Глава 16

Ленинград

Вася не зря в поезде время провел. Кое-какое впечатление он о двух своих коллегах из КПК себе составил.

С Путасовым, с которым он самогон в поезде до дна бутылки распил, все было с его точки зрения понятно. Особенно тот, когда самогон пили, не откровенничал, но все же какой-то рабочий контакт они с ним смогли наладить. В принципе, вроде бы как он не из тех, что задаются. Не пытается корчить из себя невесть что. Сработаемся с ним, – подумал Вася.

А вот с Савченко было сложнее.

Странно было, конечно, то, что тот, полстакана самогона с видимым наслаждением выпив, дальше участвовать в распитии этого напитка отказался. С точки зрения Васи не совсем было понятно, что Савченко хотел этим показать. Ему что, с ним, как с милиционером, особо пить не хочется, потому как сам он аж из КПК? Большую шишку из себя корчит?

Или он, к примеру, пить просто не умеет? Есть такие люди, которым напиваться никак нельзя. Так они совершенно тихие и спокойные, а напившись свирепеют и в драку сразу лезут.

Или еще вариант: Савченко побоялся, что, напившись, разболтает что-то. Вот только что именно? Что любовница у него есть, к примеру?

В общем, подозрительно себя вел этот их товарищ…

Разместившись в гостинице, Вася тут же поехал к знакомому капитану, который, женившись на ленинградке, перевелся из Москвы в Ленинград работать.

Они с ним прекрасно ладили, когда в Москве работали в одном отделении. Так что он рассчитывал, что контакт с ним рабочий удастся легко восстановить.

Удостоверение работника КПК при ЦК КПСС он, конечно, показывать ему не планировал. Скажет просто, что помогает КПК как прикрепленный от московской ОБХСС сотрудник. А это он может делать и без всякого удостоверения этой грозной организации.

Надо ему через своего друга наладить контакты с местными представителями ОБХСС из того района, который курирует швейную фабрику. Может, поделятся ребята какой-то интересной информацией.

Но сразу его друг к ним его вряд ли отведет. Сначала надо договориться встретиться следующим вечером, чтобы культурно посидеть где-нибудь. А потом уже во время этих посиделок договориться и о его помощи в установлении контактов с местным ОБХСС…

***

Москва, Лубянка

Майор Румянцев весь извелся над материалами прослушки квартиры Ивлевых. Наконец, не выдержав, пошел проситься на прием к генералу Вавилову.

Вскоре оказался в кабинете генерала. Сразу же к вопросу, который его волновал, и приступил:

– Николай Алексеевич, я вот сильно переживаю из-за того, что мы Ивлева больше не привлекаем, как раньше, к лекциям у наших сотрудников…

– И что же вас, Олег Петрович, заставляет об этом так сильно переживать? – спросил его генерал.

– Причина достаточно понятна. Раньше, когда Ивлев регулярно эти лекции для нашего офицерского состава читал, у меня и поводов гораздо больше было с ним встретиться и переговорить. Заодно какие-то вопросы, что меня интересуют, мог у него выяснять. Иногда он и сам что-то интересное рассказывал, что его в данный момент волновало. А теперь смотрите, как оно складывается. Мы с Ивлевым практически перестали пересекаться, ну разве что в тех редких случаях, когда его председатель к себе на беседу вызывает. А что это означает? Что достаточно много информации, которая для нас важна, может мимо нас пройти.

Вот сразу простой пример. Я показывал вам в материалах прослушки, что Ивлев в этот понедельник отправляется во французское посольство на прием. По материалам прослушки совершенно однозначно было видно, что Ивлев высказывает опасения, что к нему или его жене может проявить интерес французская разведка. Но с женой они об этом практически после возвращения из посольства не общались. А своего агента у нас на этом приеме не нашлось. Так что мы теперь понятия не имеем, был ли проявлен интерес французской разведкой к Ивлеву или не был. Если был проявлен, то кем? Как Ивлев на это отреагировал? Согласитесь, что для нас это важная и интересная информация.

Немного подумав, генерал сказал:

– Олег Петрович, соглашусь, информация важная и интересная. Но давайте немножечко открою перед вами завесу тайны. Это вовсе не я отдал приказ о прекращении этих лекций перед нашим офицерским составом, как вы, наверное, думаете.

После этих слов генерал многозначительно замолчал.

Ему вовсе не надо было вслух говорить то, что Румянцев и сам прекрасно понял. Если это решение не принимал заместитель председателя КГБ, то, значит, его принял лично председатель Андропов.

