Глава 34. Эпилог

Прошло восемь месяцев…

Схватки начались майским вечером — тихо, вкрадчиво, почти обманчиво. За узкими окнами замка мир облачился в молодую зелень; свежая листва, омытая дневным теплом, источала терпкий аромат жизни и робкой надежды. Птичьи трели постепенно тонули в бархатных сумерках, а воздух замер — густой и тёплый, словно сам май затаил дыхание у подоконника, чутко прислушиваясь к таинству, рождавшемуся внутри каменных стен.

Эвелин поначалу не поверила, надеясь, что предчувствие обмануло её. Она сидела в кресле, стараясь дышать размеренно, как учили и старая знахарка, и акушерки из Гэллоуэя, и вспоминая то, что когда-то читала в интернете, убеждая себя: всё пройдет благословенно. Её тело уже хранило эту мудрость; оно вспоминало обжигающий ритм, изнуряющий труд и ту зыбкую границу, за которой невыносимая мука обрывается первым криком...

Но память плоти меркнет, если душа не помнит и впервые охвачена трепетом.

Когда боль вернулась — на этот раз подлинная, глухая, властно тянущая из самых глубин существа, — Эвелин побледнела. Тонкое кружево сорочки прилипло к влажным ладоням, а дыхание, еще минуту назад ровное, сбилось, превращаясь в прерывистый шёпот молитвы.

— Нет… — прошептала она себе. — Нет, я справлюсь. Я справлюсь.

Но страх, древний и животный, поднимался всё выше, сжимая грудь. Страх не смерти — страх боли, неизвестности, одиночества в этом миге, где никакие титулы, никакая любовь не могут пойти вместо тебя.

Йенн ворвался в покои, когда сумерки окончательно поглотили замок. Он не заезжал в конюшни, не смывал дорожную пыль — он летел к ней, ведомый лишь зовом крови и неясной тревогой, что гнала его во весь опор от самых дальних поселений.

Он выглядел так, словно только что вернулся из изнурительного похода: плащ, пропитанный запахом ветра и лесных дорог, тяжело спадал с плеч, на сапогах запеклась грязь пройденных лиг, а в глазах горел дикий, почти лихорадочный огонь. Но всё его суровое величие лорда осыпалось прахом, стоило ему увидеть Эвелин — бледную, сосредоточенную, вцепившуюся побелевшими пальцами в подлокотники кресла.

Весь мир за пределами этой комнаты — тяжбы крестьян, границы земель и приказы короля — перестал существовать. Для него осталась лишь эта женщина, ведущая свою самую главную битву в тишине угасающего дня и всё его мужество лорда, привыкшего к виду крови, на миг изменило ему.

Он упал перед ней на колени, накрыв её влажные ладони своими огромными, мозолистыми руками.

— Лин... — его голос, обычно твёрдый как гранит, сорвался на хриплый шёпот. — Я здесь. Дыши вместе со мной. Я никуда не уйду, слышишь? Ни в этот раз, ни в какой другой.

Он целовал её пальцы, стараясь забрать себе хотя бы крупицу той боли, что терзала её тело. В его взгляде, устремлённом на жену, было столько обожания и первобытного страха, что воздух в комнате казался натянутым, точно струна перед самым разрывом, и густым от незримого напряжения, предвещающего грозу. Для всего мира он оставался суровым воином, но здесь, у её ног, Йенн был лишь мужчиной, чья душа была неразрывно связана с женщиной, дарящей ему новую жизнь.

Когда очередная волна боли заставила Эвелин вскрикнуть, он не отстранился — он прижал её голову к своему плечу, лишь бы она чувствовала его опору в этом стихийном танце между жизнью и смертью.

Тяжёлая дверь со скрипом отворилась, и в комнату, пахнущую воском и тревогой, вошла старая ведунья Мораг. От неё веяло сушёной полынью и тем спокойствием, которое обретают лишь те, кто сотни раз принимал новую жизнь из рук самой смерти. Она бросила быстрый взгляд на Йенна, чьи пальцы побелели от напряжения, сжимая руку жены, и её лицо, изрезанное морщинами, смягчилось.

