Глава 16

Следующее пробуждение было неприятным: Кассандре показалось, что кто-то ее резко дернул, и вот она уже открывала глаза и садилась на постели. Сердце бешено колотилось где-то в горле, дыхание спуталось, и девушка моргнула несколько раз, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте комнаты. Леди Райтингем еще не успела осознать, где она и что с ней произошло, как ее рот накрыла чужая шершавая ладонь. Крик буквально застыл в горле, превратившись в комок, а на ухо уже звучал быстрый шепот.

— Тише, маленькая госпожа, это я.

Тихий голос сложно было опознать, но обращение – маленькая госпожа – отозвалось теплом в груди, странным эхом чего-то, что пыталось пробиться сквозь туман в голове. Кричать Касс не стала, что фигура за спиной поняла и из захвата выпустила, осторожно опускаясь на кровать. Матрас качнулся под чужой тяжестью, и леди Райтингем почувствовала легкую дрожь – от страха или холода, она сама не понимала. Попыталась вызвать светляк, но привычный щелчок пальцами отнял все силы, а желаемого результата не принес.

Накатила такая усталость, что Касс тихонько застонала и прикрыла глаза. Голова раскалывалась, словно кто-то вбивал в виски горячие гвозди.

— Что же они с тобой делают, маленькая райрин?

Чужая ладонь поглаживала по растрепанным волосам, и Кассандра невольно расслабилась под этими неторопливыми касаниями. Очень знакомое ощущение, кажется, раньше она часто наслаждалась такой неторопливой лаской. Пальцы двигались медленно, расчесывая спутанные пряди, и девушка почти уловила запах – что-то старое, пряное, как сушеные травы в кухонном сундуке. И руки казались знакомыми, и это слово – райрин. Касс точно его раньше слышала, но, кажется, от кого-то другого. От того, чье имя никак не хотело вспоминаться, скользя мимо сознания, как рыба в мутной воде.

— Так спать хочется, — прошептала девушка, проглатывая зевок. Веки налились свинцом, и каждое моргание давалось с трудом, как будто Кассандра пыталась поднять тяжелую занавеску. Но резкий и болезненный щипок за плечо, от которого в глазах мелькнули искры, мигом отогнал сонливость.

— Некогда нам спать, госпожа, мне нужно многое успеть тебе объяснить, а времени в обрез.

Слова звучали торопливо, почти панически, и это заставило Кассандру приоткрыть глаза шире, несмотря на усталость, которая пульсировала в каждом сантиметре тела.

С большим трудом девушка повернула голову к фигуре в темном плаще. Лунного света, падающего из окна, было недостаточно, чтобы рассмотреть детали: он ложился полосами, выхватывая лишь фрагменты силуэта, создавая причудливые тени. Но Касс отметила сгорбленные плечи, выцветшие волосы, виднеющиеся из-под капюшона – седые, почти белые. Да и рука поверх покрывала была морщинистой, с выступающими венами и пигментными пятнами, которые проступали даже в полумраке. Старуха? Какая-то очень знакомая. Щемящее чувство узнавания сдавило грудь, но память не откликалась.

Молчание затягивалось, несмотря на то что ночная гостья сама сетовала на отсутствие времени. Она словно ждала чего-то – может, вспышки узнавания в глазах Касс, может, какого-то знака, вопроса. Но, не дождавшись, выдыхала тяжело, почти со стоном, и дрожащими пальцами откидывала капюшон. Ткань соскользнула с головы, открывая лицо, которое даже в тусклом свете выглядело изможденным и старым: глубокие морщины у глаз и рта, будто карта прожитых лет, острый нос с легкой горбинкой, губы, сжатые в тонкую линию.

Глаза, светлые и внимательные, смотрели на Кассандру так пронзительно, что девушке стало неловко. И опять это чувство, что где-то Кассандра уже встречала женщину, но где?

Вспоминать было больно – физически больно, будто что-то в голове Касс категорически отказывалось залезать в архивы памяти. Мысли становились рыхлыми, тягучими, неприятными, как болотная жижа, засасывающая все попытки добраться до нужного воспоминания. В висках застучало, и Кассандре пришлось зажмуриться от спазма.

Нет, у Касс совершенно не было сил пытаться.

— Они и правда заставляют тебя забыть, — качала головой старуха, и в ее голосе дрожали слезы, которые так и не пролились. В интонациях было столько искренней боли, что Кассандре стало ее жаль – эта жалость вспыхнула неожиданно и показалась странно знакомой, как будто леди уже когда-то переживала это чувство. Неосознанно она потянулась к ладони женщины и, насколько хватало сил, робко сжала пальцы. Кожа под ними была сухой, почти пергаментной, но теплой, живой.

Почему-то захотелось оправдаться, ведь незнакомка страдала из-за Касс, и эта мысль терзала душу.

— Я…

Нужные слова никак не шли на ум, путались, расползались, как чернила на мокрой бумаге. Язык стал непослушным, и спустя пару мгновений девушка сдалась, прикрывая веки.

— Так голова болит!

Эти слова вырвались жалобно, по-детски, и Кассандра сама удивилась такому тону.

Сухая ладонь накрывала ее лоб, посылая тепло по всему телу – не просто физическое тепло, а что-то большее, какое-то внутреннее сияние, которое разливалось под кожей, согревая изнутри, успокаивая пульсирующую боль. И стало чуточку легче: уголки губ дрогнули, подчиняясь странной радости, которая пробивалась сквозь усталость.

— Слушай, маленькая госпожа, — шептала старуха, наклоняясь ближе, так что Кассандра уловила запах старых книг и сушеных трав. — Может, слов моих ты и не запомнишь, но однажды вспомнишь ощущения. Тело запоминает то, что забывает разум.

