Глава 20. Тени былого недоверия.

Все знали его распорядок.

Каждый вечер, без исключений, Йенн Маккена наведывался в конюшни. Не по долгу службы — по привязанности. Его боевой конь, Буран, ждал его так же верно, как когда-то ждал сигнала к атаке. И Йенн никогда не обманывал это ожидание.

— Ну что, мой добрый боец, — сказал он, входя и закрывая за собой дверь. — Сегодня яблоко.

Буран фыркнул, будто насмехаясь, и потянулся к угощению. Йенн улыбнулся краем губ.

— Я знал, что ты предпочтёшь его, а не морковь. Ты всегда был разборчив.

Он уже собирался выйти, когда услышал движение. Не шаг — скорее дыхание, слишком человеческое для коня.

Йенн мгновенно выпрямился.

— Кто здесь? — спросил он спокойно, но голос его стал жёстче. — Выходи. Сейчас же.

Из тени, медленно, словно боясь спугнуть воздух, вышла женщина.

— Это я… Йенн… — тихо сказала она.

Он прищурился.

— Айрен? — короткая пауза. — Ты выбрала странное место и ещё более странное время.

— Я знала, что ты будешь здесь, — ответила она. — Ты всегда здесь в этот час. Все знают.

— Именно поэтому тебе не следовало приходить, — сухо заметил он. — Мы с тобой всё выяснили.

Айрен сжала руки.

— Нет. Это совсем не то. Я здесь за другим.

— Тогда говори быстро, — сказал Йенн. — Конюшни не место для откровений.

— Ты знаешь меня давно, — начала она, торопливо, но твёрдо. — Скажи честно: ты хоть раз видел от меня подлость?

Йенн посмотрел на неё внимательно, как смотрят на клинок — проверяя, нет ли трещин.

— Нет, — признал он. — Но это ещё не делает разговор безопасным.

— Малькольм хочет встречи с тобой.

Йенн не дрогнул. Но Буран поднял голову.

— Вот как, — произнёс Йенн после паузы. — И ты пришла сказать это мне лично?

— Да. Потому что он просил. И потому что это важно.

— Слова, Айрен, — усмехнулся Йенн. — Очень часто именно ими заманивают в ловушки.

— Это не ловушка, — быстро сказала она. — Клянусь тебе.

— Клятвы часто бывали перед тем, как начинались войны, — ответил он. — Где и когда?

— Сегодня в полночь. У меня дома. Тома не будет. Малькольм будет ждать.

— У тебя? — Йенн вскинул бровь. — Смело. Или безрассудно?

— Я бы не стала рисковать своим домом, — тихо сказала Айрен. — Там не только я. Там моя дочь.

Эти слова заставили его замолчать. Ненадолго.

— Вы хорошо продумали, — наконец сказал он.

— Я просто говорю правду.

— А если я приду не один?

— Он это предусмотрел. Ты можешь взять с собой кого угодно.

Йенн отвернулся к Бурану, словно советуясь с ним. Провёл ладонью по его гриве.

— Ты знаешь, Айрен, — сказал он, не глядя на неё, — в моей жизни было слишком много встреч, которые начинались с «поверь мне» и заканчивались сраженьем.

— И слишком мало, которые ты отвергал, — тихо ответила она.

Он обернулся.

— Я подумаю.

Айрен кивнула. Она не улыбнулась — и это сыграло в её пользу.

— Спасибо, что выслушал.

— Уходи, — сказал Йенн. — И больше не надо приходить сюда.

Она поспешила к выходу. Дверь скрипнула. Потом — шаги. Потом — тишина.

Йенн остался стоять ещё несколько мгновений, прислушиваясь.

Он не знал, что под окошком, кто-то действительно затаил дыхание. И не знал, что этот кто-то уже сделал свои выводы.

Эвелин.

Я признаюсь: хлопоты о свадьбе отвлекали меня от тревожных мыслей лучше любого зелья. Мы с Сарой были заняты с утра — перебирали ткани, спорили, смеялись, строили воздушные замки, и в этих хлопотах было столько жизни, что сердце невольно теплело.

