Глава 18. Дела семейные.

Йенн.

Я проснулся раньше неё и долго не мог отвести взгляд. Эвелин спала спокойно, почти безмятежно, и в этот миг она казалась удивительно юной, нежной, трогательной — совсем не той женщиной, на чьи плечи легли заботы замка, клана и будущего. И мысль о том, сколько ей пришлось вынести, сжала мне грудь. Теперь я рядом, — пообещал я себе. — Теперь я буду защищать и оберегать тебя.

Я осторожно коснулся её щеки. Она вздохнула и открыла глаза.

— Спи, моя радость, — тихо сказал я. — Ещё рано. Отдыхай.

Она улыбнулась, но тут же посмотрела в сторону окна, солнце уже уверенно поднималось над стенами замка.

— Уже скоро проснутся дети, — ответила она мягко. — Я всегда прихожу к ним пожелать доброго утра. А если нет срочных дел — завтракаю с ними. Сегодня как раз такой день.

Я усмехнулся. Сам я уже умылся, но всё ещё откровенно позёвывал.

— А у меня с утра бальи из посёлков, — сказал я. — Надо решать вопросы с уборкой урожая, хранением и продажей на ярмарке. День обещает быть длинным.

Эвелин медленно села, всё ещё окутанная утренней негой, и посмотрела на меня с лукавством.

— Тогда нам нужен энергетик Хокона.

Я нахмурился.

— Что ещё за энергетик? И причём тут Хокон?

Она рассмеялась.

— О, это именно то, что нам сейчас нужно. Напиток по рецепту деда нашего Хокона — первого лорда Хокона.

Она встала, накинула лёгкий халат и жестом позвала меня:

— Пойдём ко мне. У меня там… в общем, сам увидишь.

Я последовал за ней, словно верный сильф, летящий на зов своей звезды.

В своей комнате Эвелин достала маленькую спиртовку — крошечную, аккуратную, словно игрушечную, но самую настоящую. Затем — незнакомый мне сосуд с узким горлышком.

— Это турка, — пояснила она, заметив мой взгляд.

— Никогда такой не видел, — признался я.

Она зажгла спиртовку. Ровный голубой огонёк вспыхнул тихо, почти интимно. Эвелин насыпала в турку тёмную, мелко истолчённую смесь.

— Падуб и вереск, — сказала она. — Основа напитка.

Запах поднялся почти сразу — свежий, травяной, с нотками хвои и вереска, как утро в горах после дождя. Потом — тёплый, глубокий, с благородной горчинкой. От него будто прояснялись мысли ещё до первого глотка.

Эвелин добавила воды, поставила турку на огонь и замерла, внимательно следя за тем, как напиток начинает жить. Её движения были спокойными и точными, и я ловил себя на том, что любуюсь не только тем, что она делает, но и как.

Когда она сняла турку с огня, достала из шкатулки две маленькие чашечки. Таких я не видел никогда: крошечные, тонкие, без ручек, словно созданные для того, чтобы их согревали ладонями. Светлые, с едва заметным узором по краю.

— Маленькие, — заметил я.

— Только такие, — улыбнулась Эвелин. — напиток пьётся в два глотка .

Она разлила напиток и добавила несколько коричневых кристалликов.

— Сахар. Совсем чуть-чуть.

Я сделал глоток — и замер. Вкус был неожиданным: сначала бодрящая горечь, затем тягучая сладость, а после — долгое, чистое послевкусие, от которого по телу разлилась сила и ясность.

— Вот это да… — выдохнул я. — Это лучше виски.

— Но пить часто нельзя, — сказала Эвелин. — Он бодрит слишком сильно. Лорд Торберн подарил нам этот рецепт.

Я смотрел на неё с откровенным восхищением — на эту женщину, которая умела удивлять меня снова и снова.

— Эвелин, — сказал я после паузы, — ты так и не рассказала… что заставило лорда Торберна пересмотреть отношение к нам и стать не просто союзником, а другом. Расскажешь?

Она кивнула легко, без тени сомнения.

— Конечно. Но давай после завтрака. Кстати, он будет через час в беседке. Я там буду с Сарой и детьми. Можешь позавтракать с нами — дети будут рады. Она чуть улыбнулась: — И Хокона пригласи. Я слышала, он сегодня уезжает домой.

— Я буду, Эвелин, — ответил я, чувствуя редкое, спокойное счастье. — До встречи на завтраке.

И, выходя, я поймал себя на мысли: теперь я справлюсь с любыми трудностями.

Эвелин.

Я буквально влетела на кухню, где уже вовсю хозяйничала Мэг. Там пахло свежим тестом, молоком и тёплым хлебом — запахами, которые сразу делали утро добрым.

