Глава 19 : Час, когда выбирают.

Роб.

Я возвращался в замок с нового маслопресса и всё ещё прокручивал в голове увиденное. Первая партия рапсового масла вышла на славу — густое, золотистое, с мягким ореховым запахом. Эвелин была бы довольна. Да что там — она создала это вместе с мастером, которого прислал лорд Торберн.

Я лично присутствовал при запуске: как семена, из той партии, что мы засеяли, присланные лордом Джеймсом, дробились, как медленно и уверенно стекало масло. Вспоминал лабораторию, где Эвелин и мастер неделями подбирали пропорции, пробовали, спорили, начинали заново.

Мастер цедил свежевыжатую жижу сквозь туго натянутый конский волос: первая струя была тяжелой, мутно-зеленой, с едким запахом раздавленного стебля. Чтобы усмирить горечь, он вливал в чан ключевую воду и мерно взбивал смесь, наблюдая, как вода забирает «мутную душу» рапса — серые хлопья осадка медленно оседали на дно. Затем в ход шел толчёный мел: белая пыль жадно вбирала в себя остатки ядовитых кислот, выпадая на дно тяжелым комом. Финальным штрихом в котёл летели раскалённые камни; масло вскипало, выжигая лишнюю влагу, пока в тишине мастерской не оставался лишь чистый золотистый нектар, пахнущий теплым летом и сухой землей.

Мастер разливал очищенную жидкость в узкогорлые бутыли из толстого зеленоватого стекла с неровными боками. Выставленные на подоконник, сосуды жадно ловили свет, и масло вспыхивало изнутри ярким золотом. Солнце медленно «доваривало» его, выжигая остатки травяного духа и превращая в прозрачный янтарь. Это масло было иным: в этом году в прессы пошли семена нового урожая, а не те черные зёрна, что сеяли деды, а особый, выведенный английский сорт, дававший не едкую гарь, а мягкую сладость.

Закупорив горлышки пробками и залив их густым воском, мастер прижал к мягкой массе печать — теперь ни воздух, ни время не могли коснуться этой чистоты. Теперь это было не просто удачей — это было начало нового дела, сильного и прибыльного.

Я ехал и улыбался, когда вдруг заметил движение у старых развалин пастушьего домика. Место заброшенное, туда давно никто не ходил. Один мужчина быстро скользнул внутрь, постоянно оглядываясь, будто боялся, что за ним следят. По одежде — слуга из замка.

— Не к добру, — пробормотал я.

Я слез с коня, привязал его к дереву и пошёл следом, стараясь ступать как можно тише. Подойти близко не рискнул — укрытие там плохое, звук разносится далеко. Лицо мужчины скрывал капюшон, но голос я слышал отчётливо.

Он докладывал. Холодно, по пунктам. Распорядок замка. Когда и куда выходит миледи Эвелин. Кто её сопровождает. Где бывают дети.

А потом тот, второй, невидимый мне, спросил — резко, зло: — Она всё ещё спит одна?

— Нет, — ответил слуга. — Теперь миледи и лорд Йенн вместе.

В ответ раздался взрыв брани. Такой яростной, что у меня по спине пробежал холод. Тот человек явно рассчитывал на иное.

— Ты уверен? — переспросил он.

— Да. Мне сказала служанка. Та, что раньше была горничной миледи. Теперь в немилости… перевели на грязную работу. Но она благодарна мне за ласку и язык у неё длинный, а ещё она зла на миледи.

И тут у меня под ногой предательски хрустнула сухая ветка.

Разговор оборвался мгновенно. Тени метнулись, словно крысы. Когда я рискнул выглянуть — в развалинах уже никого не было.

Я понял всё сразу: предатель есть, и он совсем рядом. И работает он не в одиночку.

В кабинете Йенна я пересказал всё слово в слово. Эвелин слушала молча, очень внимательно, и когда я упомянул служанку, её взгляд стал холодным и ясным.

— Спасибо, Роб. И…это Моли, — сказала она тихо. — Я уверена.

Она предложила не спешить, не пугать, а последить. Дать Моли почувствовать себя в безопасности, чтобы она сама вывела нас на того, кто стоит за всем этим.

Я кивнул. Опасность была реальной, враг действовал нагло и уверенно, и именно поэтому он был особенно опасен.

Магнус Маклафлин.