Я показала Саре несколько рисунков.

— Вот этот фасон, — сказала я, раскладывая листы на столе, — подчеркнёт твою талию. А здесь — открытая линия плеч. Скромно, но так, что никто не усомнится: перед ним не девочка, а будущая хозяйка Геллоуэя.

Бэт, наша главная мастерица, взяла рисунок, прищурилась — и вдруг всплеснула руками.

— Святые угодники… — выдохнула она. — Миледи, да я такого в жизни не шила. Да что там — и не видела! Это… это же настоящее чудо.

Сара смотрела то на рисунки, то на меня, и глаза её светились.

— Лин, — сказала она тихо, — это бесподобно. Но… тут ведь нужен шёлк. И много кружева. И жемчуг. Это дорого. Я не могу…

Я не дала ей договорить.

— Сара, — сказала я с той уверенностью, которую чувствовала всем существом, — ты будешь самой красивой невестой во всей Альбе. И, пожалуй, в Англии тоже. А теперь — пойдём. Ткани сами нас ждут.

Мы спустились в кладовую. Там, на стеллажах, лежали рулоны — тяжёлые и лёгкие, матовые и сияющие, словно сокровища восточного купца. Я провела рукой по одному из них.

— Смотри, — сказала я. — Этот шёлк. Видишь оттенок? Как утренний морской бриз. Он подойдет на свадебное платье.

Сара осторожно коснулась ткани, словно боялась спугнуть её.

— А это, — продолжила я, — тафта на фату. Лёгкая, как дыхание. А вот этот… — я достала свёрток нежно-лимонного шёлка и не удержалась от улыбки, — на сорочку для брачной ночи. Ты же у нас — Канареечка.

Я рассмеялась, а Сара вспыхнула до корней волос.

— Лин! — прошептала она, пряча лицо в ладонях.

— Ну что ж, — деловито сказала Бэт, — раз мы определились, идём, Сара. Будем снимать мерки. Наряды сами себя не сошьют.

Они ушли в мастерскую, а я осталась в кладовой — подобрать жемчуг для отделки. Я уже тянулась к шкатулке, когда услышала голоса. Я узнала их сразу.

Моли. И Тикси.

— Говорю тебе, — настаивала Моли шёпотом, в котором звенела самодовольная уверенность, — у меня есть шанс. Милорд — мужчина, а не камень.

— Да брось, — неуверенно возразила Тикси. — У него с миледи такая любовь? Да не поверю.

Моли усмехнулась — я почти увидела эту улыбку.

— А зря. Я своими ушами слышала: Йенн и Айрен. В конюшне. Одни. Договаривались о встрече. Сегодня. В полночь. Он пойдёт к ней домой.

— Не может быть… — прошептала Тикси.

— Может, — отрезала Моли. — Не долго он с этой… рыбой своей спал. Мужики — они такие.

Я замерла.

Жемчужина выскользнула у меня из пальцев и тихо стукнулась о дно шкатулки. Вот, значит, как, — подумала я, а сердце сковал холод.

Интрига. Ложь. Полночь. И Моли — всё та же, с теми же ядовитыми надеждами.

Я закрыла шкатулку медленно и бесшумно. Ну уж нет, я сегодня же всё выясню, и если…ну погоди!

За ужином я почти не притрагивалась к еде — лишь делала вид. Взгляд мой то и дело возвращался к Йенну. Я ждала. Ждала хоть намёка, хоть полслова — о встрече, о разговоре, о чём-нибудь, что рассеяло бы тень, поселившуюся у меня в душе после услышанного.

Но Йенн был спокоен, внимателен, даже ласков. Он говорил с Робом, перекинулся парой фраз с Калдуном, улыбнулся детям… и ни разу не посмотрел на меня так, словно хотел что-то сказать.

Когда он проводил меня до спальни, сердце моё уже билось неровно.

— Мне нужно с лордом Калдуном проверить охрану замка, — сказал он, легко коснувшись моей руки. — Ложись спать. Я вернусь поздно.

