Глава 21
Ольга
Собираемся к отъезду, хочется сказать «домой», но нет — всего лишь в родной город. И на этот раз поездом. Игорь написал, что за нами придет женщина-телохранитель.
Стучат. Совсем как в прошлый раз. А вдруг он приехал сам?! Открываю — девушка. Чуть помладше меня и немного ниже ростом, симпатичная, темные волосы со стрижкой каре; улыбается.
— Здравствуйте, я Лена Иванова, вам насчет меня звонили.
Не похожа она на охрану. Может, недоразумение? Оглядываю ее еще раз, на этот раз снизу вверх: ботильоны до середины икры на каблуке, стройные ноги, выше — широкая юбка до колен, вся из оборок, черная, женственная, сверху яркая стеганая куртка. Никаких признаков пистолета под мышкой или чего-то подобного. Разве что взгляд цепкий, быстрый. Зыркнула глазами, видя мою растерянность, прошла к окну и неспешно так прикрыла форточку, ногой. Юбка задралась, открыв мощные мышцы бедра.
— У меня черный пояс по карате.
Едем в поезде, два купе СВ, очень комфортно. Я полулежу, уже и сидеть трудно. Со мной Лена. Ксюша большую часть времени тоже в нашем купе. Расспрашиваю девушку о ее обязанностях.
— Игорь Евгеньевич поручил мне обеспечить вашу безопасность до родов, во время и, возможно, после. Контракт на двадцать восемь дней — я сейчас в отпуске по службе. Если понадобится, могу принять роды самостоятельно, квалификация и опыт есть.
Улыбаюсь. Впервые слышу, чтобы Денисов назвался кому-то по имени-отчеству. Барьер, что ли, сразу себе установил? Решил остепениться перед рождением детей?
— А от кого или от чего меня надо защищать?
— Мне поручено не подпускать к вам никого, кроме нанимателя, медперсонала и членов вашей семьи.
— Интересно. А где такие красивые охранницы принимают роды? — интересуюсь.
— В Сирии, например.
Ее загар, в феврале, я, конечно, отметила.
— Сама замужем, дети?
— Свободна.
— Как ветер? — пытаюсь разговорить по-военному кратко отвечающую девушку. — Предлагаю перейти на «ты». Это в целях моей безопасности: в слове «ложись», например, всего два слога, а «ложитесь» — уже целых три, лишняя секунда, важная для моей жизни. Шучу.
— Ок, — соглашается совсем коротко, — только «ложись» в твоем случае не очень подойдет.
Она косится на мой живот. Замечаю, что хочет меня о чем-то спросить. Поощрительно улыбаюсь. Но вопрос, оказывается, в другом.
— Федор Иванов; вы, то есть ты его знаешь?
— Да. А вы родственники, что ли?
— Однофамильцы.
Тут я узнаю, что Федя был, как они это называют, в командировке в Сирии, и даже был ранен, и именно Лена лечила ему простреленную ногу в полевом госпитале. И мы долго разговариваем о Феде, я вспоминаю все хорошее и интересное, что знаю о нем, не упоминая, естественно, о его интересе ко мне. На хорошую девушку Елену Федор явно произвел впечатление.
Вечером, когда Ксюша уснула на своей полке, мы с Леночкой так сближаемся, что она показывает мне (из своих рук) маленький пистолет, обитающий в ее дамской сумке и, видя мое изумление, сообщает:
— Это не самое смертоносное оружие, что у меня есть.
— Надеюсь, ты имеешь в виду обаяние?
Хмыкает.
— Не только. Например, вот, — показывает в голенище полсапожка рукоятку ножа или кинжала.
Сразу поднимаю руки, сдаюсь.
Квартиру со все необходимым Игорь снял на полгода, на мое имя и в том же квартале, где мы жили год назад. Даже не знаю, хорошо это или… В первый же вечер я решила погулять по старым местам, поностальгировать. Стоит теплая пасмурная погода. Идем с Леной как две подруги, болтаем. И вдруг встречаем Сашу — отца моей дочери. Подруга становится передо мной.
— Оль, это ты, что ли? — вытягивает из-за нее шею бывший.
Беру за руку Лену, шепчу «Все хорошо, расслабься». Отступает. Смотрю на него. Как я могла раньше жить с этим человеком? Школа, первая любовь, первые отношения — видимо, дело в этом. С тех пор он так и не повзрослел. Одни понты. Даже сигарету держит не иначе как оттопырив мизинец. Сейчас мне всего лишь больно видеть его. А он снова раскрывает рот:
— Прикид классный. Значит, правду говорят: ты теперь высокооплачиваемая суррогатная мать? Поделись баблом, мы же вроде как не чужие друг другу.
Похоже, кто-то из моих подруг язык за зубами не умеет держать.
