Глава 22. Дыхание перемен.

Эвелин.

Утро выдалось ясным, с тем прозрачным светом, который бывает лишь в начале осени, когда солнце ещё щедро, но в воздухе уже таится прохлада. В большом зале накрыли праздничный завтрак: белые скатерти, кувшины с тёплым молоком и мёдом, хлеб, ещё хранящий жар печи, фрукты и сыр. Все были в сборе — кроме, разумеется, молодожёнов.

— Ну что ж, — усмехнулся кто-то из старых вассалов, — видно, ночь выдалась долгой.

Когда Хокон и Сара наконец вошли, под самый конец трапезы, их встретили радушным гулом и добродушными подначками. Мужчины не отказали себе в удовольствии обменяться взглядами и шутками, а Хокон принял всё с достоинством, хотя в глазах его плясал довольный озорной огонёк. Сара же вспыхнула румянцем, но по её спокойной походке и счастливому выражению лица я без труда поняла: брачная ночь оправдала все надежды — и даже больше.

Под конец завтрака Хокон поднялся, намереваясь удалиться с мужчинами в кабинет Йенна — обсудить дела перед отъездом. Я подняла руку.

— Хокон, задержись на минутку, есть небольшое дело.

Сара удивлённо взглянула на меня, но я мягко улыбнулась.

— Я поговорю с твоим мужем сама. Не волнуйся, я задержу его ненадолго.

Когда остальные отошли, я спросила прямо:

— Ты и вправду собираешься уезжать сегодня?

— Да, — кивнул он. — Нас ждут. Я не хотел бы заставлять родных тревожиться.

Я покачала головой.

— Хокон, это не самое лучшее решение.

Он приподнял бровь, вопросительно и чуть настороженно.

— Отчего же?

— Саре нужно немного прийти в себя, — сказала я спокойно. — Женщины устроены иначе, деликатнее. После первой ночи ей совсем ни к чему садиться на коня, да ещё и ехать несколько дней подряд. Прости мою прямоту, но…и супружеский долг лучше отложить до завтра.

Он замер на миг — и тут же всё понял. Лицо его прояснилось, а затем он сокрушённо усмехнулся.

— Эвелин… я осёл. Конечно. Как я сам не подумал. Спасибо тебе. Ты наш ангел-хранитель.

Он на мгновение задумался и добавил уже серьёзно:

— Я так спешил, потому что в моём замке нас ждут. Но здоровье и благополучие моей жены — прежде всего. Поездку назначим на завтра.

— Странно, — заметила я с лёгкой улыбкой, — что ваши старшие женщины дома тебя не предупредили.

— Возможно, — замялся он, — их просто никогда не сажали на коня на следующее утро.

— Спасибо, Хокон, что прислушался, — сказала я искренне. — Я рада, что у моей Сары такой заботливый муж.

И, напевая себе под нос «тили-тили, трали-вали, это мы не проходили, это нам не задавали…», я направилась к Саре — помочь ей собрать вещи, подготовить приданое и передать деньги от её доли в наших делах.

Комната Сары была залита мягким утренним светом: солнце, пробиваясь сквозь узкое окно, ложилось золотой полосой на крышку дубового сундука. Именно возле него я и застала её — плачущую, растерянную, совсем ещё девочку в этот миг, несмотря на венец на голове и кольцо на пальце.

— Что случилось? — воскликнула я, подходя ближе. — Кто тебя обидел?

Сара всхлипнула и, не поднимая глаз, заговорила, словно боялась, что слова рассыплются, если она замолчит:

— Эвелин… как же я буду без тебя? И как мне проститься с Оливкой и Лиамчиком… Я так к ним привязалась. Мне кажется, будто я всё теряю разом.

Я не выдержала и рассмеялась — тепло, по-доброму.

Она подняла на меня влажные глаза, и я села рядом, положив ладонь на крышку сундука.