И ушёл.

Я осталась стоять, глядя на закрывшуюся дверь.

Как же так… — думала я, медленно проходя вглубь комнаты. Неужели Моли сказала правду? Нет. Этого не может быть. …А если может?

Мысль жгла, не давая покоя. Я села, потом вскочила, прошлась по комнате — и вдруг поняла: ждать я не буду.

— Ну уж нет, — сказала я вслух. — Я всё выясню сама.

Я благословила себя за собственную предусмотрительность. Юбка-брюки и удобная блузка — вот где настоящее спасение для женщины, решившей не быть жертвой обстоятельств. Я быстро переоделась, накинула тёмный, неприметный плащ с глубоким капюшоном и направилась к выходу для слуг.

Шла я быстро, но нервно. Мысли путались, шаги эхом отдавались в каменных коридорах. И вот — как это всегда бывает в самые неподходящие моменты — я споткнулась.

— Блин… блин блинский! — вырвалось у меня.

Дверь рядом распахнулась с такой скоростью, что я едва не отскочила.

— Эвелин?! — Роб уставился на меня так, будто увидел привидение. — Ты что здесь делаешь? Да ещё… в таком виде?!

— Роб, я… — начала я.

— Никаких «я»! — перебил он и, схватив меня за локоть, почти силком втащил в свою комнату. — Сейчас же всё рассказывай. И быстро.

Я перевела дыхание и выпалила всё разом: про разговор Моли и Тикси, про Айрен, про полночь, про то, что Йенн сейчас не в замке.

Роб слушал молча. Лицо его становилось всё мрачнее.

— Так, — сказал он наконец. — Значит, либо это грязная ложь, либо… — он не договорил и мотнул головой. — Нет, гадать не будем.

— Роб, — сказала я тихо, — я должна знать правду.

Он посмотрел на меня внимательно, по-братски строго.

— Ты не пойдёшь одна. Пойдём вместе. Узнаем всё — как есть. А уж потом будем решать, кому и за что отвечать.

Он взял плащ, взял меч, проверил кинжал — привычным движением — и кивнул мне.

— Ну что, миледи, — сказал он с мрачной усмешкой. — Ночная прогулка обещает быть… познавательной.

И мы вышли.

Йенн.

Я снова и снова прокручивал в голове разговор с Айрен. Слова её были осторожны, но смысл — ясен. Чёрт возьми, — решил я тогда. — Я пойду на эту встречу. Но пойду не слепо.

Я позвал Калдуна.

— Поедешь со мной, — сказал я ему. — И ещё… предупреди Мэтью. Пусть с десятком надёжных людей будет неподалёку от коттеджа. Не на виду, но так, чтобы успели, если что пойдёт не так.

Калдун молча склонил голову. Он был из тех людей, кому не нужны объяснения.

За ужином я невольно следил за Эвелин. Она была необычно тиха, внимательна и словно прислушивалась к каждому слову. Взгляд её то и дело останавливался на мне. Утром поговорю с ней, — решил я. — Быть может, она устала от хлопот перед свадьбой Сары.

Я не знал, какие тревожные подозрения уже поселились в её сердце.

Ночь была ясна и холодна, когда мы с Калдуном подъехали к дому Айрен. В окнах горел ровный свет — спокойный, не похожий на свет тайного свидания, но скорее на огонь очага, у которого ждут важного разговора.

Я постучал.

Дверь отворилась, и Айрен, сдержанная и собранная, приветствовала нас.

— Прошу, милорды, — сказала она. — Вас ожидают.

Слова её подтвердили мои догадки. Уже ждут… Это слово многое объясняло.

Мы вошли — и я сразу увидел их. Малькольм стоял у стола, прямой, напряжённый, словно перед боем. Рядом с ним — мужчина постарше, с сединой в волосах и взглядом человека, который слишком много видел, чтобы тратить слова зря.

— Добрый вечер, милорды, — произнёс Малькольм. — Благодарю вас за то, что пришли. Он указал на своего спутника. — Это сэр Льялл, старший октигерн нашего клана. Он будет говорить первым.