Жаль… Румянцев был уверен, что это Вавилов принял это решение. И надеялся, что если с ним на эту тему переговорить, то может быть удастся его переубедить и дать Румянцеву больше возможностей общаться с Ивлевым.

Но раз по этому поводу есть запрет председателя, то о возобновлении такого формата сотрудничества с Ивлевым, конечно, не может быть и речи, пока сам Андропов об этом распоряжение не отдаст.

Расстроенно вздохнув, Румянцев внес другое предложение, о котором тоже заранее подумал. На случай, если Вавилов откажется прежний формат лекций Ивлева для офицеров КГБ возвращать…

– Но, может быть, Николай Алексеевич, мы в этом случае придумаем другой формат работы с Ивлевым?

– Какой именно? – с явным интересом спросил Вавилов.

– Может быть, пусть он для нас какие-то записки пишет, как он это долгое время для Межуева делал в КПК. Межуев ему работу на полставки нашел в Верховном Совете, так и мы нашли в одном из институтов. А мы же сможем ему тогда такие темы поручать, чтобы он там отражал и те события, которые вокруг него происходят. Само собой, и когда я у него доклад готовый буду принимать, то могу попытаться разговорить его на ту или иную интересную нам тему. Он, в принципе, со мной охотно общается, если правильно разговор поставить… Но повод же нужен для того, чтобы такой разговор вообще начать…

Дослушав его, генерал кивнул и сказал:

– Хорошо, Олег Петрович. Ваше предложение я услышал и подумаю над ним. В принципе, я согласен, что очень обидно, что у нас никакой информации по визиту Ивлева во французское посольство не имеется. Мало ли, действительно, французы уже начали какого-то своего агента тоже к Ивлеву подводить, а мы и не знаем…

***

Москва, Политбюро

Андропов, конечно, несмотря на заверения Суслова, что все пройдет с предложениями по кинематографу на заседании Политбюро благополучно, имел определенные сомнения в этом.

Уж больно на самом деле революционные предложения он предлагал принять. Такие всегда достаточно тяжело проходили. Пусть даже, как водится, их инициаторы заранее пытались подмогу найти в этом прохождении среди членов Политбюро.

Он, как с Сусловым и договорились, неспешно, но основательно переговорил со всеми членами Политбюро, которые на его долю выпали.

При этом, несмотря на то, что он ссылался на то, что это совместная инициатива с Сусловым, какой-то энтузиазм председатель КГБ увидел только со стороны Громыко. Тот, конечно, сразу понял потенциал новых предложений для того, чтобы Советский Союз мог более эффективно свою внешнюю политику проводить.

И Андропов, и Громыко оба прекрасно понимали, какую огромную роль голливудские фильмы оказывают на умы граждан разных государств по всему миру. Эта реклама красивой и сытной жизни в Америке многие умы смутила и в СССР. Для самого Андропова это было главным стимулом, для того, чтобы сделанные Ивлевым предложения поддержать. Он очень хотел, чтобы у СССР тоже появилось побольше своих поклонников в результате масштабного распространения советских фильмов за рубежом.

Сейчас, конечно, советский кинематограф с Голливудом конкурировать никак не мог. Ну а вдруг в результате предложенной реформы сможет начать бороться за умы миллиардов жителей других стран мира?

А ведь чем больше тех, кто положительно относится к Советскому Союзу по всему миру, тем больше будет и людей, что вполне добровольно будут сотрудничать со советской разведкой. Да еще и по собственной инициативе.

Как правило, самые лучшие и результативные агенты – те, что вообще ничего для себя от КГБ не просят. И это не говоря уже об экономии ценной валюты на такого рода добровольцах.

А еще таких агентов зарубежным разведкам очень тяжело ловить. Достаточно легко поймать того, кто имеет доступ к секретам, и тратит денег гораздо больше, чем официально зарабатывает. Это обязательно отслеживается, и всегда привлекает внимание.

А вот ты попробуй определить советского шпиона в том, кто безгрешно живет, по барам и ресторанам не ходит, щедро наличными за себя и друзей там не расплачивается.

Также раз уж эти агенты работают на основе внутреннего убеждения, что правильное дело делают, помогая победившей стране пролетариата и крестьянства, то и информацию собирают более энергично. Не надо их на каждое разведывательное действие поощрять, суля им щедрое вознаграждение. Такой человек может на месяц вообще куда-то пропасть, а потом притащить КГБ что-то такое, что просто ах! Такую важную информацию, после которой его куратор досрочно получает новое звание, а то и медаль или орден за добытые сведения.

