Глава 28. Полная капитуляция

Дарен Бранд

Если бы кто-то неделю назад сказал мне, что я сам, без сопровождения и даже без утреннего кофе, отправлюсь в дом портнихи с охапкой цветов, коробкой марципана и ящиком зачарованных игл, я бы, скорее всего, посоветовал этому человеку немного отдохнуть. Но вот я стоял перед её дверью, сдерживая дрожь в левом веке, и пересчитывал подарки в надежде, что они сработают лучше, чем мои слова при прошлом визите.

Тюльпаны были магические, яркие, с лёгким светом в лепестках. Марципан — красный, вишнёвый, редкого сорта, завернут в ленточку, словно сам старался понравиться. И, наконец, главный козырь: гравированный ящик с набором игл мастера Зальшпинга, которые сами находят шов, даже если он спрятан под подкладкой. Дар настолько недешёвый, что у меня до сих пор скрипели зубы. Но другого выхода у меня не было, точнее он был, но мадам фиолетовые оборки страшила меня намного больше, чем потеря крупной суммы денег.

Тем более, что мой союзник четко обрисовал все слабые стороны противника в послании написанным детским почерком, но коротко и по существу: «Вы сделали всё неправильно. Обязательно купить подарки и цветы, что-то полезное для шиться и что-то вкусненькое к чаю. Марципан — мама любит. Постарайтесь выглядеть прилично.»

Я не знал, как в мою жизнь так стремительно вошел шестилетний стратег, но, надо признать, её советы имели смысл. Тем более что в течение последних двух дней я прятался от своей «невесты» за шторами, под лестницей и, в особо тяжёлый момент, в кладовке с мукой. Так что да, я согласился на план ребёнка. Потому что план ребёнка — это пока единственное, что у меня было из разумного.

Я постучал трижды. Ни громко, ни робко. Просто как человек, пришедший поговорить. Хотя, если честно, я был готов к чему угодно, потому что прекрасно понимал выбора у меня нет. Или попытаться объясниться, или вернуться туда, где меня поджидают фиолетовые оборки, дочери мадам Сторн и перспектива жизни в браке, где моя роль будет сводиться к фотографии на свадебном торте.

А значит, я ждал. И надеялся, что она хотя бы откроет дверь.

Дверь открылась без скрипа, но с тем самым коротким щелчком, который обычно предвещает судьбоносный момент. Анна стояла на пороге — ровная спина, настороженный взгляд, руки не скрещены, но напряжение в пальцах выдавало, что расслабляться она не собирается. Впрочем, я и не рассчитывал на фанфары. Максимум, на то, что в меня не полетит сковородка.

Она молча оглядела меня, затем перевела взгляд на охапку тюльпанов, на коробку марципана и, наконец, на ящик с гравировкой, который я держал как особо ценный артефакт. На её лице проскользнуло что-то, напоминающее лёгкое удивление. Или, может быть, снисходительное «ну хоть старался» я не мог сказать точно.

— Проходите, — сказала она наконец, отступая в сторону и открывая мне путь в дом. Голос её был ровным, даже вежливым, но в этой вежливости чувствовалась твёрдость, которая не гарантировала благоприятного исхода этому визиту.

Я прошёл внутрь, стараясь не запинаться, не уронить ничего и, разумеется, именно в этот момент из-за угла, почти из воздуха, появилась Аурелия. Она не сказала ни слова — просто подняла большой палец, потом показала два уверенных жеста «всё будет хорошо» и «не тряси хвостом, ты справишься». Я кивнул ей едва заметно и сделал вид, что это не шестилетняя девочка сейчас удерживает мою психику в стабильном состоянии.

Анна, между тем, обернулась и снова посмотрела на меня — точнее, на всё, что я принёс. В её взгляде появилось что-то ехидное, почти весёлое, как у человека, который точно знает: самостоятельно мужчина так подобрать подарки не мог.

— Вам явно помогали, — сказала она, спокойно, даже почти дружелюбно.

И тут я спохватился. Подарок! Я чуть не выронил всё остальное, ставя цветы на ближайшую поверхность, сунул ей в руки ящик с зачарованными иглами и выдохнул:

— Это… для вас. Они… сами находят нужный шов. Последняя работа мастера Зальшпинга. Весьма… редкая вещь.

Она не сразу взяла ящик. Сначала снова смерила меня взглядом — с головы до ног, неторопливо, с таким выражением лица, словно мысленно примеряла ткань и прикидывала, в какой модели я буду смотреться наиболее прилично, а в какой — можно будет отправить прямо в гроб, чтобы не мучиться с покроем позже.

— Благодарю, — сказала она наконец. — Тогда, наверное, стоит выпить чаю.

И всё. Это была просто фраза, просто приглашение, без угроз, без подтекста, без особых интонаций — но я почувствовал, как что-то внутри меня медленно сжалось в комок. Потому что ещё никогда в жизни я не переживал так сильно… из-за чаепития.