Сэр Льялл выступил вперёд и поклонился мне с воинским достоинством.

— Лорд Йенн, — начал он, — я знал вашего отца и служил под его началом. Потому считаю своим долгом говорить с вами открыто. То, что вы услышите ныне, касается не только нашего клана, но и мира вокруг нас.

И он поведал нам о безумии Магнуса, о порченной крови, перешедшей по материнской линии, о страхе, который уже поселился в сердцах людей клана Маклафлин. Он говорил о грядущем сборе клана и о праве танистри, по которому Малькольм должен быть избран лордом.

Когда же заговорил сам Малькольм, голос его был твёрд, но в нём звучала горечь.

Он рассказал о замыслах Магнуса. Об Эвелин. О несчастных девушках, столь похожих на неё, чья судьба стала жертвой безумной одержимости.

Я почувствовал, как в груди поднимается холодный гнев.

— Я даю вам слово, — сказал Малькольм, — если вы поддержите нас, я буду вам добрым соседом и союзником. Но у Магнуса есть отряд наёмников, и они — наша главная опасность. Мы постараемся лишить его этой силы, но без поддержки…

Я переглянулся с Калдуном. Ни он, ни я не нуждались в долгих речах.

— Вы не останетесь одни. Маклафлины получат нашу поддержку. Против безумия нельзя стоять в одиночку.

Мы скрепили договор рукопожатием, как это делали люди чести задолго до появления печатей и грамот.

И в этот миг дверь распахнулась.

— Что здесь происходит? — раздался голос Эвелин.

Я обернулся — и сердце моё сжалось.

На пороге стояла она. В её лице смешались тревога и решимость. Рядом — Роб, мрачный и настороженный.

— Тише, — раздалось за её спиной. — Ты разбудишь мою дочь.

Эвелин обернулась. По лестнице спускалась Айрен.

Я посмотрел на Эвелин и увидел, как напряжение отступает из её взгляда… В её глазах мелькнуло… облегчение? Она перевела глаза на нас — и остановила свой взгляд на Малькольме.

— Малькольм?... Йенн, что происходит?

— Эвелин, наша встреча уже окончена, мы возвращаемся в замок.

В эту минуту тишину, установившуюся в комнате, разорвал резкий, настойчивый барабанный стук во входную дверь. Он прозвучал так внезапно, что каждый из нас невольно насторожился, словно рука судьбы сама потребовала быть впущенной под этот кров.

— Тише всем, — сказала Айрен вполголоса, но так властно, что никто не осмелился возразить. — О вашей встрече никто не должен знать. Я всё выясню.

Она плотно прикрыла дверь столовой и направилась в сени. Мы остались стоять, прислушиваясь к каждому слову.

— Кто там и что нужно? — спросила Айрен.

Ответ донёсся глухо, сдержанно, но в нём слышалась тревога:

— Айрен, это я, Тильда Мак-Финли. Беда пришла. Твоего мужа мельник зарезал. Мельник Джон вернулся домой не ко времени и застал твоего Тома… за работой над его Бигги. Ну и ударил ножом. Теперь тело у бальи.

Наступила тишина. Я ясно представил себе Айрен по ту сторону двери — прямую, неподвижную, с лицом, на котором годы обид и терпения сделали своё дело.

— Тильда, — наконец ответила она, — ступай домой. Сейчас ночь, дочка спит. Утром я сама схожу к бальи. Мёртвому помощь не нужна.

Шаги удалились. Айрен вернулась в столовую. Лицо её было бледно, но спокойно — так смотрят люди, для которых внезапная смерть стала не потрясением, а последней точкой в давно завершённой истории.

Малькольм шагнул к ней первым.

— Прими наши соболезнования, — тихо сказала Эвелин.

Малькольм посмотрел на неё внимательно, словно взвешивая слова, и произнёс глухо:

— Замужество Айрен трудно назвать счастливым.

Он повернулся к Айрен, и в его голосе исчезла суровость воина — осталась только искренность.