Пальцы больно впились в правое запястье, захватывая его крепко, почти до кости, но возмутиться юная леди не успела – боль была странной, пронзительной, но вместе с ней приходило и что-то еще: легкое покалывание, будто под кожей оживали невидимые линии.

— Все, что тебе говорят – ложь. Все, что построят вокруг тебя – обман. Но на твоей руке постоянное напоминание о том, кто ты такая. Райрин Зантариза, его душа в человеческом теле. Смысл всей его жизни. Зан найдет тебя, маленькая райрин, дождись его.

Зан… знакомое имя и, что удивительно, о нем Кассандра помнила. Не что-то конкретное, вроде внешности или разговоров. Ощущения: и свои, и чужие. Что-то теплое, что струилось по жилам, когда она думала о нем. Что-то острое, что сжимало горло. Что-то необъятное, что не умещалось ни в слова, ни в мысли.

— Зан, — повторила девушка тихо, почти благоговейно, а в груди сердце забилось сильнее, отчаянно, будто пыталось вырваться наружу, и вторило ему изображение под пальцами старухи: рисунок пульсировал, оживал под прикосновением. Кассандра не видела его, но знала, что там цветок и птица, которые ей подарил самый важный человек. Знала каждой клеткой тела, каждым нервом. — Я его люблю.

Полу-мысль – полу-сон. Туманное воспоминание. Чувство, которого было настолько много, что оно выплескивалось в слова и мечтательную улыбку, заставляя глаза наполняться слезами, которых Кассандра даже не осознавала. Она любила кого-то. Очень сильно. Настолько сильно, что та любовь прожигала все остальное насквозь, оставляя только это чувство, чистое и всепоглощающее.

— Запомни это ощущение, райрин, — продолжала старуха, обводя ногтем контур печати, и там, где проходил ее ноготь, кожа отвечала жжением. — Это чувство всегда будет в тебе, и каждый раз, когда ты будешь о нем вспоминать, оно будет давать тебе силы. Даже когда ты забудешь все остальное, это останется.

Слова гостьи были странными, но откладывались в голове девушки помимо ее воли, врезаясь в память какими-то глубокими бороздами, которые не сотрутся, даже если сверху нарастет новый слой забытья.

— Однажды ты вернешься сюда. Как бы твой отец не старался, а прошлое будет тянуть тебя туда, где слишком много воспоминаний. — Старуха замолчала, и в ее голосе проскользнула странная нота – то ли надежды, то ли тоски. — И я сделаю все, чтобы они говорили с тобой, маленькая госпожа. Камни будут шептать тебе правду. Земля будет помнить твои шаги. Все вокруг тебя будет напоминать о том, кто ты есть на самом деле. Не бойся ничего. Когда ты будешь готова, мы снова встретимся. И вернемся наконец домой.

Слово «домой» прозвучало как обет, как молитва, и Кассандра почувствовала, как что-то внутри нее откликалось на него, тянулось к нему, как растение к свету.

Но зачем леди Райтингем куда-то возвращаться? Она ведь и так дома, в своей постели, в своей комнате, где все знакомо и привычно. Стены, которые она помнила с детства. Окно, через которое каждый вечер падал лунный свет. И про какое прошлое говорила старуха? Так запутанно и непонятно.

Кассандра попыталась подумать об этом, но мысли опять стали скользкими, ускользающими, и девушка ниже сползла на подушках. Хотелось уточнить, но… спрашивать было не у кого: незнакомка испарилась, растворившись в темноте так же внезапно, как и появилась, и только примятое одеяло в том месте, где она сидела, убеждало Касс в том, что ничего девушке не приснилось. И еще – легкий запах сушеных трав, который висел в воздухе, как призрак ушедшей гостьи.

Рука пульсировала теплом, настойчиво, навязчиво, и леди рискнула ее поднять, хотя каждое движение давалось с усилием, словно она пыталась поднять не конечность, а что-то тяжелое и непослушное. В тусклом свете луны запястье выглядело обычным, но под кожей чувствовалось что-то большее. Наверное, Кассандре показалось, что едва заметная птичка пошевелила крыльями, словно пыталась взлететь, а лепестки бутона раскрылись еще больше, наливаясь жизнью, которой там не должно было быть. Но что точно происходило взаправду, так это свечение тонких серебряных линий – они проступали из-под кожи, мягко мерцая, как звезды в ночном небе, создавая причудливый узор, который Касс видела впервые и в то же время помнила всегда.

Красиво! Подарок, Касс припоминала его смутно, как сквозь толщу воды. Подарок от того, кого она очень любила. Того, чье имя было выжжено у нее в душе, даже если разум отказывался его называть. Как же его звали? Что-то очень простое. Короткое, имя, высеченное у нее прямо на сердце. Зан? Да, Зан. Оно всплыло само, как пробка из воды, и Кассандра улыбнулась ему, этому имени, этому воспоминанию, которое было больше, чем просто слово. Как же заглянуть в собственную память, чтобы увидеть больше? Чтобы вспомнить лицо, услышать голос, почувствовать прикосновение?

Но попытка разогнать туман в голове отняла последние силы.

Глаза слипались, тяжелели, и девушка снова уплывала в глубокий сон, прижимая свою правую руку к груди – точно туда, где отчаянно билось влюбленное сердце, где хранилось имя, которое она не могла забыть, даже если бы очень захотела. Тепло от печати струилось по всему телу, убаюкивая, успокаивая, обещая, что однажды все вернется. Однажды она вспомнит. Однажды они встретятся снова.

И не расстанутся больше никогда.