Глава 10
Из домика раздается ее чуть слышное «Открыто». Вхожу. Здесь джаз, ароматы. Она резко оборачивается ко мне, держа перед собой поднос с маленькими пирожками и вдруг спотыкается. Подскакиваю и хватаю ее. И пирожки, и конфеты разлетаются по комнате. А мы с Олей мягко падаем на белый пушистый ковер.
Гримасы боли на ее лице не вижу. Вдыхаю дурманящий аромат ее тела и духов и впиваюсь в сочные губы. Все, прелюдия, по большому счету, закончена.
Не отрываясь от губ и закрыв глаза, наощупь расстегиваю пуговицы платья. Шарю — а под ним — совсем ничего! Я должен это увидеть. Платье как халат, распахнуто и надето теперь только на руки. Приподнимаюсь и не могу оторвать глаз от ее тела. И соски уже торчат, приглашая. Ай да скромница!
В ложбинке между двух холмов легкая испарина, трогаю ее языком. Стаскиваю с себя футболку и берусь, расставив пальцы, за ее тяжелую, полную грудь.
— Помоги мне, — шепчу, указывая на брюки, — как в прошлый раз.
Она хитро улыбается, сбрасывает туфлю на высоком каблуке (вот почему споткнулась — обычно низкие каблуки носит). Потом по-лягушачьи сгибает ногу и поглаживает меня ней сзади до самых ягодиц. Захватывает пояс пальцами ног и медленно тащит брюки вниз. Специально медленно, конечно, и зигзагами вправо-влево, шутница.
Стону от нетерпения, готов стучать ладонью по полу, как побежденный. Быстро спускаю трусы, опираясь на одну руку. Чуть не заваливаюсь на Олюшку, высвобождая из одежды ноги. Целую ее мягкие губы, шею, грудь. Осторожно расстегиваю заколку, боясь сделать больно, и зарываюсь лицом в распущенные волосы.
Обнимаю, стискиваю, как дикарь. Непроизвольно стону от острого удовольствия. Ее бедра сильные, манящие. Чувствую, что она не противится, а, наоборот, выгибается, вся подставляясь мне. Чуть ли не навесу держу ее. И вхожу. Как ТАМ горячо! Она вытаращивает глаза и задерживает дыхание, привыкая. Стараюсь быть нежным.
— Я люблю тебя, люблю, люблю! — шепчет мне в такт.
Изгибаюсь и целую взасос. Молчи, молчи; я знаю. Почему мы не встретились раньше, родная?
Хочу перевернуть ее, чтобы лихо шлепать по упругим ягодицам, но не могу оторвать глаз от груди. Фотку, что ли сделать? Или зеркало как-то приспособить? Придумал: кладу ее ноги себе на плечи и продолжаю, шлепая, целуя ее стройные икры и косясь на колышащуюся роскошную грудь.
— Аах!
Дышит распахнутым ртом, моргает. Натягиваю ее на себя, как варежку. А я-то думал, о чем с ней поначалу разговаривать! Даже "Привет!" не успел сказать.
Все, соком изошла, ступни вытянула, глаза с поволокой прикрыла. Как же приятно кончать одновременно с дорогой и любимой женщиной!
Лежим в обнимку. Положил руку себе под голову, Олина голова — на моей груди. Ну и что, что мы на полу, — здесь стерильно, как на столе, а еще и прохладно. Трогает меня губами — то ли шепчет что, то ли целует.
Рядом лежат пирожки и конфеты. Нескольким экземплярам не повезло, правда. А остальные вполне презентабельно выглядят. Обдуваю и раскусываю один, самый румяный. М-м-м, с мясом. Вкусно.
— А земляничный компот есть?
— Конечно, — она с готовностью приподнимается, но потом ложится опять и виновато говорит: — Мне сейчас полежать надо, чтобы точно… все получилось. Возьми, пожалуйста, сам — на столе в кувшине под салфеткой.
Встаю, беру ее на руки, качаю, как младенца и перекладываю на кровать. Улыбается.