— Уходи, лорд, — проговорила она негромко, но с той непреклонностью, которой подчиняются даже короли. — Твоя битва окончена, теперь начинается её.

Йенн вскинулся, в его глазах вспыхнул опасный огонь, и он уже готов был выдохнуть резкое «нет», но Эвелин слабо сжала его ладонь. Она посмотрела на него — в этом взгляде, затуманенном болью, была такая бездонная нежность и безмолвная просьба дать ей пространство для этого трудного подвига, что Йенн замер.

— Я буду за дверью, Лин, — хрипло прошептал он, в последний раз прижимаясь лбом к её мокрому от пота виску. — Слышишь? Буквально в шаге от тебя. Только дыши.

Он поднялся, медленно, словно отрывая часть собственной плоти, и вышел в коридор. Но даже там, в полумраке замка, он не сел — он мерил шагами каменные плиты, прислушиваясь к каждому стону, каждой паузе, сжимая рукоять меча так, будто собирался вызвать саму Судьбу на поединок за жизнь своей женщины и их дитя.

Её уложили на постель. В комнате стало тесно от людей и суеты. Из Гэллоуэя прибыли акушерки — серьёзные женщины с уверенными руками и спокойными голосами. Они говорили негромко, чётко, почти по-деловому, и в этом было странное утешение: всё происходящее им было знакомо, обыденно, как утро или вечер.

Рядом с ними стояла Мораг. Она не суетилась, не командовала — лишь наблюдала, словно видела больше, чем остальные. Время от времени она кивала, бросала короткое слово, и все невольно слушались.

И, конечно, были бабушки.

Леди Оливия — собранная, но с тревожными глазами, которые не отрывались от лица внучки. Леди Фиона — бледная, с сжатыми руками, то и дело шепчущая молитвы, путая слова, но не смысл.

— Дыши, дитя, — говорила Оливия, гладя Эвелин по волосам. — Вот так… медленно. Ты сильная. Ты всегда была сильной.

— Мы рядом, — вторила Фиона дрожащим голосом. — Ты не одна. Слышишь? Не одна.

Но боль накатывала волнами, и с каждой новой волной страх возвращался, острый, почти унизительный. Эвелин плакала — не сдерживаясь, по-настоящему, как плачут только взрослые, когда больше нельзя держаться.

— Я боюсь… — вырвалось у неё. — Боюсь…

— Это нормально, — спокойно сказала одна из акушерок. — Не бояться только дураки. А теперь — тужься. Сейчас. Да… вот так.

Время потеряло форму. Оно растянулось, распалось на крики, стоны, шёпот, команды, влажные полотна и горячие ладони. Эвелин казалось, что она больше не тело, а одна сплошная боль, и что это никогда не закончится.

— Ещё, миледи… ещё немного… — звучало откуда-то издалека.

И вдруг — крик.

Резкий, громкий, пронзительный.

Он прорезал комнату, как нож, и тут же наполнил её чем-то новым, почти священным. Боль отступила не сразу, но страх исчез мгновенно — словно его и не было.

— Девочка, — сказала акушерка, и в её голосе впервые за вечер прозвучала улыбка. — Здоровая девочка.

Эвелин лежала, тяжело дыша, мокрая от пота, бледная, почти прозрачная — но живая. И счастливая. Слёзы текли по её вискам, но это были уже другие слёзы.

Леди Фиона закрыла лицо руками и разрыдалась вслух.

Леди Оливия стояла неподвижно, только губы её дрожали.

— Слава Богу… — прошептала она. — Слава Богу…

Когда ребёнка положили Эвелин на грудь, та осторожно прижала к себе тёплое, хрупкое тельце — и в этот миг весь пережитый ужас отступил, стал чем-то далёким и неважным.

Осталась только жизнь.

И любовь.

