Глава 9

Читаю, помогаю, обедаю — и все время думаю о словах Эрики. Не только о сегодняшних, еще и о сказанных раньше. Что же получается?

Я помогаю чете Денисовых стать родителями — это хорошо. Но они покупают на время мою утробу — значит, я продажная, а это плохо. Однако они платят деньги, за которые врачи вылечат Ксюшу — и это точно хорошо. А потом получается, что надо будет отдать им гораздо большее — и это очень плохо.

Плюс я пытаюсь представить себе наши отношения как две ночи любви. Теперь взвешиваю все «за» и «против»: итогом хорошего от этой многоходовой комбинации вроде бы больше.

Но вот еще что. Я отчетливо вспоминаю, как Эрика говорила, что эти самые четыре миллиона мне дадут в долг. А я получила их как компенсацию, то есть без возврата. И даже больше, чем четыре.

Выходит, с ней не так уж и считаются, хотя она и дочь хозяина заводов и пароходов, пусть и отошедшего от дел, но живущего здесь же, и вполне себе в здравом уме. Хочется думать, что Игорь переубеждает ее.

Или сам за ее спиной делает вроде бы то, что она хочет, но с дополнительным бонусом для меня. Так хочется верить, что Денисов расположен и ко мне. Что у нас был не просто одобренный его женой секс. Конечно, я вижу Игоря сквозь розовые очки, но, может… Когда он смотрит на меня, так и кажется, что потоком струится в мою сторону нежность.

Мне приятнее считать себя любовницей, даже на пару ночей, так иногда бывает, чем проституткой. Иначе страшно, — сука и есть. И при любом раскладе Эрике трудней, чем мне. Другая на ее месте истерила бы по полной. Путается тут у нее под ногами какая-то альтернатива. И еще иногда и хамит. Как только женщины рядом в гаремах живут?

Перед обедом поджидаю ее в холле. Спускается по лестнице величественно, как снежная королева. На ней, должно быть, великолепно смотрятся меха, надеюсь зимой увидеть. Подхожу к ней и говорю сокрушенно:

— Прошу прощения за несдержанность.

Смотрит, протягивает руку. Я подаю свою, для опоры.

— Ладно, мир. У всех нервы.

Она не злопамятна, мне повезло.

​

Игорь

— Да, понял, Федь, что они немного поцапались. Спасибо за инфу. Но ты мне зубы не заговаривай — где результаты по основной теме?

Бормочет в ответ что-то нечленораздельное, слышу в трубке — листочками шуршит.

— Где она берет препараты? Администраторы всех ее салонов прикормлены, если бы что было — я узнал бы через пять секунд. Больше она почти нигде не бывает. Ей их через забор, что ли, перекидывают?

— Это невозможно, — теперь Федя явно оскорблен в лучших чувствах. — Периметр весь просматривается, камеры даже на пауков реагируют. Я присылал тебе запись, как она шепталась с продавцом в бутике.

— Твою запись Вася усилил, нет там ничего — только пожелания размеров в нужных местах и прочие дамские штучки. Кстати, он раздобыл запись камеры магазина, на которой Лебедева передает тебе в целлофане какие-то колеса.

— Колеса?!

— Ну, да, три белых плоских цилиндрика размера средней таблетки. Может, Лебедева поставщик и есть? А ты посредник? И вы с ней заранее обо всем сговорились, а разыграли, что незнакомы. Может, мне уже стоит бояться? Я еще помню, как попросил тебя всего лишь вежливо переговорить с Рафиком, а ты натравил на него ФАС. Может, мне уже пора ждать, что в дом тяжелые наркотики подбросят и заявится ФСБ?!

— Нет, Игорь, честное слово! Это были простые пуговицы от белой рубашки.

— Да знаю я уже, рассмотрели твои пуговицы. Но осадочек остался, понятно? Работай, Федя, чтоб результат был по главной теме. А из гостевого домика все камеры и микрофоны убери. Пока Лебедева в доме занята, успеешь демонтировать. К вечеру доложи. Повторяю: близко к ней не подходишь.

​

Ольга

Вечером приезжает Игорь, когда я еще не ушла к себе. Заходит, а в руках не просто букет — охапка золотисто-желтых роз. Я даже глаза прикрываю, чтобы всей душой не желать это великолепие в его руках, и, по стеночке направляюсь к выходу.

— Погоди, Оль, — останавливает меня Денисов.

Смотрю — Эрика глаза распахнула и поникла, глядя на то, как ее муж делит букет на две равные части.

— На счет три — налетай! — шутит он и протягивает каждой из нас цветы.

Держу обеими руками, настолько их много, а нос и лицо сразу же погружаю в ароматные шелковые лепестки. Блаженство. Как давно мне не дарили цветы! Эрика вроде бы тоже довольная сидит. Воркуют вдвоем. Он пиджак снял. Шесть дней подряд допоздна на нервной работе, а выглядит как конь. Оставшуюся без пары розу торжественно вручают Фатиме в обмен на ужин. А мне пора к дедушке в его берлогу.

Поздно вечером беру свою охапку вместе с вазой, собираясь в домик. Вдруг звонок на мой сотовый. Незнакомый номер. Снимаю, голос Эрики:

— Ответь — когда?!

Ее ЭТО тоже волнует больше всего. Второй и последний раз.

Я зависаю ненадолго, вдыхая аромат желтых роз. Потом отвечаю:

— Завтра. Вечером. А утром я хочу побывать в ближайшей церкви. Грехи замолить. В счастливом детстве мама водила меня на службу почти каждое воскресенье.