— Во-первых, — продолжила я, — мы будем недалеко друг от друга. Не так уж и далеко, чтобы считать это разлукой. А во-вторых… — я улыбнулась мягко и чуть лукаво, — скоро у тебя появятся свои Оливки и Лиамчики. Вот увидишь… Так, твои вещи, записи…, твоё приданое… деньги от мастерских…семена…ах, да — знаменитое розовое мыло…

Сара сквозь слёзы улыбнулась.

— И…пойдём к детям — прогулку никто не отменял. И да, Сара, вы поедете завтра. На сегодня — отбой.

Я взяла её за руки и сжала их крепко.

— Так что у нас впереди ещё целый день. Ещё один день — все вместе.

Йенн.

Мы сидели у меня в кабинете после позднего праздничного завтрака — час был близок к полудню. Солнечный свет щедро лился сквозь новые остеклённые окна, ложась широкими золотыми полосами на стол, карты и кубки с вином, оставшиеся после утреннего угощения. Воздух ещё хранил запах свежего хлеба, мёда и травяного чая, но настроение уже становилось более деловым — как всегда бывало, когда пир уступал место заботам лордов.

За столом находились я, лорд Эрик, Грегор, Роб и Калдун. Разговор шёл размеренно, иногда прерываясь шутками, когда дверь открылась, и на пороге появился Хокон. Он выглядел бодрым, но в его глазах ещё теплилось то особое сияние, какое бывает только у человека, впервые назвавшего женщину своей женой.

— Милорды, — произнёс он, чуть склонив голову, — мы поедем завтра. На сегодня — отбой.

Грегор и лорд Эрик обменялись таким выразительным взглядом, что я невольно усмехнулся. В этом взгляде было больше понимания, чем в любом совете.

— Мудрое решение, — сказал лорд Эрик, степенно опираясь ладонями о стол. — Жену надо беречь.

Роб нахмурился и, как всегда, сказал то, о чём остальные лишь подумали:

— Простите, милорды… Я не понял. Какая угроза для леди Сары сегодня? И почему завтра — значит беречь, а сегодня — нет?

Ответом ему стал дружный, раскатистый смех. Даже Калдун, обычно сдержанный, позволил себе коротко усмехнуться. Лорд Эрик хлопнул Роба по плечу так, что тот едва не качнулся.

— Подрастёшь — поймёшь, парень, — сказал он с мягкой насмешкой.

Хокон только покачал головой, но на его лице играла довольная улыбка.

Мы вернулись к обсуждению будущих дел — говорили о зимних запасах, о торговых путях, о вассалах, которым следовало напомнить о повинностях, — когда вдруг со двора донёсся непривычный шум. Не праздный гомон, а тревожный, резкий говор.

Я подошёл к окну. Солнечный свет ослепил на миг, и, прикрыв глаза ладонью, я всмотрелся вниз.

Во двор въезжали трое всадников. Их кони были покрыты пеной, плащи — дорожной пылью. Одного из них я узнал сразу — по прямой посадке и суровой, незыблемой осанке.

— Это сэр Льялл, октигерн Малькольма, — сказал я резко. — Немедленно проводите его сюда!

Через несколько минут дверь вновь открылась. Сэр Льялл вошёл быстрым шагом, поклонился всем присутствующим и протянул мне запечатанное послание.

— От лорда Малькольма, милорд.

Я вскрыл печать. Пробежав глазами строки, я почувствовал, как утреннее тепло кабинета словно исчезло.

— Его брат… — начал я медленно. — Магнусу удалось бежать.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

— Он примкнул к войску Эдуарда Сиварда, графа Нортумбрии, — продолжил я.

Имя это прозвучало как удар меча о щит. Враг короля Макбета… и мой давний противник. Два года я преследовал его войска, разбивал их, вынуждал бежать через болота и горные перевалы. И всякий раз он возвращался — упрямый, как зимний шторм с моря.

— Лорд Малькольм ранен, — продолжил сэр Льялл. — Но он жив и держится крепко. Он просит передать, что через два дня уже сможет приехать сюда, к вам, для совета.

