталась и сына из дома выманила.

Немного запыхавшись, я предложил попить чайку, надеясь завязать с парнишкой разговор.

— Вот так, Изольда Марковна. Сам директор завода вам стол передвигал, — улыбаясь сказал я.

— Это директор был? — удивлённо-испуганно прошептал Андрюха.

— Да, а что ты думал? — ответил я ему. — Директора такие же мужики, как все. Только умнее и образованнее других. А ещё практичные и коммуникабельные.

— Какие? — не понял последнее слово пацан.

— Коммуникабельный? Ну, это значит, умеет общаться с людьми, разговаривать, спорить, добиваться своего, никого не оскорбляя. Понимаешь? Директор вообще очень хорошо должен уметь работать с людьми, сплотить их в одну команду, увлечь, повести за собой. Поставить перед ними задачу и требовать от них исполнения этой задачи. Если надо, быть строгим и жёстким. А ещё он должен быть очень хорошо образованным.

— «Образованным» ты уже говорил, — купился Андрюха на мою уловку.

— Всё правильно. Образование важно вдвойне.

Малый снисходительно хмыкнул, с недоверием глядя на меня.

— Не веришь? — спросил его я. — Ну, давай представим, ты окончил кое-как восемь классов, решил дальше не учиться, а сразу пойти работать. Кем ты пойдёшь?

Андрюха пожал плечами и вопросительно взглянул на мать.

— Ты на маму не смотри! Всё, ты уже вырос, школу окончил. Мама тебя вырастила, на ноги поставила, дальше сам. Ну, куда ты пойдёшь с восемью классами?

— Дворником, — не удержавшись, подсказала Изольда.

— Кочегаром в котельную, — тоже подсказал я, видя, что Андрюха не собирается мне помогать. — Санитаром в больницу лежачих больных ворочать, судно из-под них выносить.

Пацан повёлся и передёрнул плечами, представив себе эту картину.

— Но есть другой вариант, — подсказал я ему. — Пойти учиться после восьми классов в ПТУ на автослесаря, будешь большие деньги зарабатывать, если сможешь поступить и выучиться.

У пацана выпрямилась спина.

— Правда, будешь всё время грязный как тот же кочегар, — добавил я. — И пахнуть от твоей робы будет отработанным маслом и бензином.

Теперь уже Изольда поморщилась, но промолчала.

— А можно пойти в техникум и выучиться на бухгалтера и сидеть чистеньким в тёплом кабинете как я и попивать чаёк, не спеша работая…

— Я вообще работать не буду! — дерзко перебил меня малый.

— А жить на что будешь? — недоумённо спросил я, пытаясь понять, откуда ветер дует.

— Работать на дядю западло! — важно заявил он, старательно копируя блатные интонации. — Налоги платить западло!

— О как! — наконец-то всё понял я. Ситуация прояснилась. Обычное дело, если не с той компанией пацан связался. Главное, вовремя мозг прочистить, чтобы не затянуло. — Уголовной романтики нахватался. Это кто же тебе так мозги засрал? Воровское братство, воровская честь! А ты знаешь, как милиция большинство преступлений раскрывает?

Сделал многозначительную паузу. Пацан купился.

— И как? — спросил он меня.

— Да сами воры друг друга и сдают ментам! — усмехнулся я, — но тебе, молодому и зеленому ни за что в этом не признаются. Ты что, думаешь, милиционеры такие умные, что столько воров каждый год ловят и сажают? Да ничего подобного! Они иначе действуют. Поймают одного вора на преступлении и предлагают сделку. Мол, я тебя не посажу в тюрьму, если ты будешь мне сдавать всех других воров, что преступления совершают. Тот и рад на воле остаться. Но ему нужно кого-то менту сдавать, чтобы он его на воле оставил. И вот сидит такой орел в наколках на скамейке у подъезда и важно рассказывает пацанам зеленым о воровской чести, о воровском братстве. Агитирует пойти по преступному пути. И молодые пацаны по глупости ему верят. Идут, грабят, воруют, и по наивности ему все и рассказывают. А он тут же бежит и милиционеру все докладывает. Тот ему — молодец, еще месячишко на воле погуляешь за то, что помог раскрыть преступление! А там уже надо очередного лоха ему сдавать!

— Да ладно! — сказал мне пацан возмущенно. — Неправда! Откуда ты знаешь все это?

— У меня друг милиционер, — спокойно объяснил я парню, — он мне много историй из своей работы рассказывает. Можно сказать, из первых рук информация.

— Но, как же так…

Было видно, что пацан несколько растерял самоуверенность и не знает, как реагировать.