Пью. Ложусь под ее бок, осторожно обнимаю, прижимаюсь лицом к груди, слушаю сердце. Блаженствую. Она молчит. Удивительная женщина!
— Я тебе тут как-то изливал душу. Теперь твоя очередь, — предлагаю. — Где ты со своим бывшим познакомилась?
— Это совсем просто: мы учились в одном классе, там и замутили. Потом ВУЗы в разных городах, — родители постарались.
— И что, не ухаживал никто?
— Ну, почему, — фыркает и хищно скалит белые зубки; похоже, ей есть что вспомнить, — ухаживали. Но рука у меня тяжелая, чуть что не так…
Да уж, помню Федю с отпечатком пятерни во всю щеку.
— Я любила одного, больше мне никто не был нужен.
Так и хочется спросить: а теперь?.. Чтобы услышать в свой адрес «люблю» еще раз. Но не буду резать по живому.
— Это у тебя, конечно, много женщин, — подкалывает, — как магнитом притягиваешь, мачо.
— Да, у меня их много, — куражусь. — Кладовщицы, бухгалтерши, два технолога еще. Да, уборщиц забыл! Если тетя Маша узнает, шваброй мне все ребра пересчитает.
— Как ты мог забыть тетю Машу! — смеется.
Мы дурачимся еще немного, потом она продолжает:
— После диплома встретились — и сразу Ксюша.
— А почему не расписались?
— У него принципы. Считает, что запись в официальных бумагах убивает чувства.
— А может, он просто мудак?
— Не знаю. У каждого свои тараканы в голове.
Оправдывает его! Блаженная она, что ли? Недалекая? Нет. Она недвижимость продавала, лечение в Европе организовала, документы подписывала, хотя явно в этом не профи. И ведь ни одна сволочь не посмела обмануть мать, спасающую своего ребенка! А, нет, один men все же собрался обмануть, но Федя его ФАСом упредил.
Она же когда ко мне пришла — ни кровинки в лице. Похоже, не ела давно и не отдыхала толком. А ведь не жаловалась и ни о чем не просила. Настоящая русская женщина. Наивная чистая девочка. Самоотверженная. Мадонна. Вот как у такой отнять дитя?!
Ольга
С милым рай и на полу. С нежностью смотрю на пушистый ковер, на котором мы только что кувыркались. А ведь начали, похоже, прямо в полете, разбрасывая еду.
Уткнулся в меня и лежит, ресницы дрожат — не спит. Глажу его остриженный затылок — пальцы наслаждаются. Оказывается, это так приятно — касаться кромки волос. Запускаю руку во взъерошенные вихры на макушке — тоже нравится. Едва дотрагиваясь, целую его упругое, чуть оттопыренное ухо и твердую щетину наметившейся бородки; и колется, и щекотно. Мне все в Игоре нравится. В нем сейчас соединены все мужчины мира. Они все — он.
Провожу рукой по его широкой шее, трогаю ямочку между шеей и грудью. Кладу ладонь на могучее плечо и очерчиваю пальцами контуры мышц. Кожа гладкая; как здорово, что на нем нет рисунков. Он так хорош сам по себе, без украшательств. Заворочался.
— О чем ты думаешь? — спрашиваю.
Я говорила ему сегодня, что люблю его, а он промолчал в ответ. Хоть бы уж соврал. Ну, ни дура ли я?! Не заслужила доверие. Но все равно я — женщина — хочу принадлежать ему — мужчине.
Улыбается, не раскрывая глаз. Все шире и шире. Смеется.
— Что не так?
— О чем можно думать, уткнувшись в женскую грудь?! Конечно, о том, как бы еще разок трахнуть эту офигительную телочку.
Он рывком прижимает меня к себе.
— А тебе не надо перед этим перекусить, хотя бы, а, дорогой? Мне кажется, или ты сегодня не обедал?
— Ну да, ну да.
Поднимается затем, чтобы сразу сесть на пол. Сползаю с кровати тоже.
— Мы на нашей поляне собираем то, что выросло, — смеется.
Обдувает пирожок и засовывает в рот целиком. Не брезгливый. Как обаятельно он щурится, когда ему вкусно. Обтираю полотенцем и собираю на блюдо то, что выглядит нетронутым.