Немногим ранее…

В кабинете лорда Йенна горел камин, хотя в нём уже не было нужды. Огонь трещал скорее из упрямства, чем по необходимости. За массивным столом сидели Ангус, Роб и Хокон; Йенн же не сидел вовсе — он шагал от стены к стене, останавливался, сжимал руки, снова начинал ходить, будто надеялся так ускорить ход событий.

— Ради всего святого, Йенн, — негромко произнёс Хокон, наполняя стаканчики янтарным виски, — если ты истопчешь этот пол, он провалится в подвал. Сядь. Хоть на миг.

— Я не могу сидеть, — резко ответил Йенн, даже не взглянув на стол. — Там… — он махнул рукой в сторону коридора, — там сейчас всё решается. А меня выставили, как мальчишку, который только мешается под ногами!

Роб вздохнул и покачал головой: — Именно потому и выставили. Ты бы только добавил суеты. Ты знаешь Эвелин — она терпеть не может, когда ты волнуешься громче всех.

— Она сильная, моя внучка сильная, — тихо сказал Ангус, сложив руки на трости. — Всегда была сильной. Но сила женщины не отменяет законов природы. Терпение, зять мой, — это сейчас твой главный долг.

Йенн остановился у окна. За стеклом темнел двор, где слуги тихо сновали, передавая друг другу вёдра с горячей водой, свежие простыни, травы и чистые полотна. Где-то дальше, в женских покоях, горел свет, и оттуда доносились приглушённые голоса, быстрые шаги и уверенные распоряжения.

— Там Мораг, — снова попытался успокоить его Хокон. — Та самая Мораг, что приняла тебя и Роберта. И две акушерки, и лекарь. Люди учёные, надёжные. Лучшие, каких можно было привезти.

— Я знаю, — отозвался Йенн глухо. — Я всё это знаю… и всё равно не понимаю, почему моё место не рядом с ней.

Он провёл рукой по волосам, словно пытаясь стереть собственные мысли. Хокон осторожно подвинул к нему стакан.

— Выпей. Хоть глоток. Это не трусость, это лекарство.

Йенн посмотрел на виски, как на нечто совершенно лишнее в этом мире, и оттолкнул стакан: — Если я выпью, а там… — он замолчал, не договорив, и в комнате повисла тяжёлая пауза.

Роб поднялся и положил руку ему на плечо: — Эй. Ты не один. Мы все здесь. И она там — не одна. Это ночь ожидания, брат, а не ночь отчаяния.

За стеной вдруг послышался торопливый бег, приглушённый голос служанки, затем ещё один — более уверенный, властный. Йенн вздрогнул, будто каждый звук был обращён прямо к его сердцу.

— Слышите? — шепнул он. — Что это значит? Почему они бегают?

Ангус медленно поднялся: — Это значит, что жизнь не спрашивает разрешения, когда решает прийти в этот мир. Сядь, Йенн. Или ходи, если тебе так легче. Но жди. Иногда ожидание — самая тяжёлая работа для мужчины.

Камин треснул, ветер стукнул в ставни, а над замком Маккена стояла эта майская ночь — ночь суеты, надежды и тревожного, бесконечного ожидания, в котором каждый удар сердца звучал громче часов.

— Она уже рожала, да ещё и сразу двоих за раз, — размеренно проговорил лорд Ангус, словно зачитывал давно выученную истину. — Так что нынче всё должно пройти легче… куда легче. Верь мне.

Он откинулся в кресле и посмотрел на огонь, будто видел в нём давние годы.

— Моя Оливия родила мне шестерых сыновей и одну дочку, — добавил он с тихой, упрямой уверенностью человека, пережившего не одну такую ночь. — И я тебе говорю, Йенн, всё будет хорошо. А Мораг… — он усмехнулся краешком губ, — Мораг видела, что это не последний ваш ребёнок.

Йенн резко остановился, словно эти слова его настигли на полном ходу. Он обернулся.

