Глава 23

Ольга

Нас с Ванечкой выписывают. Встречают меня мама, Ксюша с воздушным шариком и водитель, наподобие папы ребенка — Игорь нам на сегодня дал Семена с Лексусом. Мама берет Ваню — меня все еще пошатывает, и в глазах темнеет от резких движений. «Плыву» к машине, сажусь на заднее сиденье, а там — все в цветах! И розы, и хризантемы, и ирисы…

Ксюша ко мне под бочок запрыгивает, потом усаживается мама с Ваней.

— Видишь, бабуля, это я была права, а не ты — мама за братиком в роддом ездила, — смеется дочка. — Это такая командировка. Когда большой живот — значит, там ребеночек сидит.

Моя мама выглядит несколько пришибленной — она до последнего считала, что Денисовы заберут обоих детей. Косится на Семена, вижу, что ее распирает от эмоций, но пока молчит.

Заходим в квартиру, водитель вносит цветы и два больших пакета с продуктами и уходит. Я сажусь кормить Ваню, Ксюша отправляется в туалет, и тут маму прорывает:

— Как такое возможно, разделить двойняшек?! Не дать ребенку свою фамилию? Даже не знаю, будем ли мы говорить ли Ване, что у него есть брат?!

— Пока он сам не спрашивает, давай не будем об этом.

— Значит, тот сын будет Денисов, а этот кто? Знаешь, после такого поступка Игорь сильно упал в моих глазах.

— Мне звонил Саша, предложил оформить ребенка на него. Видимо, с ним связались и заинтересовали. Но я этого не хочу, мама. Маленькая ложь может быстро превратиться в большую проблему. Я думаю, он будет Лебедев, как мы с тобой. Это очень красивая фамилия. И никого нам больше не нужно.

— А отчество? Ты что же, оставишь в свидетельстве о рождении мальчика прочерк? Как бы отец не установлен?!

— Мама, сейчас не советское время, на матерей-одиночек пальцами не показывают. Ксюша замечательно обходится без отца.

— Это пока.

— Ну, давай он будет Иван Иванович, как папа.

Молчит. Представляю, как Игорю сейчас икается.

— Это же банальный уход от алиментов, почему ты на такое соглашаешься? Представляешь, сколько он должен официально платить тебе, воспитывающей его сына, со своей огромной зарплаты, если установить отцовство? Ты слишком мягко ведешь себя с мужчинами.

И это мама не знает, что суррогатного материнства не было, что Ваня — мой сын; а если бы знала? Наберусь ли я когда-нибудь храбрости сказать ей об этом? Понимаю, что она подбирает слова, чтобы донести до меня, как сделать лучше.

— Не забывай, мам, Игорь будет нам помогать.

— Обещать не значит жениться, ты это хорошо знаешь. То, что обещает мужчина, надо разделить на семьдесят четыре раза, и то считать, что повезло.

— Почему именно на столько? — интересуюсь.

— Жизненный опыт, — вздыхает мама. — Покатал тебя на красивой машине, сунул цветы и пару сумок с едой и все? Если ты не хочешь, я сама с ним поговорю. Пойми: сказанное не значит написанное.

— Знаешь, мама, у меня столько было всего написанного за последний год, а вышло совсем по-другому. Это ребенок моего любимого мужчины. Понимаешь, мне было бы очень одиноко без Вани. Я сама хочу, чтобы он был со мной. Я его люблю. Очень обрадовалась, когда мне его вернули.

— Вот именно «вернули». А если тот, второй ребенок, не дай Бог, заболеет, или будет не очень умный или шустрый, его обменяют?!

— Значит, такое мое счастье. А сейчас мне надо ехать кормить Марика Денисова.

— Ты же только из роддома! Тебе надо отдохнуть.

— Мамочка, но он же маленький, ему тоже нужно грудное молоко! Присмотри, пожалуйста, пока за Ваней. И не надо с Игорем говорить, мама. Я не разрешаю!

Наскоро перекусываю и спускаюсь. Семен ждет меня у подъезда. Сажусь в машину. В салоне все еще нежно пахнет цветами. Улыбаюсь.

— Куда тебя везти? — спрашивает водитель.