Громыко-то одобрил, зато все остальные члены Политбюро как-то настороженно отнеслись к его предложению. Никто даже не дал ему твердого ответа, что обязательно поддержит. Обошлись туманными заверениями, что посмотрят на то, какой окажется обстановка, когда это предложение будет выдвинуто. Мол, если не будет какого-то твердого неприятия со стороны большинства, тогда он может на них рассчитывать.

Суслов, правда, заверил его, что с теми, с кем он взялся переговорить, прошло все гораздо лучше. Даже Брежнева удалось заинтересовать.

Но Андропов прекрасно знал, что на Брежнева сложно рассчитывать на Политбюро. Даже если заранее с ним об этом договоришься и будешь уверен, что дело в шляпе.

Нет никаких гарантий, что после этой договоренности генсек с кем-то еще не переговорит и полностью не изменит свою точку зрения. Брежнев – человек очень консервативный.

Не нужно даже, чтобы кто-то специально к нему зашел и выразил недовольство достигнутой с тобой договоренностью, узнав про нее. Брежнев может сам, подумав, что все же что-то в этом предложении не то, вызвать к себе кого-то, чтобы с ним дополнительно твой вопрос обсудить. А в таких случаях все же понимают, что если генсек вызвал тебя по какому-то вопросу посоветоваться, то скорее всего, не нравится ему этот вопрос. Так что обычно рекомендуют его положительно не решать.

И потом ты, наивно рассчитывая, что Брежнев тебя поддерживает, вдруг обнаруживаешь на Политбюро, что ничего такого и в помине нет. Он уже передумал и не только не воздерживается, но еще и поручил кому-то, как потом выясняется, выступить против твоего предложения, а потом сам это выступление тут же и поддержал.

Так что то, что Леонид Ильич пообещал, к сожалению, вообще ничего не значит. Была бы воля Брежнева, он бы вообще никаких новых изменений не вносил бы. И так все хорошо, с его точки зрения.

Новые миллионы квартир для людей строятся. Все больше людей из села переезжает в комфортабельное жилье. Сотни новых заводов ежегодно открываются по всей стране.

А какие у нас есть гарантии, по его точке зрения, что все это было бы, если бы мы в последние годы начали что-то энергично менять? Могли бы всю систему порушить опрометчиво, в жажде каких-то реформ…

Но вот наконец настал и тот день, когда заседание Политбюро, на котором они с Сусловым договорились этот вопрос поднять, будет проходить.

Перед заседанием в кулуарах Андропов ни с кем этот вопрос не поднимал. Смысл, если они вдвоем с Сусловым почти со всеми уже предварительно переговорили.

Договорились, что раз вопрос идеологический, а значит к епархии Суслова относится, то тот первым выступит. Тем более врагов у него поменьше, чем у Андропова, и этот ход даст им преимущество.

Потом, конечно, могут разобраться, что главным инициатором Андропов был, а вовсе не Суслов. Но главное, чтобы сейчас об этом не догадались сразу.

Суслов выступил. Ясно, что сейчас он более подробно излагал свои предложения, чем при устных разговорах с теми, с кем и он, и Андропов ходили и дело это обсуждали. Так что не раз Андропов видел некоторое удивление на лицах членов Политбюро из-за отдельных моментов звучавших предложений.

Суслов закончил, и Андропов немножко помедлил, прежде чем тоже слово взять.

И это очень удачно вышло, потому что вдруг неожиданно Брежнев решил высказаться.

В любом случае для Андропова это было удачно. Решит генсек все же выступить против того, что вроде бы поддержал, как оно часто и бывает, значит, может быть, тогда ему, Андропову, нечего уже и выступать. К чему, если шансы будут мизерные на прохождение?

А если Брежнев поддержит, то тогда он уже после него выступит в поддержку не только Суслова, а и самого Генерального секретаря.

Брежнев, конечно, Андропова смог удивить. Он не просто поддержал это предложение. Он высказывался в его поддержку даже с каким-то энтузиазмом, которого обычно от него трудно было ожидать.

– Сколько уже можно терпеть, – говорил генсек, – что подавляющее большинство хороших фильмов ему из числа зарубежных приносят? Почему так мало жемчужин от советских авторов? Пусть даже не каких-то фильмов, которых критики восторженно за рубежом поддержат, а просто хороших, добротных, иногда даже просто душевных картин, которые смогут порадовать советского зрителя.