— Мэг, — с порога сказала я, — завтрак сегодня нужен особенный. Прямо… изысканный.

Мэг насторожилась, но глаза её тут же загорелись.

— Слушаю, миледи.

— Блинчики, — начала перечислять, загибая пальцы. — Со сладким творогом и изюмом. Блинчики с яблоками. Блинчики с курицей и грибами. Блинчики с лососем и шпинатом. Обязательно свежую сметану, взбитые сливки, варенье из ягод… и наш чай!

— Тот новый сбор? — переспросила Мэг, уже мысленно раскладывая задания по полочкам.— Вот уж правда, миледи, у вас каждое утро — открытие.

Эвелин, довольная, присела на краешек стола и как бы между делом спросила:

— А что у нас сегодня на обед?

Мэг выпрямилась и даже чуть приосанилась.

— Сегодня у нас, миледи, франкская кухня.

— Франкская? — приподняла брови Эвелин.

— А как же! — с достоинством ответила Мэг. — Гречневая каша с сиве из кролика — выходит очень вкусно. Салат из овощей и зелени с белым острым соусом. Знаменитый суп аля-борщ. И, конечно, шарлотка с яблоками и корицей.

И Мэг гордо посмотрела на Эвелин, будто представляла королевский пир.

Эвелин расхохоталась — звонко, от души.

— Мэг, я что-то не поняла. Что значит аля-борщ и с каких это пор он у нас франкский?

Мэг даже не смутилась.

— Я, миледи, может, и простая кухарка, — сказала она с важным видом, — но и то понимаю, что это суп франкский. Вы сами, когда его готовили, всё приговаривали: «Эх бы, картошки… и помидора». А потом сварили на говяжьем бульоне с мясом, с фасолью, капустой, другими овощами, кореньями и зеленью. В тарелочку налили, лучком зелёным присыпали, сметанкой капнули и воскликнули: — Ну всё, вуаля — это аля-борщ!

— Так это ж по-франкски, — заключила Мэг. — Я, чай, не совсем необразованная. Вот что я вам скажу, миледи.

Эвелин уже не могла удержаться — смеялась так, что пришлось опереться на стол.

— Ох, Мэг… — выдохнула она сквозь смех. — Ладно, пусть будет франкский. Главное — вкусный.

И, всё ещё посмеиваясь, Эвелин поспешила к детям — дарить им доброе утро, пахнущее блинами, яблоками и счастьем.

Хокон.

Я спешил на семейный завтрак друзей и понимал: быть приглашённым в такой круг — большая честь. Не пир и не совет, а утро, где собираются свои, где можно быть просто человеком, а не лордом.

Подойдя к беседке в саду, невольно замер.

Стол уже был накрыт. Белая скатерть с тонкой, изысканной вышивкой мягко светилась в утреннем солнце. Блюда с блинами стояли одно за другим: с мясной начинкой и со сладкой, с яблоками, творогом, изюмом. Рядом — множество горшочков и соусников, взбитые сливки, свежее масло, варенье из ягод, мёд. В центре стола — большой чайник.

Такие чайники мне были не в диковинку: у нас дома, в мастерской, умели делать и не такие. В них заваривали травяные сборы и редкий чай, купленный у восточных купцов — дорогой, почти драгоценный. Но сегодня моё внимание было обращено вовсе не к посуде.

Я сразу увидел Сару. Мою Канареечку.

Она была сегодня, впрочем, как и всегда, чудо как хороша: в небесно-голубом платьице, лёгком и свежем, будто само утро, а в её косу была вплетена ярко-синяя лента. Сара улыбалась детям, и мне показалось, что весь сад стал светлее.

Но больше всего меня поразила другая картина.

Лорд Йенн держал на коленях свою маленькую дочку Оливку и терпеливо кормил её сладким блинчиком. Девочка важно жевала, пачкая щёки, а Йенн тихо смеялся, вытирая ей рот. Рядом Эвелин кормила сына — Лиамчика, как они ласково называли мальчика, что-то нежно приговаривая и ловко управляя ложечкой. Два котика, Пушок и Дымка, весело прыгали с лавки на лавку, прося их тоже покормить.

Это было завораживающе.

А ещё — взгляды. Те самые взгляды, которыми Эвелин и Йенн обменивались: влюблённые, заботливые, тёплые. В них не было показной страсти — только тихая, настоящая близость.

Я невольно представил себя на месте друга. Представил рядом с собой Сару — не как гостью, а как хозяйку стола. Представил наш общий дом, утро, детский смех, простую радость быть вместе. И от этой мысли сердце моё наполнилось спокойным, уверенным счастьем.

Я шагнул вперёд, подошёл к столу.

— Доброе утро, — сказал я, тепло улыбаясь.