— Не последний… — выдохнул он и тут же провёл ладонью по лицу. — Она меня когда-нибудь в могилу сведёт раньше времени. Как же тяжело осознавать, что ничем помочь не можешь.

— Сядь уже, — спокойно, но настойчиво сказал Ангус, — и сделай глоток.

— Да, Йенн, сделай глоток, — поддакнул Хокон, осторожно подвигая к нему стакан, будто подсовывал лекарство упрямому ребёнку.

Йенн фыркнул, но вдруг прищурился и посмотрел на Хокона с каким-то новым, цепким вниманием.

— Я на тебя посмотрю, Хокон, — медленно произнёс он, — когда твоя Сара будет рожать… месяца через два, так ведь?

Хокон замер с бутылкой в руке. Цвет вдруг сошёл с его лица, словно кто-то одним движением стер румянец уверенности.

— Так… — коротко ответил он и кивнул.

— Вот именно, — буркнул Йенн, всё-таки опускаясь на стул. — И тогда я тебе скажу: «Сядь и сделай глоток».

Роб тихо усмехнулся, стараясь не шуметь, будто боялся спугнуть хрупкое равновесие ночи.

— Видишь, — проговорил Ангус мягче, — уже лучше. Ты хотя бы сел.

Йенн наконец взял стакан, поднёс к губам, на мгновение задержался — и сделал маленький, почти символический глоток.

В этот миг где-то в глубине замка раздался новый звук — приглушённый, резкий, женский голос, перешедший в крик, а затем быстрые, слаженные распоряжения Мораг. Йенн стиснул стакан так, что побелели пальцы.

— Господи… — прошептал он.

Огонь в камине дрогнул, словно откликнувшись, и ночь за окнами стала ещё гуще, ещё внимательнее, будто весь мир замер, прислушиваясь к тому, как в одной из комнат замка Маккена решается судьба новой жизни.

И тут раздался громкий, пронзительный крик младенца — чистый, уверенный, такой, от которого сердце разрывается и собирается заново.

Йенн вздрогнул и подскочил в кресле так резко, что оно жалобно скрипнуло.

— Слышали?! — выдохнул он, уже не глядя ни на кого.

Он рванулся к двери в коридор, почти бегом, забыв и про достоинство, и про возраст, и про все советы «сидеть и ждать». Рука его уже тянулась к створке, когда дверь распахнулась сама.

На пороге стояла Мораг.

Лицо её было усталым, но спокойным, глаза — ясными, как после исполненного долга.

— Ну вот, — сказала она негромко. — Можешь идти, лорд Йенн. К жене. И к ребёнку.

Он даже не ответил — только кивнул и шагнул внутрь, будто боялся, что если промедлит хоть миг, всё это окажется сном.

В комнате было тепло, пахло травами, горячей водой и чем-то новым, едва уловимым — запахом только что начавшейся жизни. Свечи горели мягко, неярко. На подушках лежала Эвелин — бледная, измученная, но улыбающаяся так, словно в мире больше не осталось боли.

На её груди покоился спелёнутый комочек.

Йенн подошёл, словно по тонкому льду, и опустился перед кроватью на колени.

— Я люблю тебя, — произнёс он хрипло. — Мой Персик… больше всего на свете. Ты делаешь меня безмерно счастливым. Безмерно.

Он взял её маленькую, тёплую руку — ту самую, что столько раз удерживала его от безумств, — и поцеловал её долгим, глубоким, нежным поцелуем, как будто в нём были и благодарность, и обет, и молитва.

Эвелин чуть сжала его пальцы.

— Ты здесь, — прошептала она. — Ты с нами, и я люблю тебя.

В этот момент к кровати подошла леди Оливия. Она ловко, но бережно приняла ребёнка, прижала к себе на мгновение — так, как умеют только матери и бабушки, — и протянула свёрток Йенну.

— Ну что, отец, — сказала она тихо, но с улыбкой. — Возьми свою дочь на руки. И держи крепко.

Йенн замер. Потом осторожно, неловко, как человек, держащий величайшую драгоценность мира, принял ребёнка. Он смотрел на неё, не дыша.