— Ну что ж… теперь, наконец, ты станешь моей женой? Я даю слово: буду тебе добрым мужем и отцом твоей дочери.

Айрен не ответила сразу. Но улыбка, медленно осветившая её лицо, была красноречивее любых слов.

Малькольм перевёл взгляд на меня.

— Подожди, милорд, — сказал он. — Я прошу тебя: на время нашего замысла дай защиту моей жене и ребёнку.

— Что же всё-таки происходит? — в который раз спросила Эвелин, и в её голосе звучала не ревность, а тревога.

Я подошёл к ней и ответил тихо, чтобы слышала только она:

— Я всё тебе объясню. Потом. Верь мне.

Она посмотрела мне в глаза — и кивнула.

— Хорошо, Малькольм, — сказал я уже вслух. — Мы берём их под защиту. Завтра за Айрен и её дочерью приедут Мэтью и Роб. Они доставят их в наш замок.

Айрен взглянула на Эвелин с сомнением и осторожной надеждой.

— Айрен, — сказала Эвелин тепло, — жду тебя в гости.

Мы простились без лишних слов. Каждый из нас покинул дом, унося с собой тяжесть новых обязательств и ясное понимание: время тихих разговоров миновало.

По дороге назад я рассказал Эвелин всё — без утайки, без оговорок. Слова ложились одно к одному, как камни старой кладки, и по мере рассказа я всё чаще ловил себя на том, что смотрю не на дорогу, а на неё.

Меня, признаться, терзал один-единственный вопрос, и оттого я то хмурился, то вдруг улыбался сам себе, как мальчишка.

— Эвелин… — наконец сказал я, — ты ведь ревновала?

Она отвела взгляд. В темноте я всё равно видел, как порозовели её щёчки. В этом было не столько вина, сколько тихий, почти трогательный стыд — тот самый, что дозволен между мужем и женой, у которых не должно быть тайн.

Замок встретил нас безмолвием. Во дворе дремали кони, сторожа едва заметно кивнули, узнавая нас. Я помог Эвелин спешиться, но едва её ноги коснулись земли, как я подхватил её на руки.

— Йенн! — вскрикнула она. — Я же тяжёлая, поставь меня!

— Ты легче котёнка, — ответил я и рассмеялся. — И не выпущу. А то опять вздумаешь куда-нибудь пойти, рисковать собой и моим сердцем.

Она хотела возразить, но я уже нёс её к лестнице.

— И за то, что ты сегодня сделала, — добавил я нарочно сурово, — мне придётся тебя наказать. Строго. Очень строго.

В её смехе и в том, как она прижалась ко мне, было больше доверия, чем в сотне клятв.

В спальне я опустил её на постель — и дальше всё произошло так, как бывает лишь тогда, когда слова становятся лишними. Я не помню, как погас свет, как тяжесть дня исчезла без следа. Помню лишь наши голоса:

— Я люблю тебя, мой сладкий Персик…—шептал я.

— И я тебя люблю, Йенн, — отзывалась Лин.

В этом единении не было спешки. Каждое прикосновение было похоже на узнавание: линия плеча, изгиб шеи, знакомый аромат волос. Поцелуи были долгими, наполненными тем глубоким смыслом, который рождается только в союзе, прошедшем через испытания. Это была не просто страсть, а безмолвное обещание — быть рядом, когда рассвет принесет новые битвы. В эту минуту мы принадлежали только друг другу, и весь мир за стенами спальни был лишь бледной тенью нашего союза.

Мы затихли под утро, когда мир за окнами начал светлеть. Сон настиг нас в объятиях друг друга — крепкий, глубокий, как мир после бури.

Так ночь, рожденная в холодных тенях подозрения, расцвела нежданным союзом, связав наши судьбы под покровом уходящей тьмы. Но пока рассвет нежно касался горизонта, уже чувствовалось ледяное дыхание грядущего: впереди нас ждало противостояние куда более коварное, чем честный бой, — тихая схватка с безумием, изысканно спрятанным под маской власти, где ценой каждого шага становилось будущее целых кланов.