— Вообще-то на столе еще есть еда.
Ставлю в микроволновку паэлью, снимаю крышку с фруктово-орехового салата в хрустальной посудине на столе. Переживаю, что хорошей рыбы не нашлось, хотела пожарить в кляре.
Усаживается. Подаю горячее. Шустро орудует вилкой. Проголодался.
— Ты сама-то тоже поешь.
Накладываю и себе и сажусь, не отрывая глаз от него.
Следующее, что помню — мы руками кормим друг друга креветками и тем, что еще есть самого вкусного в паэлье. А потом — он снова во мне. В последний раз.
Вот это я влюбилась, так влюбилась. Прижимаю свое сердце к его горячему сердцу, обнимаю руками и ногами изо всех сил (он сверху). Соединяюсь с ним в одно целое, двигаюсь вместе с ним. Я вся пылаю. Не отпущу его. Не смогу. И тут же понимаю: если он сейчас кончит, то это — все. Он просто встанет и уйдет.
— Подожди! — прошу и отстраняюсь.
Льнет ко мне:
— Что?
Я еще не готова, чтобы он уходил.
— Давай теперь я!
Он с готовностью укладывается на спину и тянет ко мне руки. Его большие ладони как раз соответствуют размеру моих грудей. Мнет, массирует, сжимает, ощупывает, гладит… Как же это приятно! Хочу, чтоб это продолжалось бесконечно!
Осторожно усаживаюсь сверху и впускаю его в себя. Играю бедрами, точно неспешно еду на лошади. А почему неспешно, когда хочется… Мчись стрелой, мой верный конь! Выгибаюсь назад и перехожу на галоп. Он подо мной дрожит весь и временами стонет от удовольствия. Надеюсь. Глаза сверкают, лицо шальное.
Но нет, так опять все произойдет слишком скоро. Притормаживаю, осторожно ложусь на него, не отпуская член и скольжу вверх-вниз, целуя шею. А он ласкает мне спину; как восхитительно он это делает! Каждая клеточка моей кожи благодарна ему.
Смотрю в его лицо близко-близко. Чтобы крепче врезалось в память. Пусть у его ребенка будут такие же густые брови вразлет, такие же сине-стальные глаза, такой же гордый профиль и высокие скулы. Закусывает губу, словно хочет что-то сказать, но останавливает себя. Неужели уже пора?!
Я сейчас разревусь. Отворачиваюсь от него и снова меняю вводные:
— Давай по-другому.
Сажусь на него задом наперед, еле-еле налезаю, обхватываю и сжимаю мошонку. Он подо мной уже не стонет, а порыкивает от каждого моего движения.
— Тебе хорошо? — прерывающимся голосом спрашивая я, не поворачиваясь и смахивая слезы.
— Да-а!
Но вскоре осторожно садится и обнимает сзади. Чувствую его в себе под невероятным углом и потихоньку слезаю. Незаметно утираю лицо. Поворачиваюсь. Целуемся. ТАК меня никто еще не целовал, никогда. Улетаю.
Замечаю, что лежу, а он вдруг встает. Разве уже все?!
Зачем-то снимает посуду со стола, кидает на него покрывало, гасит свет и раскрывает жалюзи в окне с видом на лес. Темно. Подхожу к нему, прижимаюсь. Скоро глаза привыкают, и передо мной открывается завораживающий вид на сосны, освещенные луной. Я тоже чувствую воодушевление. Что бы я себе не думала, как бы не вздыхала, но сегодняшний прекрасный вечер нельзя завершить абы как.
Игорь молчит; за него говорят его руки. Поднимает меня как пушинку и усаживает на край стола. Поддерживает под спину и помогает мне лечь; гладит, разводя мои колени и приподнимая бедра. Держит за талию и входит в меня. Чувствую себя как бы пронзенной очередью из очень крупнокалиберного пулемета, очень опытным стрелком, скорее снайпером. Восхитительной очередью.
Кричу, не сдерживаясь, так, что луна за моей головой качается. И он рычит, склонясь надо мной. Все.