Глава 25. Страшный сговор

Анна

Я стояла, прислонившись к двери, которую только что закрыла, и в который уже раз мысленно прокручивала произошедшее. То есть не просто прокручивала, а крутила, как старое бельё в отжиме, с надеждой, что сейчас где-то выскочит объяснение. Ну хоть какое-нибудь.

Герцог пришёл ео мне без приглашения и предупреждения. Просто ввалился в дом, как огромная туча драконьего недоразумения, пахнущая стрессом, парфюмом и… каким-то отчаянием, кажется.

И что он сделал? Правильно. Предложил мне выйти за него замуж. ЗА НЕГО! Без подготовки, без колец, без цветов, без разумных доводов, без шансов сбежать в кладовку. Я вообще-то планировала на сегодня другое: закончить корсет для судейской племянницы, сварить суп и, возможно, наконец выспаться. А не отбивать атаки неуравновешенного герцога в собственном доме.

— Вот тебе и вторник, — пробормотала я в пространство и, со вздохом, отползла на кухню, потому что в таких случаях требовалась подмога в виде чая, мёда и, если уж совсем честно, заначки ликёра за банкой с фасолью.

Я села, глядя в кружку, и попыталась привести мысли в порядок. Они не приводились. Они бегали кругами, кричали «он что, серьёзно?!», хватались за голову и норовили выброситься в окно.

Муж?! Герцог?! Этот?! Мне?!

Ну да, конечно. Это же абсолютно логично: у меня дочь, швейная мастерская, расписанный под завязку график, вечная нехватка ткани, и, разумеется, я просто мечтаю добавить к этому ещё и дракона. Для полноты картины.

Нет, я не сошла с ума. Но он, похоже, да.

И всё бы ничего — я отказала. Сделала это вполне уважительно, но твердо, так чтобы сразу стало понятно, что не торгуюсь и не набиваю себе цену.

А теперь боюсь.

Я же знаю, кто он такой. Он может быть вежливым, галантным, даже обворожительным, но он всё равно — дракон. И не просто дракон, а герцог. И не просто герцог, а тот самый, кто платит за учителя магии для моей дочери и делает все, чтобы она смогла поступить в академию.

Что если он обидится?

Что если он уже обиделся?!

В голове начали разыгрываться апокалиптические сценарии: он отказывается от покровительства. Перестаёт присылать поддержку. Учитель магии уезжает. Дочь плачет. Из нее вырастает нищенка и попрошайка или что-то в этом духе.

— Спокойно, — сказала я себе и сделала большой глоток чая. — Не паниковать. Возможно, он взрослый, разумный… отказов не боится… Пф. Да кого я обманываю?

Он же выглядел так, будто я отняла у него правление империей. Стоял на пороге — бледный, потрёпанный, как шёлк после неудачной стирки, и явно не готов к отказу.

Я даже почувствовала укол вины — тонкий, коварный, едва заметный, но от этого не менее раздражающий. Вроде бы я поступила правильно, сказала всё вежливо, чётко, не дала ни намёка на сомнения, и тем не менее что-то внутри начинало ныть, как испорченный шов, который вроде держится, но уже перекосил всё изделие. Мне вовсе не хотелось никого обижать, особенно того, кто оплачивал занятия для моей дочери и обеспечивал ей шанс на будущее, но я ведь не обязана ради этого выходить замуж, верно? Верно. Но от этого почему-то легче не становилось.

Я хотела об этом ещё немного подумать, возможно, даже построить мысленный монолог с аргументами и примерами, в которых доказывала бы себе, что сделала всё правильно, но тут внезапно осознала нечто гораздо более тревожное. Я не слышу свою дочь. А это, как знает каждая мать, означает только одно: надвигается катастрофа, и скорее всего, уже поздно её предотвратить.

