Глава 26

Я попыталась открыть глаза и застонала. Голова наполнилась чугунной пульсирующей болью. Что произошло? И где я? Эти два вопроса требовали немедленного ответа, но тело было неповоротливым и каким-то чужим. К тому же любое движение, даже самое незначительное отдавалось болью. В некоторых местах она была тупой, ноющей, в других – острой и чувствительной, как свежая рана.

Но самым страшным было не это.

Ощущение чёрной пустоты внутри меня…

Я автоматически прикрыла живот левой рукой, охнула от боли, пронзившей тело из-за резкого движения, которое ещё совсем недавно воспринималось мной как нечто естественное и обычное.

Мой ребёнок…

Я ещё не успела привыкнуть к мысли, что стану матерью, но это ощущение во мне, оно что-то меняло, воспринимаясь, как пушистый тёплый комочек. А сейчас там не было ни тепла, ни мягкости, только антрацитово-чёрное ничто.

Я не знала, где нахожусь. Не знала, какой сегодня день и час. Я даже глаз ещё не открывала. Но отчётливо ощутила, что во мне больше нет этого тёплого комочка.

Слёзы потекли из-под опущенных век. Прокладывали мокрые дорожки по щекам, затекали в уши. Я сосредоточилась на этих ощущениях, не позволяя думать о другом, о том, чего больше не будет. Во мне и так достаточно боли.

Об этом я подумаю завтра. Или позже, когда найду в себе силы.

– Алин, Алина, ты чего? – Тёмкин голос мне наверняка снился.

Он ведь далеко. Он сейчас должен быть в Москве, строить карьеру, просыпаться рядом с Флоранс… Я вспомнила, что слышала этот же голос ещё там… где всё случилось…

– Доктор! – голос перемещался, звуча то ближе, то дальше от меня.

Но всё это не было важным. Я почувствовала укол, совсем неболезненный, по сравнению с наполняющей меня ИСТИННОЙ болью. А потом уплыла куда-то, где не было ни звуков, ни чувств, ни понимания…

Когда я проснулась в следующий раз, глаза распахнулись уже сами собой. Это действие даже почти не вызвало боли.

Я лежала в той же самой палате, что и несколько дней назад, ну или очень похожей. В вазе на тумбочке стоял букет цветов. Чайные розы. Такие выращивает дедушка. Я глубоко вдохнула, чтобы ощутить их аромат. И грудь тут же прострелило острой болью.

Так, с этим понятно. Стоит быть поаккуратнее.

Я осторожно, на пару миллиметров, двигала по очереди руками и ногами, проверяя, чем могу пользоваться, а что нужно особенно беречь.

Правую руку, уложенную в лангету, простреливало от запястья до плеча, было больно дышать, и раскалывалась голова, всё остальное – более-менее терпимо.

Самым страшным было ощущение внутренней пустоты, но об этом я старалась не думать.

Когда в палату вошёл доктор, тоже уже знакомый, я сразу поняла, что он собирается сказать. И оказалась права на все сто.

– Мне очень жаль, – сообщил врач, – ребёнка спасти не удалось.

По глазам я видела, что ему и правда жаль. Ещё молодой, не покрывшийся коростой защиты от страданий пациентов, он умел сопереживать. Но от этого становилось ещё тоскливее, я сморгнула слёзы и повернула голову к окну, вполуха слушая о своих повреждениях.

Сотрясение мозга, перелом правой руки, двух рёбер и множественные ушибы – ничего нового. Это я уже и так поняла.

Встреча с родителями прошла тяжелее.

Как только Саша присела на край больничной кровати и взяла меня за руку, потекли слёзы. Я не могла вымолвить и слова. Да и они тоже. Так и сидели молча. Папа с одной стороны, Саша с другой, а в центре – плачущая я.

А потом зашёл Тёма, оказывается, он находился рядом всё это время. Значит, мне не приснился его голос. Он тоже плакал, наверное, ему уже сказали о выкидыше. В его взгляде было столько жалости ко мне и любви, и обещания быть рядом, что у меня запершило в горле.

И я была благодарна медсестре, сделавшей мне укол, после которого потянуло в сон. Видеть плачущего Тёму оказалось непростым испытанием.

Но, когда я снова проснулась, Тёмка был первым, на кого наткнулся взгляд. Он дремал в стоявшем у окна кресле, и последние солнечные лучи падали на его умиротворённое лицо. Хотелось подойти, обнять, прижаться, вдыхая родной запах, провести по волосам. И я даже обрадовалась, что не могу подняться с постели и наделать глупостей.

У Тёмки своя жизнь в Москве, ему светит блестящая карьера, и я ни за что не стану помехой, стоящей у него на пути. В данный момент я казалась себе древней развалиной, для которой всё уже закончилось. И нельзя мешать тем, у кого впереди – будущее.