— А ты так и живешь с мамой?
— С меня все еще алименты снимают — Ксюшка жива, что ли? Куда ты ее пристроила? Я ведь могу официально заявить о своем несогласии на ее выезд за границу.
Наверное, я дернулась, а Лена восприняла это как команду. Делает несколько шагов в сторону, заходя к Саше сзади и вдруг прыгает ему на спину. Я вижу взлетевшую вверх юбку и ботильоны каблуками на лопатках моего бывшего. В следующий миг Саша рухнул на землю. Он раскрывает рот, чтобы закричать, но Лена вставляет ему его шапку в зубы и выкручивает руку назад, спрашивая у меня:
— Сломать?
У меня истерический смех. А ведь и правда может.
— Пока нет, — отвечаю и спрашиваю Сашу:
— У меня от тебя будут еще проблемы?
Мычит и мотает головой. Вижу — испуган сильно.
— Отпускай, — разрешаю я.
Лена грациозно спрыгивает со спины моего бывшего и подходит ко мне как ни в чем ни бывало. Саша поднимается и отряхивается, бормоча:
— Ну и подруги у тебя.
И быстро уходит.
Хотела ностальгии — вот она, во всей красе. Любовь зла, — думаю я. Пора сосредоточиться на предстоящем.
Вещи и документы для роддома собраны. Уже прошло два дня, как мой огромный живот немного опустился — вроде стало легче дышать, а значит, до родов остались считанные дни или часы. Можно поехать, не дожидаясь начала схваток, и врач, осмотревший меня на дому вчера, так и советовал.
— Немного не дотягиваем до девяти месяцев, при многоплодии это нормально, — сказал он. — Палата уже ждет.
Даже Эрика, которая должна заменить меня в конце, уже сидит на чемоданах. Но так хочется оттянуть это событие! Кладу руку на живот, поглаживаю мальчиков. Иногда они отзываются. Пока что мы вместе.
Думаю, какими они вырастут, и смогу ли я на них хоть одним глазком иногда посматривать. Или придется только искать информацию в соцсетях. Надеюсь, они пойдут в своего отца, будут брать с него пример. Скажу ли я когда-нибудь о них всю правду моей маме и Ксюше?.. А пока гляжу в окно, где то дождь, то снег пеленой. Погода соответствует моему настроению. Пусть она поплачет за меня, мне — нельзя.
Мама или Лена иногда заглядывают в мою комнату; понимаю, что беспокоятся.
Вот, потянуло с болью то ли внизу живота, то ли ближе к пояснице… Уже?!
Прошло. Может, это просто дети место делили. Зову Ксюшу, читаю ей сказку про Золушку, обнимаю мою дорогую девочку и целую в макушку, в густые короткие волосики.
— Я скоро уеду на несколько дней, — говорю.
— В командировку? — серьезно спрашивает четырехлетняя дочь.
— Да, с тетей Леной. Бабушка пускай тебя слушается, — шучу.
Ксюша смеется:
— Нет, это я буду слушаться бабушку.
Ну вот, теперь я могу быть спокойна. Внезапно боль внизу живота становится острой. Отпускает ненадолго и возвращается снова, и я понимаю, что это схватки. Лена вызывает скорую, одновременно натягивая куртку. Лексус со вчерашнего дня дежурит во дворе, но лучше ехать на скорой. Мама суетится, застегивая на мне сапоги, одевает, обнимает.
— Не надо меня провожать, — прошу, — там холодно.
Ну, вот, я готова. Вспоминаю, как уезжала за Ксюшей. Прощаюсь, согнувшись и поддерживая снизу живот, пытаясь улыбаться родным, хотя очень хочется кричать и выть. Даже не от боли. Моя подпись на отказе жжет, как никогда.
Пока едем в скорой, Лена показывает мне точки акупунктуры, расположенные возле костей таза. При нажатии на них моя резкая боль уменьшилась до почти терпимых пределов.
Наверное, надо было все же ехать заранее. Только меня дотаскивают до родовой и взгромождают на кресло, как чувствую — околоплодные воды полились. Вокруг меня несколько медиков-женщин. Лена, которую невозможно не узнать даже в медицинской маске, шапочке и халате, что-то объясняет им. Несколько человек одновременно меня осматривают, ощупывают, меряют давление, вставляют иглу в вену, и кто-то из них энергично говорит:
— Тужтесь, мамаша! Ну же! Одно дитя уже в родовых путях.
Стараюсь, как могу. Пульсирующая боль словно выворачивает меня наизнанку, сдвигает с места мои кости. Чувствую себя попавшей под локомотив. Но кричать нельзя — ребенку будет плохо, — так меня учили в первых родах. В коротком перерыве между схватками дышу широко раскрытым ртом — тоже так нужно. Мне дают недолго подышать кислородом, делают в живот какой-то укол, и все повторяется. И вот, наконец, слышу:
Не тужтесь!