Сзади к нему подошёл лорд Ангус.

— Ну-ка… ну-ка, — проговорил он глуховато. — Покажи мне мою правнучку.

Будто услышав его голос, малышка вдруг крякнула, сморщила носик, а затем — словно по тайному согласию с судьбой — улыбнулась и открыла глаза.

Фиалковые.

Йенн судорожно втянул воздух.

— Эвелин… — прошептал он. — Боже, Эвелин, она такая красивая…

— Это Линда. Нашу дочь зовут Линда, — тихо сказала она с подушек. — И у неё глаза фиалкового цвета, как у моей мамы.

Леди Оливия не удержалась — она отвернулась и провела ладонью по глазам.

— Спасибо… — выдохнула она дрожащим голосом. — Спасибо тебе, внученька.

И в этот миг Йенн увидел то, чего не видел почти никогда: по щеке лорда Ангуса медленно покатилась скупая, тяжёлая мужская слеза — без слов, без стыда, как молчаливое благословение новому сердцу, вошедшему в этот мир.

В тот год весна словно решила задержаться в землях Альбы подольше — не только в садах и на склонах холмов, но и в сердцах людей. В замке говорили вполголоса, с улыбкой, будто боялись спугнуть счастье: такого беби-бума не помнили даже самые старые слуги.

— Слыхали? — шептала кухарка в коридоре. — У Сары и лорда Хокона девочка. Рыженькая, как огонь в очаге.

— Соня назвали, — отвечала другая. — Кричит громко, жить будет долго.

В большом зале замка Мак Гилле-Бригте Хокон стоял у окна, держа на руках крошечный свёрток. Йенн хлопнул его по плечу.

— Ну что, брат, — сказал он с тёплой усмешкой, — теперь ты понимаешь, почему я тогда не мог усидеть на месте?

Хокон улыбнулся устало, но счастливо.

— Понимаю… и, клянусь, всё бы отдал, лишь бы ещё раз услышать, как она дышит.

А позже радость разлилась и по замку Маклафлина : у Айрен и Малькольма родился сын.

— Артур, — произнёс Малькольм, глядя на младенца так, словно видел перед собой будущее рода. — Пусть будет сильным и справедливым.

— И пусть знает, — мягко добавила Айрен, — что его любят.

Но весна на этом не остановилась.

В тихом саду, где цвели яблони, в далекой Камбрии, лорд Джеймс медленно шёл рядом со своей второй женой, Элис. Он подал ей руку, помогая сесть на скамью.

— Мы снова ждём чуда, — сказала она тихо, почти не веря своим словам.

Джеймс сжал её пальцы.

— Значит, Бог ещё не закончил с нами, — ответил он. — И я благодарен Ему за это, за моё счастье, за мой второй шанс.

А самым счастливым в те месяцы был лорд Ангус.

Он сидел у камина, держа на коленях сразу две розовые ленты, а третья — аккуратно сложенная — лежала рядом. Его голос, обычно твёрдый и властный, дрогнул.

— Три девочки… — произнёс он, словно пробуя слова на вкус. — У моих невесток… три девочки.

Леди Оливия подошла, положила руку ему на плечо.

— Видишь, — сказала она ласково, — Господь смилостивился. Наш род будет не только силён, но и нежен.

Ангус поднял глаза к потолочным балкам, потемневшим от времени.

— Благодарю, — тихо сказал он, не зная, к кому именно обращается. — Благодарю за этот свет… за эту весну.

И в тот миг казалось, что даже старые стены замка дышат легче, напоённые детским смехом, надеждой и обещанием долгой, мирной жизни.

Прошло тринадцать с половиной лет...

Ранний ноябрь стоял на редкость мягким: холмы вокруг замка Маккена ещё не поблекли до серости, вереск держал цвет, а воздух был свеж и прозрачен, словно сам хотел быть свидетелем грядущего торжества. Над башнями лениво развевались знамёна, и камень древних стен, прогретый дневным солнцем, казался почти тёплым на ощупь.