Я обвёл взглядом друзей и союзников. В их лицах уже не было весёлости свадебного дня — только решимость и старая, проверенная верность.

— Значит, господа, — сказал я тихо, — нам вновь придётся держать мечи наготове. И быть внимательнее, чем когда-либо прежде.

— Я немедленно напишу об этом Макбету, он должен знать — утвердил лорд Эрик.

— Завтра вы вернетесь домой без меня. Я и мой отряд остаемся здесь. Расскажите обо всём отцу. Дядя, прошу вас, известите нас о вашем решении, когда оно будет принято. Долг чести перед именем Эвелин не позволяет нам бросить меч в ножны прежде срока и мы— не нарушим клятвы. Наше слово Макбету… — узы мира, как и узы поддержки, связывают нас крепче стали. — Произнёс лорд Грегор.

— Так и решим, — ответил лорд Эрик.— А теперь, Йенн, расскажи нам всё, что ты знаешь о этой хитрой лисице Сиварде.

Я поднялся из-за стола не сразу. Собрал мысли в узел, прежде чем развязать его при всех. Лорд Эрик ждал, не торопя — он умел слушать и знал цену сказанному слову.

— Ты спрашивал, милорд, — начал я спокойно, но в голосе моём зазвучала та самая сталь, что появлялась лишь в серьёзные часы, — кто таков Эдуард Сивард и отчего его имя не сулит нам покоя. Я скажу прямо и без приукрашиваний.

Я прошёлся по комнате, остановился у окна, за которым сиял сентябрьский свет.

— Сейчас идёт осень тысяча сорок девятого. Формально между королём Макбетом и графом Нортумбрии нет войны. Но не обманывайтесь этим спокойствием. Это не мир — это выжидание.

Обернувшись к сидящим, я продолжил.

— После гибели короля Дункана Доброго в тысяча сороковом Макбет, прозванный за свои рыжие волосы и твёрдость руки, держащий меч — «Красный Король», взошёл на трон по праву — и по древнему закону танистри, и по силе. Большинство кланов признали его, церковь — тоже. Он удержал королевство от распада, прекратил междоусобицы, укрепил границы. Именно потому Сивард сразу не двинул войска. Он не безумец, он стратег.

Калдун негромко хмыкнул, но не перебил.

— Сивард — человек Дании по крови и Англии по власти. Он граф Нортумбрии и вассал английского короля Эдуарда Исповедника. Но в душе он всегда смотрел на север. Шотландия для него — не сосед, а добыча, вопрос времени и случая.

Я сделал паузу.

— В сороковых годах он не бросал открытого вызова Макбету. Ни в сорок восьмом, ни сейчас, в сорок девятом. Он действует иначе: поддерживает недовольных лордов, слушает перебежчиков, платит за слухи, сам совершает небольшие набеги. Это война без мечей — пока. Скорее укусы, но очень болезненные.

— А король Макбет? — спросил Грегор.

— Король знает, — ответил я твёрдо. — Потому и не даёт повода. Он не вторгается в Англию, не нарушает границ. Более того — он силён. И Сивард это понимает. Потому ждёт момента, когда королевство даст трещину изнутри.

Я перевёл взгляд на Роба.

— И вот тут появляется Магнус. Безумный, жестокий, «законный» лорд, «преданный» своим братом и с отрядом наёмников. Для Сиварда такие — идеальны. Я же…, я стал для него личным проклятием. Калдун, ты же не забыл того дня, когда я, взяв его в позорный плен, принудил выплатить королю непомерную виру. Это унижение жжёт его сердце сильнее калёного железа, и Сивард поклялся отомстить. Не сумев достать меня собственными руками, теперь он с радостью воспользуется безумством Магнуса, словно бешенным шакалом, которого спустить с цепи.

— Значит, войны пока не будет? — уточнил Грегор.

— Не сейчас, — покачал головой. — Но она неизбежна. Сивард не простил Макбету того, что тот удержал корону. И если он двинется, то не ради чести, а ради власти.