– Как ты себя чувствуешь? – Тёма открыл глаза, и я не успела отвести взгляд в сторону. Он заметил, как я его разглядывала.

– Нормально, – после долгих часов молчания голос сипел. Я откашлялась и тут же пожалела об этом – грудь обожгло болью. На мгновение скривилась, но продолжила говорить, он должен понять, что ему тут не место: – Что ты здесь делаешь? Разве ты не должен быть в Москве? Осваиваться на новой работе?

– К чёрту работу, – Тёма взял мою левую руку, легонько сжал и поцеловал пальцы, – я буду рядом. Столько, сколько понадобится, чтобы…

– Нет, – прохрипела, перебивая его, – ты должен уехать.

– Но…

– Я хочу, чтобы ты уехал, – не знаю, как я сейчас выглядела, и было ли выражение моего лица достаточно серьёзным, но в голос постаралась вложить всё убеждение, на которое была способна: – У нас ничего не вышло и не выйдет. Я буду тянуть тебя ко дну. И через пару лет ты меня возненавидишь. Возвращайся и живи своей жизнью, а я буду жить своей.

Я закрыла глаза. Не могла видеть боль, мелькнувшую в его взгляде. Прости, Тёмка, но так будет лучше. В первую очередь для тебя самого. С сосущей пустотой внутри я вряд ли когда-нибудь смогу быть счастливой. Не хочу лишать этого и тебя.

Когда снова открыла глаза, в палате никого не было.

Я снова осталась одна…

* * *

– Что ты решил? – мама смотрела пытливо и вместе с тем сочувствующе.

– Не знаю, мам, – Артём сделал глоток холодного домашнего лимонада, который, как и у ба, в этом доме летом не переставали готовить, несмотря на то, что дети давно выросли. – Алина хочет, чтобы я уехал. Говорит, что у нас ничего не выйдет. Но как я могу бросить её в таком состоянии?

– Тём, – мама опустилась рядом и накрыла его руку своей, – дай ей время. На неё сейчас слишком много навалилось, она запуталась.

– Мне кажется… – Артём на секунду замолчал, но всё же высказал то, что мучило его: – Мне кажется, она и правда меня не любит. Я ей не нужен. А то, что было… это всего лишь желание вкусить запретный плод…

Он посмотрел на маму в надежде, что та опровергнет его слова, скажет, что он не прав, что Алина любит его, что они будут вместе. Но Саша опустила взгляд, а когда наконец подняла, Артём не мог ничего прочитать в её глазах.

– На какое-то время мне показалось, – наконец произнесла она, – что вы нашли друг друга. Но сейчас, думаю, тебе и правда лучше уехать. Алинке нужно время, чтобы успокоиться и обдумать всё, что произошло. А ты требуешь от неё немедленного решения…

Артём опустил голову, а затем медленно кивнул.

– Наверное, ты права… вы обе правы… Но я же могу с ней попрощаться?

– Если она захочет, – отрезала мама, и Тёма понял, что не станет спорить, если Алина откажется его видеть.

– Когда у тебя самолёт в Москву?

– В семь утра.

Он посмотрел на часы. Было уже десять вечера. А затем перевёл вопросительный взгляд на мать.

– Поехали в больницу, – решила она и поднялась. – Я скажу отцу.

Через пять минут они уже сидели в машине. Тёма был уверен, что папа воспротивится его поездке к Алине, он всё ещё не мог простить сыну роман со сводной сестрой. Но тот на удивление не высказал никаких возражений.

Иногда Артём поражался, как мама умеет находить подход к этому непростому человеку. В том, что касалось дел душевных, отец всегда уступал её мнению.

В больнице было тихо. На входе им сообщили, что приёмные часы закончились, но пошли на попятный, услышав про платную палату. Если деньги решают и не всё, то очень многое. Это Артём давно понял.

Алина не спала. Она лежала на больничной кровати и с отсутствующим видом смотрела телевизор с выключенным звуком. Услышав скрип открывающейся двери, повернула голову в их сторону.

Сердце Артёма сжалось от боли и сочувствия. Такой несчастной выглядела его Алинка. Бледнее осунувшееся лицо, заклеенная белым пластырем гематома с ранкой на лбу, тёмные круги под глазами, лангета на правой руке и натянутое по грудь одеяло, из-под которого виднелась просторная ночная рубашка, скрывающая бинты.

Этот Антон, белобрысая сволочь, посмевшая тронуть Алинку, должен получить по заслугам. Артём уже оставил свои показания в полиции и выступит в суде, чтобы убедиться, что этого гада закроют и надолго.

– Привет, – Алина смотрела растерянно.