Я вскочила со стула и рванула по дому в поисках самой важной девочки в моей жизни. Начала я с очевидного — спальня, ванная, закуток за каминной нишей, где она обычно строила себе штаб, когда хотела «помолчать в одиночестве», как она это называла. Потом заглянула под кровать, в кладовку, даже в сундук с тканями — и нигде, совершенно нигде её не было.

Я звала её громко, настойчиво и с возрастающей паникой в голосе. Я пообещала, что не буду ругаться, даже если она превратила занавески в крылья или вызвала мышей. Я клялась, что куплю ей мёд, шёлковую ленту и разрешу на один вечер не делать домашние задания, если она только откликнется и даст понять, что всё в порядке. Но в ответ было только зловещее молчание — густое, липкое, давящее на уши. И тогда, конечно, начали возникать самые мрачные образы.

А вдруг он вернулся? А вдруг, обозлённый отказом, он решил, что раз мать у него не выходит, то в отместку заберёт мою дочь? Это было страшно. Нет, это было ужасно. И именно в этот момент, когда руки дрожали, а сердце билось где-то в районе щиколоток, я наконец услышала тихий звук.

Не зов, не крик, не отчаянное «мама», а вполне себе уверенное мурчание с оттенком самодовольства и внутреннего удовлетворения. Я рванула туда, где предположительно звучал звук, споткнувшись по пути о пуфик, и буквально влетела в прихожую.

Она стояла в центре комнаты — целая, невредимая, спокойная, словно никуда и не исчезала вовсе. Глаза её блестели, щёки были слегка розовыми, а губы тронула та самая улыбка, от которой у каждой матери начинается нервный тик. Та самая улыбка, которая обычно означает: я что-то задумала. И в ближайшее время последствия этого задума неизбежно обрушатся на мать, город, систему образования или, в особо тяжёлых случаях, на государственный строй.

Дарен Бранд

Я не просто шёл — я, кажется, плыл. Не то по воздуху, не то по болоту. Голова гудела, в ушах стоял звон, а где-то в области солнечного сплетения уютно устроилось чувство унижения, растянувшись, как наглая кошка на бархатной подушке. Я шёл медленно, как идут герои после финальной битвы, только вот никакой битвы не было, был лишь один разговор и одно слово, от которого мой драконий мозг до сих пор отказывался оправиться.

Она сказала «нет». Как будто я не герцог, не Бранд,, а какой-то бродяга в запылённом сюртуке с вырванным подкладом и мечтой о бесплатном обеде.

Я вышел из дома шве… Анны. Да, её зовут Анна. Я, конечно, знал это и раньше, но теперь имя обрело особую глубину. Имя, которым можно вызывать головную боль и несварение желудка и делать это одновременно.

Обратно идти я не мог, это было попросту невозможно. Потому что вернуться означало прийти домой к юристу, который будет смотреть на меня с сожалением. А этого я не выдержал бы даже в драконьей форме. Ещё означало бы — возвращение к мадам Сторн, а точнее, к мадам Сторн в свадебном фиолетовом. Я даже физически вздрогнул. Нет, туда меня не будет даже на телеге с привязанными крыльями тянуть.

Я остановился у калитки и облокотился о столб. Старая краска облупилась, и под пальцами осталась серая пыль. В голове было пусто, как в сундуке с налоговыми льготами. Я даже не знал, что делать. Лечь. Улететь. Или пойти в трактир и потребовать самое дорогое вино, которое у них есть, и просто сидеть с кубком, пока кто-нибудь не вытащит меня оттуда за хвост.

А потом я услышал шаги. Нет, не просто шаги. Это был ритмичный, уверенный цокот, характерный для тех, кто точно знает, куда идёт и зачем. Уверенность, переходящая в наглость. Я поднял голову и увидел девочку. Мою… ну, как бы, ту, которую я отчаянно хотел заполучить в свои лапы.