— К Денисовым.

— Хм, — поворачивается. — Я, конечно, до поворота подвезу, но дальше — сама. Внутрь тебя пускать не велено. Эрика Карловна с сегодняшнего дня запретила строго-настрого. Так что извини, Оль.

— Ну, хоть до поворота подвези.

— Телефон с собой? А на обратную дорогу деньги у тебя есть?

— Да.

Едем молча. По дороге засыпаю. Как будто совсем скоро будит меня Семен:

— Приехали. Отсюда метров пятьсот. Может, тебя назад отвезти?

— Нет, — вылезаю.

Мотаю головой, чтобы быстрее прийти в себя. Поднимаю воротник стеганого пальто и глубже нахлобучиваю шапку. Хорошо, дождя нет.

Семен с минуту смотрит на меня, потом у него звонит телефон, он отвечает «Сейчас буду» и уезжает. Иду следом за машиной. Пятьсот метров — это близко. Когда устаю, останавливаюсь и пережидаю. Вот уже вижу ворота.

Набираю Денисова. Недоступен. Удивляюсь. Впервые за десять месяцев он не на связи. Звоню снова, пишу ему в телеграм и на вотсап — и не вижу, чтобы прочитал, даже не доставлено мое сообщение. Почему я не взяла номер телефона у Лены? Контактов Федора, Карла Фридриховича или кого-то еще из дома у меня нет. Кроме Эрики.

Звоню ей. Она сбросила. Звоню еще. «Номер недоступен». Что происходит?! Подхожу к воротам и слышу, как плачет мой сын. Чувствую: у меня сразу же прибывает молоко.

​

Игорь

Вчера

Поздно вечером получаю на адрес рабочей электронной почты официальное письмо из министерства. А потом мне звонят по очереди из местной администрации, из министерства и даже от Губернатора. Не спится им. Видимо, заинтересовал поданный на регистрацию документ о слиянии компаний. Или информацию слил кто.

Просят согласовать участие министра или зампреда Правительства в закладке первого камня. Ну, до этого еще несколько месяцев.

Тогда предлагают нашему проектировщику помощь центра содействия строительству с еженедельным отчетом мне — какой этап, какие проблемы, что сделано. Почему бы и нет.

И приглашают меня завтра, то есть уже сегодня, потому что полночь уже была, к часу дня на инвестиционный час Губернатора, рассказать о нашем замечательном проекте. Пропуск заказан; просили не забыть паспорт. Быстрые какие! Ладно. Посмотрим, что полезного из этого можно вынести. В перспективе ведь сеть электрозаправок надо будет развивать.

Делюсь с Карлом:

— Ты должен ехать на встречу, как главный организатор и финансист.

Качает головой:

— Я только помог, по старым связям, дальше действовать будешь ты. Губернатор молодой, вы быстрее договоритесь.

Расходимся спать под отчаянный плач Марика. Не думается и не желается, пока сын плачет.

Сегодня

Утром на работе узнаю через Лену, что Ольгу выписывают. Направляю роженице вчерашнюю фотку Марка, спящего в коробке, и командирую Семена, продиктовав примерный список покупок.

К Губернатору еду заранее. «Час» продлится несколько часов. Перед встречей требуют выключить телефон.

​

Выхожу из КПП Дома правительства удовлетворенный. «Проект века» — пафосно, конечно, звучит. Но прикрепили постоянного куратора для содействия. И пообещали областные деньги для сети электрозаправок, уже в следующем году. Сделают — портрет Губернатора на каждой заправке повешу, точно.

Иду к машине, включаю телефон. Грузится. А потом вибрирует кучей пропущенных сообщений. От Ольги, от Феди, от Лены, от Эрики, от Карла… Они все там взбесились, что ли?! Последним пришел аудиофайл от Ивановой, включаю:

— Мы вставали на очередь на грудное молоко, для Денисова Марка, — это голос Лены.

Дальше, как понимаю, ответ роддома:

— Разве кормящая мама с вами еще не связалась? Это Лебедева Ольга, ее сегодня выписали, дали адрес и справку для вас. Мы не скрываем имена малышей, для которых роженицы сцеживают свое молоко и молозиво. Могу дать ее телефон и адрес. А, вот мне подсказывают, что ее координаты уже есть у отца вашего новорожденного. На сегодня, извините, больше свободного молока не ожидаем.