— Доброе утро, — ответили мне.

Я сел рядом и присоединился к завтраку, понимая: что судьба благоволит мне, скоро и у меня будет такое же утро — с Канареечкой рядом.

Мы беседовали негромко, по-домашнему. Сара разливала чай, осторожно придерживая тяжёлый чайник обеими руками, и от напитка поднимался мягкий травяной пар с тёплым, чуть медовым ароматом.

Я сделал глоток и удивился.

— Странно… — задумчиво сказал я. — Восточных купцов давно не было. Откуда у вас чай? Лорд Корвид прислал?

Сара улыбнулась — той самой улыбкой, за которую я и назвал её Канареечкой.

— Нет, — ответила она спокойно. — Это наше производство. Моё и Лин. Лин всё придумала, а я ей помогаю.

Я перевёл взгляд на Лин, и та не удержалась от улыбки.

— Да, Хокон, — сказала она с лёгкой насмешкой. — У тебя не бедная невеста. Мало того что её приданое аккуратно лежит у нас в кладовых, то самое, что она привезла из дома, так она ещё и в нашем с ней деле имеет доли. Вот такая у тебя невеста.

Я выпрямился и сказал без тени шутки, с тихой гордостью:

— У меня самая лучшая невеста. И я уважаю её дело. Я знаю, что такое бизнес. У нас дома это тоже так называют.

Снова сделал глоток и, прищурившись, спросил:

— Так что за производство-то? Чай откуда?

Сара чуть склонила голову и с самым невинным видом ответила:

— Коммерческая тайна.

***

Эвелин, наблюдая за ними, улыбнулась про себя. Правильно, девочка, — подумала она. — Кипрея в лесу много, вкус у чая из него удивительный, да и польза немалая. А скоро я ещё и цикорий досушу — и из него сделаем вкусняшку.

Она мельком посмотрела на мужчин за столом и мысленно добавила с лукавой уверенностью:

Не всё мужчинам, даже таким шикарным, нужно знать.

Утро текло спокойно, наполненное ароматом чая, негромкими голосами и тем редким чувством, когда будущее кажется добрым и надёжным.

Хокон простился со всеми тепло и без лишних слов. Обнял Йенна по-мужски крепко, склонился к Эвелин с уважением, а Саре поцеловал руку — чуть дольше, чем требовали приличия. Потом сел в седло и уехал, не оглядываясь, будто знал: его здесь ждут.

Когда стук копыт затих, Эвелин и Йенн переглянулись.

— Нам надо поговорить, — сказал Йенн.

— О многом, — кивнула Эвелин.

Они направились в кабинет Йенна, но едва переступили порог, как увидели Роба — тот уже устроился за столом и что-то внимательно рассматривал.

— Ну конечно, — усмехнулась Эвелин. — Где серьёзный разговор — там Роб.

— Я вообще-то здесь по делу, — ничуть не смутился тот. — И, между прочим, по вашему же.

Йенн махнул рукой и, закрыв дверь, сказал:

— Хокон хотел оставить деньги.

— Деньги? — удивилась Эвелин.

— Да. Чтобы Саре справили платье невесты, дорожные наряды… ну, все эти женские штучки, — Йенн улыбнулся краешком губ. — Но я ему сказал, что мы с тобой сами всё сделаем. С удовольствием. Пусть едет и ни о чём не волнуется.

— И правильно, — твёрдо сказала Эвелин. — Я сама хочу этим заняться.

Она помолчала, а потом, словно вспомнив что-то важное, спросила:

— Йенн… а почему Хокон сказал Саре, что в их случае принц женится по любви?

Йенн расхохотался — искренне, от души.

— Потому что он любит Сару.

Эвелин улыбнулась.

— А-а… значит, это иносказательно. Тогда Сара у нас принцесса?

— Нет, — покачал головой Йенн. — Не иносказательно.

— В смысле? — Эвелин насторожилась.

— Хокон — следующий повелитель Гэллоуэя.

— Постой, — нахмурилась она. — А разве не Грегор?

Йенн внимательно посмотрел на неё.

— Эвелин… что ты знаешь о танистри?

— Танистри? — переспросила она. — Ничего. Даже не слышала.

— Тогда слушай. В Англии власть передаётся сверху вниз — от отца к сыну. А у нас, в Альбе, власть идет вширь — от брата к брату, от дяди к племяннику. Это и есть танистри. Племянник бережет дядю, зная, что он — следующий в круге. Дядя же пестует племянника, видя в нём продолжение своей силы. Это не цепь, которая может порваться на слабом звене, а крепкое сплетение корней. Благодаря танистри, над нашими холмами всегда стоит вожак, а не просто обладатель имени.

Он сделал паузу, давая словам лечь на место.