Я кивнул. И прошёл следом за ней, надеясь, что хотя бы чай окажется без яда.

Чай был крепкий, сладости — изысканные, цветы благоухали, как будто им заплатили за это отдельно, и всё вокруг выглядело бы почти идиллически, если бы не молчание, повисшее за столом, плотное, с налётом лёгкой тревоги.

Анна держалась ровно, лицо её выражало спокойствие хозяйки, встречающей случайного соседа, а не герцога, которого она недавно выставила за дверь. Я старался говорить вежливо, не громко и, по возможности, внятно, что уже само по себе было подвигом, учитывая, что у меня слегка подрагивали пальцы от внутреннего напряжения. Я буквально чувствовал как вокруг шеи сжимает петля из фиолетовых оборок и понимал, что если сейчас ничего не выйдет, то у меня два выхода либо в гроб, либо под венец с мадам Сторн и что из этого хуже я откровенно не знал.

— Всё, что я хочу, — выдохнул я, когда количество глотков чая превысило допустимую для драконов норму, — это найти решение, которое устроит нас обоих, без давления или шантажа.

Это была полная правда, но прозвучало почему-то не очень. Анна посмотрела на меня, и я уловил весьма кровожадное выражение, с таким обычно мясники смотрели на корову перед убоем. Я нервно поежился, но приказал себе немедленно взять себя в руки. В конце концов я ведь всем известный галантный кавалер, неужели сейчас я не найду подхода к даме?

— Вы хотите предложить мне брак как выход из ситуации с образованием моей дочери? — уточнила она, как будто обсуждала новый способ починки молнии на зимнем пальто.

— Я хочу предложить вам соглашение, — уточнил я, почти обреченно, уже не надеясь на романтические формулировки. — На условиях, которые устроят обе стороны. Включая личное пространство, свободу в выборе интерьера и право вето на семейные праздники.

Анна промолчала. Это был не тот тип молчания, за которым следует пощёчина, но и не тот, после которого наливают ещё чаю. Впрочем, чаю я больше и не хотел и чувствовал себя как аквариум на двух ножках.

— То есть вы хотите, чтобы я спасла вас от брака с мадам Сторн, а вместо этого вы только оплатите обучение моей дочери? — многозначительно поинтересовалась швея, а я осторожно и незаметно выдохнул, потому что передо мной был не четкий отказ. Анна была готова торговаться, а торговаться я умел и любил.

Анна слегка подвинула к себе чашку, отпила один глоток и поставила её на блюдце с таким видом, будто теперь готова перейти к настоящему делу. Я почувствовал, как внутренняя тревога сменяется напряжённым ожиданием, потому что тон её был всё ещё спокоен, но это спокойствие напоминало затишье перед бурей.

— Давайте уточним, — произнесла она, выпрямляя спину и глядя прямо в глаза, — вы предлагаете мне брак не по любви, не по страсти и даже не ради общественного положения, а исключительно как способ решить собственную катастрофу?

Я приподнял бровь, на мгновение задумался и всё-таки кивнул, решив, что врать бессмысленно. Понятно, что, признавая это, я ставил себя в заведомо невыгодное положение, но я не сомневался в том, что история с мадам «всё фиолетовое» уже ей знакома, так что и смысла скрывать всё не имело.

— В таком случае, — продолжила она, неспешно поднимаясь из-за стола, — мне потребуется полный список ваших обязательств. Но прежде чем вы решите, что это будет простой формальностью, я хочу показать вам свой. И, разумеется, мы с вами подпишем договор.

Она подошла к комоду, извлекла аккуратно свёрнутый лист кальки и развернула его на столе передо мной. Строки были выведены твёрдой рукой, каждая — с номером и подзаголовком, как в деловом контракте. Я склонился над бумагой и начал читать. Пункты были не просто чёткими, они были заранее продуманными и не допускали двусмысленности. С одной стороны, это радовало, с другой — тревожило, потому что получалось, что она оказалась к разговору намного более подготовленной, чем я. Это было весьма неожиданно и неприятно, ведь я привык всегда и во всём быть первым.

Первый пункт предусматривал полную автономию в быту, включая право выбора текстиля, мебели и часов подъёма без согласования. Второй пункт закреплял её мастерскую как неприкосновенную территорию, в которую я не имел права входить без крайней необходимости, не менее подробно описанной в приложении. Третий пункт касался финансирования образования и развития её дочери — без ограничений по времени и без права отмены.

Четвёртый пункт был особенно интересен: он регламентировал правила поведения в публичных ситуациях. В том числе — запрет на спонтанные речи, танцы и вручение подарков, не прошедших предварительного одобрения. Это было несколько странное желание, но в целом я был с ним согласен.

Пятый пункт запрещал упоминание слова «рейтузы» в любой форме более двух раз в месяц, если только это не связано с государственным указом или экстренной необходимостью.