Хочется выразиться матом. Звоню Лене:

— Денисов. Что там у вас?

— Ольга в полиции.

— Где?! Ее же всего часа три назад выписали из роддома.

— Да, она отвезла ребенка домой — и сразу сюда. А сейчас она в восемнадцатом отделении. С ней Федор. Я с Марком.

— Еду туда. Что произошло?! — выруливаю со стоянки.

— Эрика Карловна наряд вызвала. Ольга ломилась в ворота, хотела Марика накормить. А Эрика запрещала.

— Прямо ломилась?

— Ну, почти. Стучала и кричала: «Это не мой ребенок, у меня нет на него прав. Дайте мне только накормить его». Прямо сползала по воротам от слабости, я видела в камеру, а потом вставала и опять кричала. И справку из роддома показывала, что ее направили. Это было невыносимо…

Мне кажется, или стальная Лена плачет?

— А потом?

— Федя хотел ее впустить, так Эрика, Карловна уволила его и вызвала полицию. А те разбираться не стали, посадили Ольгу в «козлика», и поехали. Лексус тогда за продуктами объехал, так Федор у соседа машину взял, угнал то есть, без ключа и следом в участок поехал. Сейчас Семен соседа уговаривает, чтобы заявление не подавал.

Хорошенькие дела.

— И вот только что Федор отписался: к тебе в дом собирается мобильная бригада комиссии по делам несовершеннолетних. Выяснять, почему ребенок так долго кричит. Может, не сегодня, но скоро начнут соседей обзванивать.

Хреново. А мы Марка даже еще и не зарегистрировали — все некогда. Попробуй объясни твердолобым чиновницам, кто из нас кем Марку приходится. Вот только не хватало для полного счастья, чтобы долгожданного сына в детский дом забрали, даже если на время… Но что бы ни происходило, сначала надо вытащить Ольгу.

Подъезжаю к отделению. Главное — полное спокойствие, а то и меня повяжут. Вхожу, осматриваюсь. И вижу Ольгу сквозь окно дежурного, за решеткой. А здесь в углу — Федю. Увидели меня и встают, оба.

— Оля, здесь жарко. Расстегнись, пожалуйста, — говорю громко.

Слушается сразу. Как же с ней приятно общаться! Смотрю — так и есть: на светлом халате отчетливо видны мокрые полосы ниже сосков. Ох.

— Командир, — обращаюсь к дежурному и достаю свой паспорт. — Эта задержанная — кормилица моего сына. Видишь вон те следы у нее на одежде — это грудное молоко, это точнее паспорта, если вдруг у нее его с собой сейчас нет. Она пришла покормить моего ребенка, потому, что у жены молока нет, но забыла ключ и стала стучаться. А моя жена со сна, после ночной смены, не разобралась, испугалась и вызвала наряд, вас то есть. Ходят у нас там иногда хулиганы, в ворота молотят. Вон и свидетель есть, — киваю на Федю. Где расписаться, чтобы мы ушли?

Выходит ко мне какой-то майор, начинает беседу проводить.

— Погоди, — говорю, — у меня там ребенок голодный плачет. Ему шесть дней. У тебя дети есть? А сердце? Ты мужик или кто? Давай мы с тобой потом поговорим. Или мне что, в комиссию по делам несовершеннолетних о действиях полиции написать?!

С ночной сменой я, конечно, загнул. Но ничего, прокатило; минут через десять уже везу Олю к себе в логово. Федя на Фольксвагене соседа едет сзади; вроде ничего у него не сломал. Темнеет.

Входим в дом и слышу из кухни на фоне плача сына:

— Кто ей сообщил, что Марку нужно молоко? Кто из вас ей позвонил?!