– Здравствуй, милая, – мама села на краешек постели и, наклонившись, легко поцеловала Алинку в лоб. – Тёма уезжает и хочет с тобой попрощаться. Ты не против?

Алинка долго молчала. И Артём уже решил, что не получит ответа, но вдруг она согласно кивнула головой.

– Я вас оставлю ненадолго, – сказала мама и тактично покинула палату.

Тёма сел в кресло, после той отповеди приблизиться и взять её за руку, как хотелось, он не решался.

Алина снова повернула голову и смотрела в телевизор. Звук был выключен, и только цветные картинки меняли друг друга.

Слова подбирались сложно, но Артём должен был их найти и сказать. Теперь, глядя на Алину, он был практически уверен, что она не захочет быть с ним. В ней что-то изменилось. Сейчас в больничной постели в полутора метрах от него лежала совсем не прежняя Алина, не его сводная сестра. Это была совершенно другая женщина, взрослая, прошедшая через тяжёлые испытания и почти сломленная.

И он, Тёма, который мечтал помочь, быть рядом, сделать всё, чтобы она снова могла смеяться, оказался бессилен что-либо исправить. Эта невозможность что-то изменить грызла изнутри.

Ему оставалось только одно…

– Прости меня, – попросил он. Алина повернула голову и вперила в него удивлённый взгляд. – Это я виноват. Мне очень жаль, что всё так произошло. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если и не со мной…

Она по-прежнему молчала, но по щекам потекли слёзы. Чёрт! Он опять заставил свою девочку плакать.

Тёма пересел на край кровати, а затем и вовсе прилёг рядом с Алиной. Гладил её щёки, вытирая слёзы, и говорил, говорил… О том, что завтра отправится в свою первую командировку, что волнуется и боится ударить лицом в грязь, о Петре Семёновиче, оказавшемся мировым мужиком, и Курчанской, у которой есть, чему пучиться.

Что Алина уснула, он заметил не сразу. Просто в какой-то момент почувствовал, что её дыхание стало ровным и глубоким, слёзы высохли, и теперь его девочка выглядела умиротворённой.

– Прости меня, – шёпотом повторил Артём, осторожно поцеловал рубиново-красные на бледном лице губы и вышел из палаты.

Назад ехали молча. Мама по его лицу поняла, что они с Алиной расстались, и не задавала вопросов. Дома помогла ему собрать вещи из списка Курчанской, потому что в десять утра он должен быть на взлётной полосе, к себе в квартиру заехать не успеет. Из одного аэропорта – сразу в другой.

Это даже и к лучшему, видеться с Флоранс, разговаривать с ней совсем не хотелось. А на долгие объяснения у него не будет времени. Вот вернётся из командировки, тогда и расставит все точки над «i». Она хорошая девушка и не заслужила лжи. Будет лучше, если Флоранс вернётся в Лондон к матери и отчиму.

Всю дорогу перед глазами стояло бледное лицо Алины. Несмотря ни на что, Артём чувствовал себя предателем, как будто бросил её в тот момент, когда она нуждалась в его помощи.

Верно ли он поступил, что послушал её и мать?

Этот вопрос мучил его и тогда, когда Тёма бегом примчался на взлётную полосу, где уже гудели самолётные двигатели, и когда Курчанская бодро улыбнулась ему, сообщив, что ещё пять минут и улетела бы без него, и когда в иллюминаторах самолёта показались очертания зданий и улиц разрушенного города.

Города, в котором всё ещё продолжалась война…

* * *

После завтрака ко мне пришли полицейские. Одного из них я знала, дядя Саша, папин одноклассник и начальник полиции. В детстве его сыновья подрались за право на мне жениться, им тогда было шесть или семь лет. А мне двенадцать. Весёлые были времена.

Женщину с капитанскими нашивками я видела впервые. Вопросы задавала она, Вероника. От неё я и узнала, что Антон обвиняется в причинении телесных повреждений. Мне. И его ждёт суд.

Веронику интересовал вопрос насилия. Мне даже показалось, что она хотела, чтобы муж меня изнасиловал, и обвинение дополнилось ещё одной статьёй.

Я покачала головой. Ведь он ко мне не прикасался.

Антон – мерзавец, из-за него я потеряла ребёнка, но если сейчас солгу, сама стану ничуть не лучше него. Поэтому рассказала всё, как было:

– Мы поссорились. Муж был очень груб, я испугалась и выбежала из квартиры. Он погнался за мной. Я побежала к лестнице, но споткнулась и упала. Антон пытался меня удержать, но ничего не вышло…

– А ваш брат утверждает, что видел, как муж вас толкнул, – встряла Вероника, а я вздрогнула при слове «брат».

– Он ошибается. Антон меня не толкал, хотя упала я из-за него.