Кое-кто у нас слишком комфортно устроился в этих киностудиях, – медленно, но веско говорил генсек. – Пора как следует их встряхнуть.

Есть мнение, что некоторые из наших зажравшихся мастеров талантливую молодежь к киноделу не допускают. Так что самое время создать новую систему, по которой каждый сможет делом доказать, чего он на самом деле стоит.

Вот как у нас на фронте было: один в тылу самый что ни есть лучший комиссар. А как его на линию фронта перекинешь, так не видно его и не слышно, не говоря уже о том, чтобы первым из окопа выскочить и бойцов за собой в атаку под пулями повести.

Пора нам переводить наш по факту тыловой кинематограф на фронтовой режим работы. Пусть делом доказывают, чего каждый из них стоит. Или на заслуженную пенсию уходят, если делом не могут доказать, что чего-то еще как профессионалы стоят.

Многие из прозвучавших тезисов Андропов узнал. Это были чуть измененные слова Суслова. Он их слышал, когда тот на их совещании неожиданно для него поддержал практически полностью его предложения по кинематографу.

Похоже, Брежнев очень к сердцу принял то, что Суслов ему говорил, убеждая принять эти предложения, раз немножко всего лишь переиначив, это снова сейчас повторяет.

После Брежнева Андропов хотел взять слово, но тут неожиданно его опередил Кунаев. Тот самый Кунаев, с которым из-за того, что его в Москве не было, никто не успел переговорить.

Но самое главное, что Кунаев был известным подхалимом у Брежнева. Что только не делал, чтобы Леонида Ильича порадовать! Так что и сейчас он, едва услышав энтузиазм в голосе генсека, заверил всех, что казахский кинематограф новое важное поручение от коммунистической партии непременно поддержит. Говорил и то, что и таланты молодые найдутся, и авось и старые признанные мастера кинематографа из Казахской ССР тоже не подведут.

Ну а четвертым уже все же Андропов смог в поддержку выступить. Кратко причем постарался высказаться, полностью поддержав, как он специально сказал, предложение товарища Суслова и товарища Брежнева. Раз уж такое задорное начало по принятию новой инициативы сложилось, так надо дураком просто быть, чтобы обсуждение затягивать. В такой ситуации полностью понимаешь, почему древние говорили, что краткость – это сестра таланта.

Еще один человек сразу после Андропова выступил. Пельше, и тоже с жаром всех убеждал, что предлагаемые генсеком и Сусловым мероприятия КПК всячески поддержит, потому что они имеют важный смысл для обновления советского кинематографа.

После этого Суслов, который тоже прекрасно понимал, что затягивание только повредить может, предложил уже по этому вопросу сразу проголосовать, если нет тех, кто категорически против.

Таковых после такого ударного и мощного начала обсуждения никого не оказалось. Так что тут же за предложения по реформе кинематографа единогласно проголосовали.

Да, Андропов надеялся, конечно, что эта инициатива имеет шанс на то, что ее примут. Но что вот так легко и красиво все пройдет, никаких оснований ожидать у него абсолютно не имелось.

Вот было бы здорово, если бы члены Политбюро с таким же энтузиазмом его предложения по увеличению валютного финансирования для внешних операций КГБ поддерживали бы, – подумал он, чрезвычайно довольный этой удачей.

Ну что же, теперь надо будет Ивлева уже озадачивать работой над реализацией принятой реформы советского кинематографа. Других-то специалистов у него и нет, уж больно организация, которой он руководит, специфическая…

***

Москва, квартира Ивлевых

Приехал я домой, и Валентина Никаноровна тут же мне доложила, что меня замдиректора «Полета» искал.

Не сразу, тот отъезжал куда-то по поручению директора, но я до него дозвонился. Геннадий Борисович сообщил мне, что наши аграрные ученые в деревню съездили, да уже и не раз, а два. Одной поездки им не хватило.

Всю ситуацию там досконально изучили, выработали предложения и готовы уже встречаться, чтобы их с нами обсуждать. Он предложил, если мне будет удобно, завтра в пять вечера собраться. Сказал ему, что в это время могу не успеть после лекции по линии общества «Знания» до «Полета» добраться. Договорились на полшестого.

Задумался над тем, что моя группа сейчас в Ленинград уже приехала и готовится поздно вечером к фабрике идти. Так, завтра уже буду сидеть с часу до трех в нашем кабинете в КПК, ждать первых результатов.