И сразу слышу отчаянный детский плач! Через минуту мне на грудь кладут ребенка, чумазого — в крови, с закрытыми глазами и сжатыми крошечными кулачками. Прекрасного. И одна из акушерок быстро, как бы мимоходом больно давит мне на сосок, из которого показываются капли молока, и подсовывает к нему ротик ребенка. Он чуть слышно зачмокал. Не могу оторвать глаз от сына.
Остальные медики заняты происходящим у меня в причинном месте. Схватки, ненадолго замедлившиеся, снова начинают разрывать меня изнутри. Мальчика забирают с моей груди, вижу, как его обмывают и пеленают на специальном столике.
Второй ребенок выходит тяжелее, словно не особенно хочет покидать мягкую и теплую ванну-маму. Несколько раз кажется, что от усилий и боли я проваливаюсь в небытие. Меня обкручивают простыней и давят на живот сверху вниз, еще колют, щипают вокруг сосков… Ненадолго накладывают кислородную маску, и все продолжается. На меня кричат, что если я сейчас же не потужусь особенно сильно, сделают кесарево. У меня много раз темнеет в глазах, я плохо помню момент, когда, наконец, закричал второй малыш, и его тоже приложили к моей груди.
Только начала приходить в себя, тянусь слабой рукой потрогать второго мальчика, как слышу голос Эрики:
— Унесите детей.
Хочу встать, но, видимо, от усилия подняться снова отключаюсь. Следующее, что помню — какое-то движение возле меня, женские руки, поднятые к емкости капельницы и сразу же поверх них — руки Лены.
— Я только посмотреть, — отчетливо слышу резкий голос Эрики.
— Не на что больше смотреть, кино закончилось, — это Лена.
Снятся они мне, что ли? Обе уходят, в обнимку. А где дети?!
Игорь
Вижу входящий от контакта Иванова Лена.
— Денисов. Как там?!
— Игорь Евгеньевич, Лебедева родила, двух мальчиков, чувствует себя средне. С новорожденными порядок, они в палате Эрики Карловны с врачом-неонатологом. Вы подъедите?
— Сейчас перезвоню, — завершил вызов; тихо смеюсь.
Хватаю себя за голову, потом шарахаю кулаком по столу. Не могу усидеть на месте, подхожу к шкафу, открываю дверцу с зеркалом. Смотрю на себя: бородатая обезьяна. Ну, что, параноик хренов, можно бриться ехать! Смеюсь в голос. Пусть все услышат, что я стал папой! Два раза! Плескаю в бокал глоток виски, смакую. Звоню Лене.
Снимает, но продолжает настойчиво говорить с кем-то. Прислушиваюсь к фону за ее голосом.
— Что там за шум?
— Лебедева кричит.
— Что с ней?!
— Детей хочет.
— Понятно. Лен, у тебя есть возможность подержать в поле зрения и детей?
— Пока — да.
— Хорошо. Выезжаю.
Что подарить женщине, у которой ты отнимаешь детей? Ничего не могу придумать. Что сможет ее порадовать, отвлечь, заставить забыться хоть ненадолго?.. Даже цветы сейчас кажутся кощунством — их чаще дарят в праздник. Запросто могу представить, как Ольга хлещет ими меня по физиономии. Путешествие? Квартиру? Надо подумать. Хотя Эрика шумит, что за все давно уплачено. Но, например, в договоре Центра планирования семьи суррогатной матери положена доплата за многоплодную беременность. И будь Эри на месте Ольги, запросила бы остров, не меньше.
Приехал. Натягиваю халат и все остальное. Вхожу. Оля одна в палате, полулежит на кровати с высокоподнятым изголовьем, бледная, дрожащая, коричневые синяки под глазами. В вене торчит капельница; мне сказали — много крови потеряла. На ночной рубашке вижу два мокрых пятна в районе сосков. Мать. Отворачивает лицо. То ли плачет, то ли не хочет меня видеть. Даже не знаю, позволит ли прикоснуться к себе сейчас.
— Оля… — молчу в замешательстве. — Обещаю каждый день присылать фотографии твоих сыновей, не позднее 22–00. Если не пришлю — значит, я умер, или валяюсь под забором совершенно пьяный, или инопланетяне высадились и отрубили интернет.
Она не отвечает.
— Каждый вечер, Оля, ты будешь видеть, как они растут, спят, что делали днем. Ну, а когда они станут приходить домой под утро — мы что-нибудь придумаем. Они всегда будут чувствовать, что у них есть ангел-хранитель.
— Лучше б я умерла, — шепчет.