Я ехал от развалин, где состоялась встреча с моим осведомителем, и мир вокруг дрожал от моей ярости. Они спят вместе.

Эта мысль билась в голове, как раненая птица, снова и снова ударяясь о кости черепа. Эвелин. С Йенном.

Нет. Нет, этого не может быть.

Шлюха! Какая же она шлюха! О….! Нет, нет, нет… я тут же поймал себя на этом слове и почти зарычал. Эвелин — не такая. Она чистая. Она… богиня. Светлая, умная, недосягаемая. Та, что должна была понять и полюбить только меня. Та, ради которой стоило ждать.

Значит, виноват он. Йенн.

Развратник. Лжец. Волк в овечьей шкуре. Он принудил её — иначе и быть не может. Он воспользовался её мягкостью, её прошлым, её ранами. Я видел таких, я знаю, как они действуют.

Любит ли она его? Нет. Она не может.

А я люблю. Я — по-настоящему. До боли в груди, до темноты в глазах. До готовности сжечь всё вокруг, лишь бы вырвать её из его рук.

Я ворвался в свой замок, не замечая, как слуги шарахаются в стороны. Двери распахивались передо мной, словно сами чувствовали мой гнев.

— Малькольм! — мой голос эхом разнёсся по каменным коридорам.

Он вошёл быстро, настороженный. Он всегда чувствовал опасность раньше других.

— Надо действовать, — сказал я, не тратя слов. — Немедленно. Осуществлять наш план.

— Сейчас не время, — ответил он ровно, но я видел напряжение в его плечах. — Это слишком опасно. Один неверный шаг — и…

Я не дал ему закончить.

Я разразился бранью, слова лились чёрным потоком, и каждое было пропитано яростью. Опасно? Пусть. Я устал ждать. Я устал быть в тени, пока другой пользуется тем, что должно принадлежать мне.

В этот момент дверь снова отворилась. Вошёл мой личный слуга, низко поклонился.

— Милорд, — сказал он тихо, но с оттенком удовлетворения. — Мы привезли их. Они в вашей темнице.

Малькольм резко обернулся ко мне.

— Кого — их? — спросил он.

Я посмотрел на него и медленно, зло ухмыльнулся. Ничего не ответил. Некоторые вещи лучше показывать, чем объяснять.

Я вышел из кабинета, и каждый мой шаг по каменному полу отдавался во мне предвкушением.

Темница встретила меня сыростью и запахом страха. Я почувствовал его сразу — он густо висел в воздухе, как туман над болотом. Это был правильный запах. Живой.

В узкой клетушке, прижавшись друг к другу, стояли три девушки. Они дрожали, словно осиновые листья под ветром. И — странное, болезненно знакомое сходство — длинные каштановые волосы, зелёные глаза… почти один в один.

Сердце дернулось. Вот она. Она здесь.

Я шагнул вперёд, не слыша ни собственного дыхания, ни шагов за спиной. Мир сузился до одной фигуры. Я схватил ближайшую за волосы — мягкие, тёплые, живые — и резко дёрнул, заставив поднять лицо.

— Эвелин… — прошептал я, и голос сорвался в странную, болезненную нежность. — Я пришёл. Ты же ждала меня.

Девушка содрогнулась всем телом. В её глазах был не свет, не узнавание — только первобытный ужас.

— Я… я не Эвелин! — закричала она, захлёбываясь словами. — Милорд, пожалуйста, я не она!

Но я уже не слышал.

Голос разума исчез, растворился, будто его никогда и не было. Осталась только одна мысль: она отрицает, потому что боится. Потому что он — Йенн — сломал её, внушил страх.

Я оттолкнул её, грубо, не соизмеряя силы. Она упала на грязный топчан в углу, вскрикнула — звук резанул, но не остановил меня. Внутри всё горело, пульсировало, требовало доказательства, подтверждения, власти.

Я был прав. Я должен был быть прав.

И именно в этот миг я почувствовал взгляд.

Чужой. Трезвый. Тяжёлый.

Я обернулся — и увидел Малькольма. Он стоял в проёме, неподвижный, побледневший. Его глаза смотрели не на девушек.

На меня. И в этом взгляде не было поддержки.

Малькольм.

Я смотрел — и внутри у меня холодело. Только ужас — и понимание того, что он перешёл черту, за которой уже нет ни плана, ни расчёта. Он одержим. Нет… хуже. Он безумен.