— Хокон прямой потомок датских королей. Его кузина — королева Норвегии. Он внучатый племянник короля Альбы. По всем законам — он настоящий принц. И к тому же настолько независим и богат, что может позволить себе жениться хоть на безродной нищенке.

Эвелин только и смогла выдохнуть:

— О…

Роб присвистнул, но промолчал — редкий случай.

— Ну уж нет, — тут же оживилась Эвелин, выпрямляясь. — Сара вовсе не безродная и не нищенка. Во-первых, она дочь благородных родителей. Во-вторых, её бабушка — кузина моей, тоже боярского рода с Руси. А отец, хоть и безземельный, — лорд. И совсем не бедный. Она мне не просто подруга, она моя пусть и не родная, но сестра. Вот!

Йенн приподнял бровь.

— Вот как?

— Именно, — с жаром продолжила Эвелин. — Её отец - маршал конюшен моего отца и имеет долю в этом деле. А ты сам знаешь, насколько это прибыльно.

Йенн медленно улыбнулся.

— Похоже, мой друг сделал лучший выбор в своей жизни.

— А ты? — тихо сказала Эвелин и посмотрела ему прямо в глаза.

—Люблю тебя, мой Персик — шёпотом произнес Йенн.

В кабинете повисла тёплая, уверенная тишина — такая, в которой уже не было сомнений.

— Ты обещала рассказать, почему лорд Торберн так неожиданно встал на нашу сторону. И не просто помогать, а именно встать рядом. — Мягко, но настойчиво напомнил Йенн.

Эвелин кивнула. Она глубоко вдохнула, будто собираясь рассказать что-то важное, и заговорила тихо, но уверенно:

— Это из-за амулета. И из-за клятвы трёх родов.

Йенн и Роб переглянулись.

— Родов Волковых, Корвидов и Мак Гилле-Бригте, — продолжила Эвелин. — Эта клятва стара как мир. Её давали ещё на Руси, до моего деда.

Она сняла с шеи амулет. Он сразу притянул взгляд: тяжелый, серебряный, с глубоким металлическим блеском, словно хранил в себе силу земли, воды, воздуха и огня. На нём были выкованы три символа: волк — знак рода Волковых, орёл — знак рода Корвидов и змея — рода Мак Гилле-Бригте. Всё это сливалось в едином узоре, который словно пульсировал тихим внутренним светом.

— Их сделал золотокузнец из Старой Ладоги, — сказала Эвелин. — А заговорил старец-волхв, четырьмя стихиями.

Йенн наклонился ближе, и едва коснувшись амулета взглядом, почувствовал странное тепло, которое разлилось от сердца к кончикам пальцев. Лёгкая вибрация, будто сама земля и воздух, огонь и вода одновременно напомнили о своём существовании, и внезапно мир стал яснее, ярче, словно все опасности отступали на шаг.

— И это всё объясняет Торберна? — спросил он.

— Именно. Это амулет Корвидов, — ответила Эвелин. — Сейчас он у меня, так распорядился мой дедушка Ричард. Когда Торберн увидел его, он понял: клятва живёт и действует.

Эвелин приложила амулет к груди, и её рука словно ощутила вибрацию, мягкую и тёплую, будто сама сила амулета мягко обвивала её. Йенн чувствовал это рядом: его сердце успокоилось, но одновременно вздрогнуло от предчувствия защищённости.

— Это не просто символ, — продолжила Эвелин. — Это оберег редкой силы. Три рода связаны. Они оберегают меня и всю мою семью. Тебя, детей, наш дом.

В кабинете повисла тишина. Йенн медленно провёл рукой над амулетом, и каждый символ — волк, орёл, змея — словно оживал, мягко подсвечивая серебро внутренним светом, шепча о древней клятве и верности трёх родов.

— Значит, у врагов нет возможности навредить нам? — осторожно спросил Йенн.

— Именно, — кивнула Эвелин. — Пока амулет со мной, мы под защитой.

Роб, который до этого молчал, внезапно выпрямился и мрачно сказал:

— И всё же… я слышал один нехороший разговор. Похоже, у нас снова завёлся предатель.

Йенн насторожился:

— Кто?

— Пока точно неизвестно, — ответил Роб. — Но разговор был такой, что сомнений почти нет: он работает на Магнуса Маклафлина.

Йенн нахмурился, глаза его стали холодными:

— Значит, защита есть, но бдительность никто не отменял.

Эвелин кивнула, сжимая амулет на груди:— Никогда, — ответила она.

И в этом сиянии, в мягком пульсе древней магии, они втроём ощутили, что сила трёх родов действительно на их стороне: никакая тьма, никакой предатель, ни один враг не сможет навредить им, пока амулет хранит их.