И понизив голос, я добавил:

— Запомните мои слова, милорды. Пока Макбет жив, силён и поддержан кланами — Сивард будет ждать. Но стоит королевству ослабеть, и он придёт не как сосед, а как судья с мечом. И тогда вся Альба запылает.

В комнате повисла тишина. Даже солнечный свет за окном показался холоднее.

— Потому, — закончил я, — бегство Магнуса — не просто беда. Это знак. И нам придётся быть настороже, даже в дни свадеб и праздников. Особенно в такие дни.

На миг я умолк, словно давая сказанному улечься, затем продолжил — уже иным тоном, более неторопливым, каким говорят, когда речь идёт не только о фактах, но и о судьбах.

— Есть ещё одно обстоятельство, милорд Эрик, о котором нельзя умолчать. Оно тоньше меча, но острее его. Малькольм, сын Дункана, ныне пребывает не у Сиварда, как многие полагают, а при дворе короля Англии — Эдуарда Исповедника. Формально — как гость. По сути же — как живой залог мира между Англией и Альбой.

— Да, таков обычай сильных государей: держать наследника соседнего престола при себе — не в цепях, но и не на воле. Пока Малькольм в Лондоне, Макбет не идёт войной на юг, а Англия не вмешивается открыто в наши дела. Хрупкое равновесие… но Сивард ненавидит равновесие.— Подтвердил лорд Эрик.

Он подошёл ближе к столу, опёрся ладонями о резное дерево и продолжил:

— Эдуард Сивард — человек большого роста и ещё больших амбиций. Я видел его однажды, много лет назад, издали, но этого было довольно. Высокий, плечистый, с тяжёлой грудью воина, привыкшего носить кольчугу дольше, чем плащ. Лицо у него суровое, словно высеченное из серого камня Нортумбрии: широкий лоб, тяжёлые надбровья, глаза холодные и внимательные — глаза человека, который сначала взвешивает, а уже потом убивает. Борода его с проседью, но в этом серебре — не старость, а опыт.

Калдун кивнул: он знал Сиварда.

— Он не безумен, как Магнус, — продолжил я. — И не вспыльчив. Сивард терпелив, как охотник на оленя. Он умеет ждать, умеет улыбаться и говорить о мире, держа нож за спиной. Его владения простираются от Хамбера до шотландских рубежей, а главный его оплот — Бамборо. Каменная твердыня над морем, чьи стены видели и датских конунгов, и саксонских королей. Там он чувствует себя не вассалом Англии, а почти королём.

— И вот такой человек смотрит на сына Дункана не как на гостя короля Эдуарда, а как на ключ. Ключ к Альбе. Если он сумеет вырвать его из рук английского короля — лаской, интригой или серебром — он получит знамя, под которым сможет идти войной, прикрываясь «восстановлением законного наследника».—Утвердительно кивнул головой лорд Эрик.— Думаю, что сейчас он обратит внимание на Ха́йленд и займется «восстановлением законного лорда» Магнуса в его «правах». Как репетиция.

Он тяжело вздохнул.

— Пока Малькольм в Англии — Сивард скован. Но если этот узел развяжется… тогда кровь прольётся рекой. И Сивард, поверьте, не дрогнет. Он из тех людей, что считают войну естественным продолжением политики, а чужие земли — наградой за терпение.

Я обвёл взглядом собравшихся.

— Потому бегство Магнуса и его появление в стане Сиварда — тревожный знак. Один — безумен, другой — холоден. И если безумие станет оружием в руках разума, Альбе придётся дорого заплатить за эту осень.

Все замолчали. В комнате стояла тишина — та самая, что приходит не после слов, а после осознания.

За стенами кабинета продолжал жить замок — слышались голоса слуг, звон посуды, смех детей в саду. Мирная жизнь шла своим чередом, но над ней уже сгущалась новая тень.

И каждый из нас понял: свадебные песни ещё не стихли, но война уже снова стучалась в ворота.