— Ну да, реальность совсем иначе выглядит, чем в красивых рассказах о воровской романтике? — усмехнулся я. — А вот тебе еще информация, посчитай, сколько милиционеров в стране. Точно не скажу, но сотни тысяч есть наверняка. И почти у каждого есть вот такой вот вор, который своих ему сдает. А у некоторых и не один.

И я многозначительно покивал — мол, думай сам.

Сделал паузу, чтобы не навязываться. Сел за стол, начал ворошить на нем бумаги, наморщив лоб. Пацан сидел, о чем-то усиленно думал, а потом произнес:

— Но ведь не все же стукачи!

Не сдаемся значит. Ладненько, продолжим плановый промыв мозга.

— Не все, конечно, — согласно кивнул я, — вот только как ты собрался выяснять, кто стукач, а кто нет? На собственном печальном опыте?

Андрюха снова нахмурился. Аргументов у него явно не было, но сдаваться парень категорически не хотел. Придется обратиться к самому действенному и занудному оружию — цифрам.

— Андрюха, пойми, каждого слушать, кто тебе в уши что-то вдувает, никогда ничего не добьешься. Надо своим умом жить. Вот хочешь посчитать один пример? Он совсем не сложный!

— Что за пример? — недовольно пробормотал парень. Видно было, что с математикой он не в ладах.

— Да совсем простой, — махнул я рукой, — вот скажи мне, если ты вор, и вдруг узнал, что где-то в киоске лежит товару на пятьсот рублей, это выгодное ограбление будет?

— Пятьсот рублей — очень выгодное! — уверенно сказал парень.

— Ну, а вот теперь я тебе, как бухгалтер, посчитаю. Во-первых, обычно об этом вору сообщает наводчик. И ему нужно заплатить долю. Десять, а то и двадцать процентов от украденного. И очень при этом надеяться, что он не тот самый вор, который сливает всю информацию милиции. Потому что тогда сидеть тебя в тюрьме сразу после ограбления — он тебя сдаст со всеми потрохами.

Но ладно, допустим, повезло, и он не стукач. Но ему его долю нужно отдать, потому что иначе он обидится и точно тебя сдаст ментам — в назидание. Или, еще хуже, подкараулит в темном переулке и ножом пырнет в живот. Значит, уже не пятьсот, а четыреста или четыреста пятьдесят, верно?

— Верно, — подтвердил парень. Оставшаяся сумма ему все еще казалась достаточно большой.

— Не совсем так. Товар на пятьсот рублей тебе одному не утащить. Подельник нужен. А с ним делиться надо пополам. Значит, для тебя уже остается только двести рублей, половина. Верно?

Парень приуныл и кивнул. Пятьсот рублей стремительно растворялись прямо в воздухе.

— И опять же — ты никогда не знаешь, не стукач ли и он. И не станет ли стукачом через полгода, когда попадется на другой краже. Не захочет в тюрьму — милиционер ему скажет — сдавай других преступников. И вот тогда он припомнит и про эту кражу вместе с тобой. Представь, сидишь ты дома, уже и позабыл про эту кражу и деньги потратил — а тут милиция дверь ломает, кидает тебя мордой в пол, руки в наручники. Все показания на тебя есть, тебе сдали со всеми потрохами — остается только на пять лет тебя в тюрьму отправить. Верно?

Парень уныло кивнул.

— Другая опасность — сам твой подельник не стукач, но болтать любит. Воры много пьют, а пить и не терять осторожность редко кому удается. И вот, выпив с другими ворами, он начинает хвастаться, как он вместе с тобой ларек ограбил и товару вынес на пятьсот рублей. А среди тех, кто его пьяного болтуна слушает, сидит милицейский стукач. А дальше — через пару дней, чтобы на него не подумали, он сливает информацию своему милиционеру. И тот, радостный, что заработает премию, арестовывает и тебя, и твоего подельника. Знаешь, что дальше произойдёт?

— Что? — зачарованно спросил Андрюха.

— Вас посадят в разные камеры и будут колоть на признание. Тому, кто сдаст другого, пообещают год колонии и облегченный режим — посылки там от родственников и все такое. А тому, кто рогом упрется — пять лет на основании показаний своего подельника. И знаешь что — в этой ситуации один обязательно сдастся. И лучше тебе быть первым, чтобы не сесть на пять лет.

Парень помотал головой — мол, он никогда не сдаст подельника.

— Ну тогда ты и будешь сидеть пять лет, — ухмыльнулся я, — а он выйдет через год и будет девочек кадрить на улицах. Но я не договорил про твои двести рублей. Не будет никаких двухсот рублей за грабеж ларька.