Прикинул, чем мне там заняться в свободное время от звонков, чтобы время зря не терять. Да, займусь, пожалуй, учебником по маркетингу.

Знаменитый учебник Котлера по маркетингу, конечно, уже опубликован. Еще в шестидесятых. Когда я был на студенческой скамье, мне с ним приходилось иметь дело. Да и потом несколько раз по работе приходилось к нему обращаться.

Но сейчас я специально не стал его изучать, хотя когда был в Италии, вполне мог попросить для меня его найти.

Мне же нужно написать собственный учебник. А для этого мне гораздо больше пригодятся оставшиеся в памяти смутные воспоминания об учебнике Котлера, чтобы случайно не скопировать недавно прочитанное.

У меня есть шанс сейчас создать гораздо более инновационный учебник, чем у Котлера в данный момент имеется, просто потому, что многие представления о маркетинге сейчас еще только формируются. Он, собственно, этим сейчас и занимается.

А я многие вещи из маркетинга в двадцать первом веке не то что в теории, а в практических воплощениях видел. Как удачные примеры, так и неудачные. И самое главное, что как экономист я разницу понимаю, почему что-то сработало, а что-то нет. И объяснить это могу.

Теперь осталось выяснить, получится ли у меня это объяснить будущим читателям в формате учебника. Потому как вовсе не обязательно тот, кто знает что-то умное, способен это красиво объяснить другим людям.

В самый разгар этих моих размышлений телефон зазвонил.

Румянцев это оказался…

Майор КГБ поздоровался и спросил у меня, как дела. Ответил, что с делами у меня полный порядок. Немножко помолчав, он спросил:

– Послушай, Паша, а утром завтрашним ты свободен?

Ого, похоже, что Андропов снова меня видеть пожелал.

– Да, свободен, – ответил я.

– Тогда в шесть пятнадцать утра жди машину там же, где обычно.

Вот и весь разговор.

Трубку положил, и появились у меня смутные подозрения, что завтра мне может быть уже не до нового учебника по маркетингу… Интересно, чем именно меня Андропов озадачить решил?

***

Ленинград

В девять вечера, как и договорились, члены комиссии по проверке товарища Венгерова, встретились в гостинице и к фабрике поехали на такси. Ночных смен на швейных фабриках обычно не бывает, так что если есть какое-то теневое производство, то его легко будет заметить на территории фабрики.

Вдоль высоких заборов в щели подсматривать не пошли. К чему, если вокруг фабрики полно жилых домов? Зашел себе в любой подъезд, поднялся на верхний этаж и с нужной тебе точки рассматриваешь фабричную территорию через окно.

Конечно, прогуляться пришлось. Фабрика большая. Чтобы с четырех сторон на все окна глянуть, в четыре подъезда нужно было вокруг нее зайти.

Около первого из них какие-то бдительные старушки даже шугануть троих мужчин, что тут не живут, попытались, несмотря на то, что все трое одеты хорошо. Правда, даже ругаться с ними не пришлось. Когда Вася поближе к скамейке подошел, и они поняли, что у него лицо черное, бабок тут же как ветром сдуло, вместе со всеми их претензиями.

Из первого подъезда увидели светящиеся окна на проходной. Ну, это нормально – там всю ночь обычно свет горит. Там же охрана обычно расположена, что по ночам территорию фабрики обходит.

Второй и третий подъезд ничего не дали. С этих двух сторон все окна темные были без исключения.

И только из четвертого подъезда они наконец увидели несколько рядом светящихся окон на втором этаже самого небольшого здания неподалеку от входа на территорию фабрики.

– Три окна маловато для того, чтобы серое производство там было, –сказал Савченко очевидную для всех вещь.

Сам он при этом нервничал, хотя никому и не показывал. Он же ясно дал Прокопьеву понять, что они сюда ночью придут выяснять, что на фабрике творится. Так какого черта тогда в этих кабинетах свет горит? Если завтра выяснится, что это бухгалтерия, то легко понять, что его коллеги подумают. Станет понятно, что это отчетность на фабрике чистили в ночи к их приезду, а значит, их появление для руководства фабрики тайной не является.

Надо будет потом выставить Прокопьеву это в качестве претензии на будущее и пригрозить, что если такой косяк снова случится, то больше он может к нему не обращаться. К чему ему рисковать ради тех, кто профессионально сработать даже не может с полученной информацией?