Когда я дошёл до седьмого пункта, в котором речь шла о праве на уединение не менее одного дня в неделю с отключённой магической связью и без визитов с моей стороны, я понял, что мне предстоит весьма неординарная семейная жизнь.

— Вы уверены, что это договор, а не манифест независимости? — осторожно осведомился я, стараясь не выглядеть слишком растерянным.

— Это минимум, — спокойно ответила она, поправляя подол платья. — Поверьте, если бы я действительно хотела воспользоваться ситуацией, этот список был бы втрое длиннее. Я не претендую на ваши земли, титулы, казну или политические ресурсы. Мне не нужны праздники, статуэтки и золотые ключи от поместий. Но мне совершенно точно не нужна жизнь, в которой меня рассматривают как приложение к решению чужих проблем и собираются перекраивать и распоряжаться моей жизнью и жизнью моей дочери по своему усмотрению.

Это было мне настолько близко и понятно, что вызывало невольное уважение — чувство, которое я испытывал крайне редко, особенно к представительницам так называемого слабого пола.

Я медленно отложил кальку, выпрямился и взглянул на неё снова. В её голосе не было угрозы. Только твёрдость. И в этой твёрдости — странная справедливость. Она не требовала невозможного, она выставляла границы. Более того, я отметил про себя, что Анна весьма симпатична — и как только я не замечал этого раньше? В голове вновь вспыхнула мысль о том, что вообще-то швея может подарить мне магически одарённое потомство, но я поспешил засунуть её куда подальше, потому что сейчас совершенно точно было не место и не время.

— В таком случае, — сказал я, стараясь не выдать ни капли нервозности, — мне потребуется бумага и перо. Я продиктую вам свою часть. Надеюсь, у нас совпадут хотя бы базовые представления о достоинстве, тишине и бытовых вопросах.

И только тогда она слегка улыбнулась. Не победно. Не ехидно. А так, будто нашла в моих словах нечто похожее на здравый смысл.

И тут в комнату вбежала Аурелия. Я уже напрягся, ожидая нового сюрприза от шестилетней драконицы. Справедливости ради, её советы действительно помогали, вот только какой ценой. Особенно настораживало меня то, что в её руках была… коробка. Коробки в руках ребёнка вообще редко предвещают что-то хорошее, особенно если этот ребёнок — стратег, интриган и самопровозглашённый глава семейной дипломатии.

— Подождите! — заявила она с тем видом, как будто спасает отца на свадьбе с неправильной женщиной. — Я не могла позволить, чтобы всё закончилось скучно и взрослым языком! Лакомка сказала, что без романтического момента не считается! Мы подготовили церемонию!

— Мы что?.. — начала Анна, но было поздно. Коробка уже была поставлена на стол, крышка сдвинута, а содержимое — извлечено с гордостью и торжественностью оперной примы, выходящей на бис.

Из недр коробки появилась потрясающая конструкция из старых бантов, фальшивых жемчужин, пуговиц и… двух подушечек для булавок, склеенных в форме сердца. На каждой подушечке был аккуратно пришит маленький кружевной ободок, в который при желании можно было просунуть палец. Или коготь.

— Это кольца! — гордо объявила Аурелия. — Ну, почти! Это временно! Но красиво! А Лакомка будет свидетельницей!

Белая болонка, как по команде, вышла вперёд. На голове у неё красовалась вуаль из сеточки для лимонов, перевязанная атласной лентой. Она села, немного покосилась на нас и зевнула, как будто хотела сказать: «Вы что, серьёзно думаете, что это достойно моего уровня?» Потом подняла одну лапу и театрально положила её на край коробки, словно утвердительно скрепляя церемонию.

Анна прикрыла глаза и медленно, почти незаметно втянула воздух, словно надеялась, что при следующем выдохе окажется в другом измерении, где нет ни дочери, ни дракона, ни лимонной сетки. Я же мог только таращить глаза, стараясь не засмеяться — и не расплакаться. Я многое повидал в своей жизни, но с таким сталкивался впервые.

— Я тебе потом это припомню, — прошептала она дочери, не глядя. — Особенно сетку для лимонов.

— Я всё слышу, — бодро отозвалась Аурелия. — А теперь — подпись! Ну, или что-то символическое! Мы можем, например, приколоть сердце к двери, чтобы все знали, что здесь теперь живёт любовь.

— Это ужасно, — прошептала Анна, прикрывая лицо рукой, — и невероятно глупо.

— Но мило, — добавил я, тихо заметил я.

Она посмотрела на меня с тем выражением, с которым обычно смотрят на пирог, внезапно с другой начинкой, не той, которую заказывали. Потом вздохнула, протянула руку и, с величественным взмахом иглы, приколола одно из сердечек к занавеске.

— Готово, — сказала она, сдерживая улыбку. — Пусть будет так. Но если кто-нибудь пришлёт поздравления — вы с дочерью сами будете писать им ответы.