— Как не будет? — удивился пацан.

— Дело в том, что в воровском мире есть такая профессия, как скупщик краденого, — сказал я, — сам же ты, украв десять тысяч карандашей из ларька, не будешь стоять на углу и продавать их, верно? На пятом карандаше милиционер подойдёт и спросит, где ты столько карандашей взял. Потом посмотрит, что ночью украли из ларька десять тысяч карандашей и радостно потащит тебя в камеру — добиваться признания. К маме твоей придут с обыском — искать эти карандаши. Все вещи из шкафов и столов вытряхнут, пол могут взломать в поиске тайников, бывает, что и стены ломают. И потом никто не ремонтирует сломанное — есть деньги, мама сделает ремонт, нет — так и будет жить со взломанным полом. Если найдут краденое — все, ты сядешь и без признания вины. Вот для того, чтобы так нелепо не садиться в тюрьму и есть профессия скупщика краденого. Но он, сам понимаешь, не купит у тебя украденный товар по настоящей цене — иначе в чем будет его выгода? Если половину даст — уже хорошо.

Парень поплыл. Стоял, хлопал ресницами, осознавал суровую реальность воровского мира.

— А знаешь, что еще неприятного со скупщиком краденого? — с многозначительным видом спросил я, подняв брови, — впрочем, лучше ты сам мне скажи!

И принялся с деловым видом снова перекладывать бумаги на столе — мол, мне эта беседа не очень и нужна.

Пацан не подвел. Нахмурив брови, через секунд десять сказал:

— Он тоже может быть стукачом?

— Верно, молодец! — кивнул я одобрительно, — или его повяжут через полгода, и он тебя сдаст, чтобы не сесть.

Сделал небольшую паузу, потом продолжил:

— А теперь считаем. Итак, мы уже выяснили, что, украв товар на пятьсот рублей, ты получишь максимум сто. Вроде бы тоже деньги, но… Не каждая кража будет такой удачной. Часто бывает, что наводчик ошибся, и в ларьке товара на двадцать рублей. Представляешь, рисковать свободой за… сколько? Двадцать рублей?

Сделал паузу и многозначительно посмотрел на парня. Андрюха снова не подвел — потенциал у него есть.

— Пятая часть от двадцати — четыре рубля? — сказал он.

— Молодец, прямо на ходу подметки рвешь! — похвалил его я, — но считаем дальше. Учитывая количество стукачей, редко какой вор успевает совершить больше пяти краж, прежде чем оказывается в тюрьме. Предположим, с одной он взял эти самые сто рублей, с другой — четыре, две были средние, взял по двадцать пять рублей, во время пятой кто-то услышал шум и вызвал милицию. Повезло, и смог убежать без всякого хабара, но пока прыгал через забор, порвал костюм стоимостью пятьдесят рублей. Итого, подведем итог типичной воровской карьеры за несколько дней: заработано 154 рубля, минус стоимость костюма — сто четыре рубля. Итог — пять лет колонии. В колонии работать вору нельзя, верно?

Парень кивнул.

— Значит, там он вообще ничего не заработает. Итого, делим сто четыре рубля на пять лет, или шестьдесят месяцев. И получается у нас средний доход за один месяц один рубль семьдесят три копейки! — сказал я, получив результат с «шайтан-машины».

— И в чем смысл? — пренебрежительно пожал плечами я, — каким же лохом надо быть, чтобы работать за рубль семьдесят целый месяц! На моей работе платят сто десять рублей в месяц. Итого за шестьдесят месяцев я заработаю, если буду работать на полную ставку, — снова загрузил все данные в машину и показал парнишке результат, — итого мой доход за этот же срок шесть тысяч шестьсот рублей.

— Но есть же более выгодные воровские дела! — парень еще не был убежден, — можно же банк ограбить!

— В теории — да, — согласился я. — На практике все намного сложнее, как с той же воровской романтикой. Чтобы идти грабить банк, нужен ствол. Его достать очень тяжело. Отобрать у милиционера? Нападение на сотрудника органов очень тяжелое преступление, если он погибнет, то преступника, поймав, могут и расстрелять. И чем опаснее преступление, тем активнее ловят преступника. Тем больше трясут всех стукачей, заставляя их ходить и выспрашивать других воров, чтобы найти опасного преступника. За кражу карандашей так искать не будут!

Сделал паузу. Отпил остывшего чаю.