— Нет, ты же всем нужна! А я всегда буду тебе помогать, если хочешь. Пойдешь работать ко мне на завод? Одна из бухгалтеров уходит в декрет.
Зачем я про декрет ляпнул?! Дипломат фигов.
— Уходи.
Как бы опять кричать не начала. Ухожу. Да, тоскливо здесь. Ксюшу бы к ней, это бы точно помогло. Материнский инстинкт переключился бы на дочку.
Вот что получилось… Думал: как мне повезло, когда она ко мне пришла. Судьба. Или исполнение тайных желаний. В договорах все расписал. А дальше как-нибудь сложится. Но получилось особенно тяжело. Одно дело — оформить отказ на бумаге, отсроченный во времени, как бы в теории. И другое — оторвать от матери новорожденных сейчас; тем более, что она их видела, их даже ей к груди приложили! Инструкция, оказывается, есть у акушерок, как Лена выяснила, — первое молоко или, по-научному, молозиво сразу после рождения новорожденным давать. Для иммунитета очень хорошо и против разных аллергий.
Что-то у нас здесь не организованно получилось. Или же приехала Ольга рожать так поздно, что уже было не до поиска этических решений. Жизнь откорректировала. Придется мне начинать с Олей все заново. Не могу ее потерять.
Пока прошу дежурного врача срочно направить к Лебедевой психолога или хотя бы сиделку, опытную в обращении с роженицами с послеродовой депрессией. Обещал.
Лена провожает меня к детям, это рядом, почти напротив, и возвращается к Ольге. В этой палате прихожая отделена от остального блока стеклянной перегородкой. Вижу на высоком столе два маленьких голых тельца. Вот вы какие, сыны. Крохотные, смешные, а такие важные. Сколько всего произошло ради вашего появления на свет! Один заметно крупнее другого. Оба спят, похоже; устали рожаться. Красавцы.
Эрика с женщиной-врачом, наклонясь, рассматривают то одного, то другого. Краники, что ли, изучают? Фоткаю детей и сразу отправляю Ольге. Эрика замечает мое присутствие с телефоном и просит запечатлеть ее для истории. Готово. Зовет за стекло. Вхожу. Слышу ее вопрос врачу:
— А почему большенький родился вторым?
— Этот богатырь, насколько я вижу, более спокойный, чем его брат. А обычно первым в двойне рождается самый темпераментный младенец. Вообще двойняшки после родов растут очень быстро. За первый месяц обычно они догоняют своих сверстников, и ваш меньший по весу младенец, кстати, вполне может догнать большего.
— Я читала, — важно выдает Эрика, — что раньше, до революции, первые дети часто погибали в родах, прокладывая дорогу остальным.
И сразу поворачивается ко мне:
— Дорогой, я еще раз все обдумала и настаиваю: берем только одного ребенка, — заявляет моя жена. — Я выбираю вот этого, который крупнее, с темными волосами; он больше похож на тебя.
Зависаю. Последние месяцы, если заходил разговор, то она говорила о детях, во множественном числе. И забрала из родовой обоих. О том, чтобы взять только одного, после того тяжелого разговора, закончившегося у нее приступом, не было сказано ни слова.
Врач не выдерживает:
— Слушайте, но так же нельзя: то всех забрали, то только одного! О роженице тоже подумайте.
Похоже, Эрика о ней уже подумала, говорит:
— Она только спасибо скажет — кричала, словно ее резали. И отказ был написан только на одного ребенка. Есть желающие требовать с нее отказ на второго? Сейчас я только пальчики пересчитаю, — и начинает изучать кулачки и ступни у темноволосого младенца.
Почему мне хочется разбить здесь все?!
— Еще зубы у него проверь! Эри, ты не на базаре.
Прошу врача:
— Оденьте детей, пожалуйста.
Смотрю в телеграм — видела ли Ольга фотографию сыновей. Да. Ждала. Кредит доверия у меня еще есть.
Отвожу жену к окну:
— Я ни одного своего сына не брошу, ни ради тебя, ни ради твоего папы. Думай в последний раз — готова ли ты к такому?!
— Второго ребенка можно записать на фамилию гражданского мужа Лебедевой — дать ему денег. И отчество его. За них не переживай, они и так все будут счастливы, — кривит губы.
— Я буду видеться со вторым своим сыном и содержать его.
— Но он не будет наследником папиной империи. Это главное. И видеться с ним и с его матерью ты будешь незаметно для меня и для всех. А этого ребенка, — указывает на большенького, — я буду любить, как своего, погибшего в той аварии в машине.
Что, получил? Ответить нечего? Сердце что-то защемило. Строчу сообщение Ольге. И слышу из-за нескольких дверей ее крик радости. Мощный голос у нее, однако, как у оперной дивы!