Такая злоба в голосе. И эту женщину я называю своей женой…

Провожаю Ольгу в ванную — ей нужно помыться перед кормлением. Захожу на кухню. Здесь все, кроме няни и Лены. Даже Карл. Стоят и молчат. Запугала она их всех, что ли? Они на нее, как кролики на удава смотрят; много же я пропустил. Эрика сидит за столом, перед ней набор роллов на деревянной тарелке и палочки. Подхожу и наклоняюсь к ней. Очень хочется вдавить ее изящно накрашенную физиономию в тарелку, грубо.

— Ребенок голодный. Уже третий день! Ты можешь столько не есть? Няня говорит, не усваиваются у него смеси и обычное молоко. Он умрет, если ничего кардинально не изменить. Понимаешь, маленький ребенок, умрет от голода! Не на войне, не в концлагере, а здесь, сейчас, когда ты сама ешь роллы или что ты там ешь!

Моргает. И отвечает:

— Ну, можно попробовать и ему дать, немного. Или икры.

Зависаю. Ну, какая из нее мать?!

— Федора не ты принимала на работу и не тебе его увольнять. Иди работай, Федь. А Ольга сейчас будет кормить, спасать нашего сына.

Оля выходит из ванны в моем банном халате, полы держит. Марик продолжает плакать. Знаю, что матери надо поесть, чтобы было молоко. Но не роллы. Хватаю из холодильника, что попадается в руку: творожные сырки. Беру бананы и бутылку минералки, и мы идем с ней наверх, потом за ширму. Заплаканная няня отдает Ольге ребенка и уходит.

Слышу:

— Ну, здравствуй, Марик.

И сейчас же причмокивание на фоне нереальной волшебной тишины. Лена тоже уходит вниз размяться. Когда я рядом, получается, всем можно расслабиться. Сажусь перед Ольгой, не спуская глаз с ее восхитительной, невероятной женственной груди. И кормлю ее саму принесенной едой, чтобы не отрывалась, пока держит на руках нашего сына и придерживает сосок.

Она аккуратно откусывает и берет губами кусочек банана или сырка, иногда улыбается мне. Гляжу на нее, и чувствую, как в штанах стало очень-очень тесно. Казалось бы, совершенно невинные занятия — кормление младенца и его матери, а сколько в этом красоты и даже эротики! Как же я люблю эту женщину-мадонну!

Сын временами засыпает с соском во рту. Но при попытке его отсоединить, снова принимается жадно сосать, хитрюга. И так несколько раз. Какой ты стойкий, пацан! Настоящий боец, молодчина. Отстаивай всегда то, что действительно хочешь. Наконец Оля говорит:

— Там Ваня голодный.

И я звоню Семену. А потом Лене, чтобы вывела Лебедеву, минуя Эрику. Хотя уехал бы сейчас сам с Олей и Марком, куда глаза глядят. Плюнул бы на все и уехал. Вот на все. Ничто не стоит этой красивой женщины, наших детей и тихих спокойных вечеров. Но пока до меня отчетливо доходит эта гениальная в своей простоте мысль, Оли, оказывается, уже здесь нет.

Марик спит, чуть слышно посапывая носом и как будто даже улыбаясь. Фоткаю такое редкое приятное событие и осторожно укладываюсь рядом. Сегодня буду дрыхнуть здесь, пусть няня спит с Эрикой. Может, нам с сыном приснятся одинаковые сны?

​

Утром меня посещает жена, начиная общение так:

— Ты переменился.

— Ты тоже, — отвечаю, и это чистая правда.

— Завтра или послезавтра из Германии детские смеси придут.

— До них еще дожить надо, если, конечно, они подойдут.

— Не будет она здесь кормить, пусть доится у себя, а водитель привозит в бутылочках.

Это, конечно, тоже вариант. Не такой приятный, как…

Смотрю на Эрику и вижу завод. Прессы, кузнечный молот, камеру покрасочную. Если я от нее уйду, ничего этого у меня не будет. Они вдвоем с Карлом выдавят меня из компании. И не известно, что будет с самим заводом, управляемым только древним стариком и истеричкой с проблемами. Конечно, можно начать что-нибудь новое, с нуля. Но ЭТО — дело моей жизни. Как там значится в основных задачах мужчины: построй дом, воспитай сына и… Производство — это мое дерево.

— Ладно, — говорю. — Пусть будут бутылочки.