Мысль была ясной, трезвой, без всяких оправданий. Магнус стоял там не как лорд, не как мужчина, не как человек. В нём сейчас не было ничего, кроме больной фантазии и жажды власти над чужим страхом.

Я сделал шаг вперёд, намереваясь войти в клетушку, остановить это — хотя сам ещё не знал, как. Но путь мне преградили двое.

Наёмники.

Они встали плечом к плечу, нарочито лениво, с ухмылками, которые я видел слишком часто в своей жизни. Их глаза блестели. Не от сомнений — от ожидания.

— Когда милорд натешится, — сказал один, даже не понижая голоса, — если от них что-то останется, и нам перепадёт.

Второй усмехнулся, бросив взгляд вглубь темницы, полный восхищения. На Магнуса.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Я видел многое. Я сам не святой.

Я воевал. Я жёг поселения. Я брал трофеи — кровь, золото, скот. Я не стану притворяться праведником. Но там была война. Там были враги. Там был приказ — и цель.

А здесь…

Здесь — девушки из собственного клана.

Дочери тех, кто шёл рядом с нами в походах. Тех, кто поднимал щиты, когда я кричал: «За Маклафлина!» Тех, чьи отцы и братья верили, что их лорд — защитник.

Я перевёл взгляд на Магнуса — и горечь скривила губы.

Хотя… о чём я?

Где оружие — и где Магнус. Где война — и где он.

В защите земель, в стычках, в набегах, в тяжёлых решениях вождём всегда был я. Я стоял впереди. Я принимал удары. Я хоронил людей и смотрел вдовам в глаза.

А он… Он был лордом. Законным. Рождённым в браке. И никогда не утруждал себя ни кровью, ни потом, ни ответственностью.

Я горько усмехнулся.

Похоже, теперь мне придётся защищать клан не от врагов снаружи, а от собственного лорда.

И это — самая грязная война из всех, что мне доводилось вести.

В этот момент у меня перед глазами встала Айрен, как немой укор. И душа моя заболела и застонала.

Я сидел в старом домике у кромки леса — в той самой сторожке, где мы, в последнее время, с Айрен коротали часы за кубком и тяжёлыми разговорами. Время пощадило это место лишь наполовину: балки потемнели, каменный очаг хранил запах давнего дыма, а сквозь щели в стенах тянуло холодком от хвойной чащи. Здесь мысли ложились тяжело и верно, как камни в основание башни.

Я размышлял о прошлом и о настоящем. Одно дело — вести набеги ради укрепления доходов клана: суровое, но понятное ремесло, освящённое старым правом меча. И совсем иное — погубить всё из-за безумной одержимости одного человека.

Клан Маккена ныне силён, как не был давно. Земли ухожены, житницы полны, союзники смотрят с уважением. А над всем этим — титул Меч Короля. Кто дерзнёт назвать Маккену врагом, тот объявит войну и самой короне. Это была защита, воздвигнутая не камнем, но законом и честью.

И всё же...

Я ещё не успел прийти к концу своих размышлений, как дверь сторожки распахнулась, впустив внутрь порыв ветра и несколько тёмных фигур. Это были октигерны клана — люди седые, испытанные, имевшие право говорить без страха и лести.

— Малькольм, — сказал самый старший, не тратя слов на приветствия. — Что же происходит? Магнус совсем безумен.

Я молчал.

— Впрочем, — добавил он с тяжёлым вздохом, — в нём порченая кровь его матери.

Я резко поднял голову.

— Матери? — переспросил я. Эта тема всегда резала меня, как плохо заживший шрам.

— Да, матери, — подтвердил он. — Твой отец любил твою мать задолго до своей женитьбы. Мэри была кроткой и ласковой девушкой. Их связывала настоящая любовь… пока в клан не прибыла кузина твоего отца.

Я понял, о ком речь, прежде чем имя было названо.

— Она оклеветала Мэри. Та была вынуждена бежать… и умерла, рожая тебя.

Слова легли тяжело, но я не дрогнул.

— Тебя отцу принесла Мораг. Он долго не верил, что ты его сын. Только незадолго до смерти хотел признать тебя… но его жена, Эльза, та самая кузина… — старик мрачно выдохнул. — Она отравила и себя, и твоего отца. Она была безумна. И, как выяснилось, это проклятье было в её роду.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— В тебе нет порченной крови. Ты был и есть наш тойшех. Ты всегда вёл нас в бой. И по праву танистри — ты старший брат и самый сильный воин. Ты истинный вожак клана. Мы соберём сбор и объявим тебя нашим лордом. Ты согласен?