Она подошла медленно, как магистр перед экзаменом, и встала напротив. Маленькие руки были скрещены на груди, подбородок задран, а в глазах блестела такая осознанная серьёзность, что мне невольно захотелось поправить сюртук и посмотреть, не торчат ли у меня перья из ушей.

— Герцог, — начала она, как будто представлялась. — Это правда, что вы предложили моей маме выйти за вас замуж?

Я открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл.

— Ну… не совсем так… хотя… в общем… да, — признался я с тяжестью того, кто понял, что всё-таки провалил экзамен, хотя вроде бы знал билеты.

Аурелия фыркнула. Не обиженно. Не в насмешку. Просто как человек, которому только что подтвердили худшие подозрения.

— И вы правда думали, что она согласится?

Это был удар, но не в грудь, а гораздо ниже и больнее — скажем, что под дых. Я даже качнулся назад, словно от физического удара, и уставился на неё, как на говорящего хорька.

— Простите, а вы точно ребёнок? — вырвалось у меня невольно и несколько удивлённо.

— Уверяю вас, — сухо сказала она. — Я моложе вас, но это не значит, что у меня отключена работа мозга. Я знаю, как она реагирует на сюрпризы, особенно если в них нет логики. А вы — простите, — просто ввалились и с порога сказали: «Будьте моей женой». Вам никто не говорил, что женщины не любят сюрпризов? Вы что, так всегда действуете?

Мне захотелось провалиться сквозь мостовую. Или улететь на край света и больше никогда не пытаться говорить с существами, у которых есть эмоции и аналитические способности.

— Я… — начал я, но она уже махнула рукой.

— Всё понятно. Вы считаете, что вы взрослый, и оттого ваше сознание замылено юристами и законами, так что вы окончательно потеряли способность видеть что-то дальше своего носа. Но если вы действительно хотите, чтобы мама вас не возненавидела окончательно, вам придётся подумать. Серьёзно подумать. Причём не как герцог, а как… ну, хотя бы как торговец пирогами, который знает, что сначала надо пригласить, потом угостить, и только потом предлагать пожениться.

Я снова открыл рот. И снова закрыл. Это вот это создание я собирался опекать? Да она сама может стать опекуном кому угодно, если только сначала не допечёт.

— И что вы предлагаете? — наконец осторожно выдавил я. — То есть… вы… собираетесь мне помочь?

Аурелия посмотрела на меня, как на глупого, но пока ещё не безнадёжного.

— Возможно, — сказала она. — Я ещё думаю. Скажем так: вы мне… не совсем не нравитесь.

Это было… трудно расшифровать. Я решил считать это за комплимент — так определённо было бы проще для моей психики.

— Я всегда хотела себе домашнего дракона, — продолжила она так, словно обсуждала покупку кота. — Но чтобы он был послушный, приносил подарки, хорошо себя вёл и не жёг мебель. Ну и, конечно, слушался меня. Без этого никак.

Я сглотнул. Всё это звучало как шутка, вот только я прекрасно понимал, что девочка сейчас совсем не шутит. Меня, конечно, не совсем устраивала роль послушного домашнего дракона, да и хорошим поведением я не отличался, но кто сказал, что я и тут не попробую смухлевать?

— Вы… хотите сказать, что мы… заключаем союз?

— Ну, я бы назвала это скорее взаимовыгодным соглашением, но у меня есть условия.

Я выпрямился, как на приёме у короля. Условие — это уже почти официально. Я был готов подписать свиток кровью, хвостом или, если потребуется, принести в дар целую коробку сладостей.

— Вы будете меня слушаться и всё делать именно так, как я говорю. Без возражений и глупостей!

Я молча кивнул.

В этот момент из кустов вынырнула Лакомка. Вся белая, пушистая, с абсолютно равнодушным выражением на морде. Она подошла к нам, села между нами, зевнула и положила лапу на мой ботинок.

— Вот и отлично, — сказала Аурелия, хитро улыбаясь. — Считаем, договор скреплён.