— И дальше — на банки по одному не нападают. Там могут быть милиционеры с оружием. Нужны подельники. Будет стрельба, тебя могут убить. Но ладно — посчитаем самый успешный случай — удалось захватить деньги и сбежать. Большие деньги, положим, двадцать тысяч рублей. Представляешь, ты и трое твоих подельников утащили из банка такую сумму и сбежали от милиции. Здорово, или ты видишь проблему, как и я?

Снова пауза. Пусть сам думает. Только так будет ценить выводы.

— Все вооружены, и все хотят эти деньги забрать только себе? — не подвел Андрей.

— Тут не только жадность. Они же тоже знают правду — что никакой воровской романтики нет, есть стукачи, есть болтуны. А ограбление банка дело очень опасное, если кто-то погиб при ограблении, то в случае ареста могут расстрелять. И вот в этой ситуации — из-за жадности или угрозы разоблачения в будущем, часто бандиты начинают убивать друг друга. И где гарантии, что ты останешься выжившим?

Помолчал, дал парню самому нарисовать картину в голове.

— И последний момент — что воровская романтика — это весело. Да ни хрена ни весело. Быть вором — означает постоянно бояться! Это не веселье, это страх! Вор дергается каждый раз, когда видит милиционера на улице — не его ли он идет арестовывать. Вздрагивает, когда узнает, что одного из тех, кто в курсе про его преступления, арестовали — не знает, не сдаст ли его наводчик, подельник или скупщик краденного.

Сделал паузу.

— И вот на этом фоне представь себе, например, профессию бухгалтера на заводе. Я отработал свои часы, получил зарплату, иду с девушкой в кино. Встретив милиционера, дружески ему киваю — мне бояться нечего, я ничего плохого не совершил. Ночью сплю спокойно с девушкой в уютной кровати — а не в тюрьме один на нарах, вдыхая запах параши и грязных носков. Денег у меня намного больше, чем у любого вора. Если очень захочу — могу стать директором, и меня будет возить личный шофер. Вот для этого и нужно образование!

Малый удивлённо хлопал глазами, глядя на меня.

Я вспомнил, как в начале семидесятых один парень-сосед, казавшиеся мне, пацанёнку, очень взрослым, сидя на лавочке у нашего подъезда в компании сверстников мечтательно сказал вслед бандитского вида личности, прошедшей мимо нас:

— Эх, сесть бы на годик, таким же вернулся бы…

Это тогда было нормальным. Воры были уважаемыми людьми среди молодёжи. У каждого уважающего себя подростка была выкидуха. И реально сесть был реальный шанс у каждого.

Меня отвёл от этой участи один случай. Мы играли во дворе с соседским мальчишкой на год меня старше. Его старший брат тусил со своей братвой тут же у гаражей.

Вдруг у них там произошла какая-то ссора, крик, все разбежались, а старший брат моего приятеля упал и остался лежать. Мы с опаской подошли к нему, он зажимал ножевую рану на животе, слабея на глазах. Перед тем, как отключиться, он велел нам зажать рану и бежать за помощью.

Приятель, не будь дурак, тут же рванул в сторону дома, а я остался. Сомкнув края раны пальцами, я сдавил их так, что кровь перестала вытекать. Меня тошнило от вида и запаха крови. Но я думал, что сосед умрёт, если я разожму пальцы. Я не мог ими шевелить, когда через двадцать минут приехала скорая, медики силой разгибали их мне.

Соседский парень выжил. Как говорили, благодаря мне. Но эти двадцать минут, показавшиеся мне вечностью, на всю жизнь привили мне отвращение к воровской жизни. И никогда она мне большей романтичной не казалась.

Задумавшись, я не сразу заметил, что Изольда уважительно подвинула мне блюдце с ватрушкой. Как еще объяснить её отпрыску, что не с той компанией он связался и не тех в кумиры выбрал?

— Украл, выпил, в тюрьму… Украл, выпил, в тюрьму… Романтика! — вспомнил я замечательный советский фильм и посмотрел в глаза притихшему Андрею.

Он, похоже, сам испугался своей дерзости и сидел, втянув голову, скрестив и руки, и ноги.

— Одна старенькая мама дома ждёт. Ни жены, ни детей. Или дети где-то есть, но мамка им врёт, что папка космонавт.

В надежде, что мои слова дойдут до него рано или поздно, встал и беспомощно развёл руками, взглянув на притихшую Изольду.

— Пойду в комитет комсомола схожу. А ты, Андрюх, приходи как-нибудь, я тебя по заводу повожу, по цехам. Это интересно.

Малый взглянул на меня затравленным волчонком, похоже, мне удалось-таки заронить зерно сомнения в его голову. Посмотрим, прорастет ли.