Теперь зависает Эрика. Потом отвечает:

— Хорошо, утром созвонимся. Часов в восемь.

​

Утром выясняется, что ко мне присоединятся почти все.

Сажусь во внедорожник на заднее сиденье к Эрике. Игорь свободно разместился впереди на пассажирском кресле, Федор за рулем. Все бодрые, как будто каждое воскресенье с самого утра на ногах. Что это: так сильно прониклись моей идеей? Думаю, нет; просто приближается важный для каждого из нас второй раз.

Эрика, как всегда, основательно подготовилась к выходу на люди — на ней строгое темное платье ниже колен, полупрозрачный белый шарф на плечах, черные ажурные перчатки. Волосы подобраны в высокой пышной прическе; аромат духов едва уловим. Честно говоря, темный цвет заметно прибавляет ей возраст, подчеркивая трагические круги вокруг глаз.

Игорь в джемпере и свободных брюках, вальяжный и беспечный на вид. Федор с непроницаемым лицом, как в маске, и в одном из своих строгих костюмов. Мне кажется, что кроме как в костюме и с обнаженным торсом, больше ни в каком виде он передо мной еще не появлялся.

— Папа заявил, что он лютеранин, — опережая мой вопрос, сказала хозяйка.

Подъезжаем к незнакомому мне храму на окраине. Надеваю платок — так принято. Заходим внутрь почти как две пары. Эрика висит на Игоре, как обычно. Федор явно держит дистанцию со мной, но далеко не отходит. В церкви он, правда, смотрится диковато в своей стойке готового на все Терминатора. Наверняка у него и пистолет с собой — вон как локти разведены. А вот я в скромном платочке здесь белой вороной не выгляжу.

Мы слегка опоздали к началу. Замечательно поет мужской хор. Храм довольно большой, народу много, священников несколько. Пока один ведет службу, двое исповедуют.

Выбираю священника постарше, с добрыми глазами, к которому очередь подлиннее. У меня не совсем исповедь. Я просто гружу батюшку своими обстоятельствами — мне, по большому счету, посоветоваться особо не с кем или нельзя. На душе тяжело. А здесь можно доверить тайное. Говорю:

— Родила дочку без венчания, рассталась с ее отцом. Теперь люблю другого, чужого мужа, чтобы родить ему ребенка и уйти.

Стараюсь быть честной. Спрашивает — поясняю. Думаю, ругать будет. Переживаю и содрогаюсь заранее. Наконец, он говорит:

— Ты детей любишь?

— Да.

— А мужа?

Я беспокоюсь, что священник меня недопонял или все пропустил мимо ушей — нет у меня мужа сейчас, и по церковным правилам никогда не было.

— Дети — это хорошо. Кто тебя и твоих детей любит, того и ты люби. Никого не обижай, не завидуй, а только молись. Проси — и обрящешь. Все в Его воле.

И руку мне на голову кладет, как маленькой.

Что он такое сказал?! Отхожу от батюшки в слезах, стою в углу, пытаюсь повторять «Отче наш», чтобы успокоиться. Покупаю и ставлю свечи всем близким на здоровье, куда мне подсказывают. Простите меня все, — повторяю, как в последний день жизни.

Уф, отпускает. Выхожу из церкви умиротворенная. Как будто спросила Того, Кто Знает Все, можно ли мне любить, и Он ответил: да.

Эрика с Игорем уже ждут во дворе. Федор выходит замыкающим.

Садимся в машину. Смотрю — а Эри плакала. Пудрилась потом, наверное, но все равно заметно. Может, она тоже подходила за советом. Осторожно нащупываю и пожимаю ее тоненькие ледяные пальцы. Не отнимает руку. Беру вторую и грею в своих. Вижу цепкий взгляд Федора в зеркале заднего вида.

​

За день опять многократно бегаю в кухню, к своему домику и обратно. И фитнеса не надо. Денисовы к обеду не спускаются.

Чуть вечереет. Кормлю Карла Фридриховича легким ужином и ухожу к себе готовиться. Звоню родным, убеждаюсь, что с ними все в порядке. Подругам рассказываю, что мои финансы поправились, и за меня не надо больше волноваться.

Закрываю жалюзи, включаю свет, накрываю на стол. Вдруг замечаю, что в домике нет камер, просто нет, как будто никогда и не было. Темнеет. Волнуюсь, сердце колотится. Сижу, жду.

Игорь

Собираюсь к ней. Надо занять чем-то руки. Чтобы не сразу начать ее лапать. Что взять — вино? Она не пьет, по крайней мере сейчас. Цветы — уже вчера дарил. Что там дальше по джентельменскому списку? Духи? Украшения? Нет, слишком будет заметно потом. Остаются конфеты.

Фатима уже ушла, помощи ждать неоткуда. Раскрываю все дверцы шкафов на кухне и в столовой и нахожу большую коробку конфет. Начатую. Идиот! Мог бы подумать раньше. Но это лучше, чем ничего. Заклеиваю коробку скотчем, чтобы хоть остальные конфеты не вывалились.

Это в одну руку. А во вторую? Наматываю круги по спящему дому. Выискиваю, что ей подарить, если не могу подарить ей себя. А ведь я сам похож на эту коробку — большую, квадратную и надкусанную.

Нет, лучше вцеплюсь в конфеты обеими руками, чем буду искать что-то еще, заставляя Олюшку ждать. Свет зажгла! Включаю режим полета и несусь к ней, как мальчик.

И, как мальчик, стою под ее дверью, не решаясь войти. Кому сказать — подумают, что у меня крыша съехала.

Вдох-выдох. Ладно, стучу.