Вероника задавала ещё много вопросов, заставляя меня снова и снова переживать те события, вспоминать каждую мелочь.

Пока мои родители не переглянулись, и папа не произнёс:

– Сань, хватит уже…

– Вероника Алексеевна, нам пора, – дядя Саша тут же поднялся. Женщина тоже, хотя и выглядела недовольной. – Алина, выздоравливай. Поговорим позже.

– Пап, – произнесла я, когда полицейские ушли. – Я не хочу, чтобы Антона сажали в тюрьму. Я хочу развестись с ним и больше никогда не видеть и не слышать.

– Ты уверена? – отец почему-то смотрел на маму. Она сжала мою руку и улыбнулась.

– Пап, – ободрённая Сашиной поддержкой я смогла сформулировать свои опасения: – Я не хочу приходить в суд, слушать обвинения, терпеть ненависть, повторять сотни раз, что случилось. Хочу просто всё забыть…

Мне очень повезло с родителями, потому что они больше не задавали вопросов и не поднимали неприятную тему. Со мной вообще старались говорить только о хорошем. Деда рассказывал, что выписал новые сорта роз, которые он скрестит с какими-то старыми и получит что-то ещё. Это было безумно скучно, но никто не перебивал. Ба приносила вести от Джека, который прижился у них в доме, но скучал по мне.

Жаль, что собак не пускают в больницу. Мне бы хотелось его обнять.

Я заперла болезненные воспоминания в резной ларчик и убрала ключ подальше. Я подумаю обо всём этом позже. Когда смогу.

Через три дня папа принёс свидетельство о разводе. А ещё через неделю меня выписали, и я наконец-то вышла из надоевшей больницы и вдохнула свежий воздух. Рука по-прежнему болела, на рёбра пришлось надеть бандаж, синяки не до конца сошли, но всё же это была свобода. И домой я ехала в радостном предвкушении.

Папа проявил родительское давление и сказал, что хватит баловства – жить я буду дома. Спорить не хотелось, потому что он был прав. Моя самостоятельная жизнь не удалась от слова совсем. И вернуться под родительский кров – это было лучшее решение.

Тем более что у ворот меня уже ждали деда с Джеком, который, увидев меня, сначала неуверенно завилял обрубком хвоста, а потом с радостным лаем бросился мне на грудь. Я испуганно охнула и попятилась, а деда с трудом удерживал поводок.

– Тише, Джек, – искренние эмоции пса снова заставили меня плакать, но это были слёзы радости, – я тоже рада тебя видеть, вот только рёбра болят.

Когда мы чуть успокоились, я опустилась на колени и обняла своего нового друга.

– Я тоже скучала, – шепнула ему на ухо, а потом вдруг вспомнила и испуганно встрепенулась: – Пап, он не заберёт Джека?

– Не заберёт, – улыбнулся папа, – Антон подарил собаку тебе и оформил все документы.

И это была отличная новость! Даже не хочу знать, как отец этого добился.

Джек безошибочно определил мою комнату и вспрыгнул на кровать. Когда мы с мамой зашли внутрь, он уже удобно расположился на покрывале.

– Сначала мыть лапы! – скомандовала Саша и стянула его за ошейник.

Джек поупирался для вида, но позволил себя увести и искупать. Спали мы вместе, в обнимку. Пёс слегка похрапывал, а я уткнулась в него носом, вдыхала запах папиного шампуня и думала, что теперь-то уж всё будет хорошо.

Я больше не стану делать глупости. Буду просто жить дальше, не оборачиваясь назад. Рана в сердце постепенно затянется, и скоро мне уже не будет так больно.

Я крепче обняла Джека и закрыла глаза.

Со временем мне и правда становилось легче. Вот только времени понадобилось намного больше, чем я предполагала.

Лето сменила осень, с деревьев опали листья, и незаметно подкрался новый год.

С Тёмкой я больше не разговаривала, хотя пару раз подслушала, когда мама ему звонила. На праздники он не сможет приехать, у него очередная командировка. И это даже хорошо, потому что я до сих пор не смогла бы спокойно находиться рядом с ним.

Я знала, что Саша записывает Тёмкины репортажи. И как-то, когда никого не было дома, решила посмотреть.

Тёма выглядел очень мужественно, в защитного цвета одежде с бронежилетом, шлеме на голове и микрофоном в руках. Он рассказывал об ужасах войны, стоя на фоне разрушенных зданий. Затем были его интервью с жертвами, записи жестоких расправ с заложниками…

Я закрыла файл и выключила мамин ноутбук.

Тёма выбрал очень опасную профессию, но ему была по душе эта работа, он был на своём месте. Родители гордились им. И я тайком тоже.

А в мае он сделал предложение Флоранс, и свадьбу они решили сыграть в конце лета в Анапе…