Я закрыл глаза на мгновение. Три вдоха. Три удара сердца.

— Дайте мне три дня, — сказал я наконец. — И объявляйте сбор.

Октигерны молча кивнули.

— А пока, — продолжил я, — всех девушек и молодых женщин спрячем в горах. С ними пойдёт охранный отряд. Лучшие. Без разговоров.

Я поднялся. Да, иногда клан нужно защищать не от внешнего врага, а от безумия, выросшего в собственном доме.

Прошло более часа с той поры, как я остался один в сторожке. Октигерны клана разошлись, и древний домик у лесной опушки вновь наполнился тишиной — той глубокой, задумчивой тишиной, что располагает не ко сну, но к суровому размышлению. Огонь в очаге угасал, бросая на стены неверные отблески, а за бревенчатыми стенами шумел лес, словно перешёптывался с прошлым.

Я сидел, погружённый в думы. Перед внутренним взором вставали и дни минувшие, и те, что ещё только готовились предъявить мне свой счёт. Судьба клана, честь имени, кровь, пролитая и та, что могла пролиться — всё это теснилось в сознании, не давая покоя.

Вдруг раздался робкий стук. Я поднялся, отворил дверь — и увидел Айрен.

Она стояла на пороге, и мне показалось, будто я вижу её впервые. Не в чертах лица — они были мне знакомы до последней линии, — но в выражении, в осанке, в спокойствии, пришедшем к ней, как приходит ясная погода после долгой бури.

Она изменилась, — подумал я.

— Айрен, — сказал я, — я не ждал тебя сегодня.

— А я пришла, — ответила она негромко. — Просто… не хотелось быть одной. Но раз ты здесь, выслушай меня.

Она поведала мне вести из замка Маккены, однако речь её была лишена прежнего пыла, словно мысли её витали где-то в стороне. Я не мог не заметить этого и, когда она умолкла, спросил прямо:

— Что тяготит тебя? Ты говоришь без прежней горячности. Скажи… ты больше не держишь зла на Эвелин?

Айрен задумалась, словно взвешивая каждое слово.

— Не знаю, — произнесла она наконец. — Но я много думала. О себе, о тебе… об Эвелин — после твоего признания. И я поняла: я больше не желаю тратить жизнь на пустую, выдуманную месть.

Она говорила спокойно, но в этих словах была сила.

— Она ведь тоже вступила в брак не по своей воле. Её унижали, изводили, ломали… но она выстояла и заставила уважать себя. А я? Я лишь жалела себя и искала виновных, а ими, как оказалось, были мои родители, что внушили мне ложные мысли, и я сама — потому что подчинилась им безропотно.

Она перевела дыхание и продолжила:

— Я больше не ищу утешения в кружке. Мне безразличны похождения Тома — мы живём под одной крышей, но давно не вместе. У меня есть дочь, и я не допущу, чтобы она повторила мою судьбу.

Я смотрел на неё с вниманием, которое невозможно было скрыть. Черты её лица прояснились, тело словно освободилось от тяжести, что долго его тяготила, и во всём облике Айрен чувствовалась внутренняя искра — признак души, вновь обретшей себя.

— Айрен, — сказал я тихо, — найдётся ли в твоём сердце ещё место для меня? Я прошу не более, чем второго шанса.

Долгое молчание последовало за этими словами, и я не смел нарушить его. Наконец она медленно кивнула.

— Давай… попробуем?

Сердце моё отозвалось на этот жест так, словно с него сняли давний гнёт.

— Тогда выслушай мою просьбу, — продолжил я. — Устрой мне встречу с Йенном. Я не могу открыть тебе всего сейчас, но от этого зависит многое — и для клана, и для нас с тобой. Это не обман и не ловушка. В том даю тебе слово.

Айрен взглянула на меня внимательно и ответила:

— Я попытаюсь.

Мы ещё долго сидели в полумраке сторожки, говоря о прожитых днях, о настоящем и о том будущем, которое лишь начинало вырисовываться вдали. И мне казалось, что среди теней прошлого впервые за долгое время забрезжил свет, не сулящий ни крови, ни утрат, но тихую, заслуженную надежду.