На смотровой площадке стояли леди Эвелин и леди Сара, рядом с ними — лорд Йенн и лорд Хокон. Все четверо молча смотрели вниз, туда, где по дороге к замку тянулась вереница гостей.

— Шестнадцать лет… — тихо произнесла Эвелин, словно не веря словам. — Мне кажется, ещё вчера я держала их на руках.

— А теперь, — усмехнулся Йенн, — весь свет идет смотреть на наших детей.

Сара поправила плащ, который трепал лёгкий ветер.

— Посмотрите, — сказала она, указывая вниз. — Это датчане. По мехам видно, что из холодных земель.

— И норвежцы с ними, — добавил Хокон, прищурившись. — Я узнаю эти штандарты. Север не забывает старые связи.

Во дворе тем временем царил упорядоченный шум. Управляющий замка, сэр Рональд — для своих просто Рон, — уверенно отдавал распоряжения. Он занял пост своего дяди, сэра Дональда, и делал это так, будто родился с ключами от всех кладовых за поясом.

— Лордов из Дании — в восточное крыло! — звучал его голос. — Норвежцам — покои над оружейной. Осторожнее с сундуками, там серебро!

Слуги двигались быстро и слаженно, словно части одного механизма, и Йенн одобрительно кивнул.

— Дональд мог бы гордиться племянником, — сказал он. — Замок в надёжных руках.

В этот миг на горизонте показались новые знамёна.

— Роберт, — произнесла Эвелин с тёплой улыбкой.

— И, как всегда, не один, — добавил Хокон. — С женой и старшей дочерью. Посмотрите, как держится в седле.

— Настоящая леди, — заметила Сара. — Кровь говорит сама за себя.

Все четверо на мгновение замолчали, наслаждаясь видом: дорога серебрилась от копыт, голоса гостей сливались в далёкий гул, а замок жил, дышал, принимал мир в свои стены.

И вдруг…

— Подождите, — нахмурился Йенн. — А это что?

У дальнего поворота дороги возникло движение, не похожее на обычное прибытие гостей. Несколько всадников остановились слишком резко; один из них спешился, другие словно колебались — ехать дальше или нет. Знамя было незнакомым.

Эвелин всмотрелась пристальнее, и в её взгляде мелькнула тень прежней тревоги.

— Что-то интересное происходит… — сказала она негромко. — И, боюсь, не просто так.

Ветер донёс до них отдалённый звон металла — то ли оружия, то ли сбруи, — и замок Маккена, готовый к празднику, словно затаил дыхание, ожидая продолжения.

А происходило вот что…

Со стороны замкового сада, где старые яблони ещё держали на ветвях последние плоды, показались два молодых рыцаря. Их кони остались позади, а сами они шли пешком, переговариваясь вполголоса. У самого края лужайки рос молодой, но уже раскидистый дуб — листва его ещё была зелёной, лишь по краям тронутой медленным золотом осени.

— Здесь тихо, — сказал черноволосый рыцарь, оглядываясь. — Словно сам замок затаил дыхание.

Он не успел договорить.

Прямо из ветвей дуба, словно птица, сорвалась вниз девушка — легко, почти невесомо. Он едва успел шагнуть вперёд и поймать её на руки. Смех прозвенел чисто и звонко.

Она была несказанно хороша: длинные каштановые волосы, увитые лентами, спадали на плечи; спереди пряди удерживал тонкий золотой обруч. Тонкая талия, высокая грудь, румянец на щеках, словно от бега, малиновые губы и глаза — цвета молодого, весеннего мха.

— Кто ты, фея лесная? — выдохнул рыцарь, не отрывая взгляда.

Девушка рассмеялась — легко и дерзко.

— Поставь меня на землю, рыцарь, — сказала она. — А то подумают, что ты меня похитил.

Он повиновался, всё ещё улыбаясь. Но в тот же миг из-за дуба выскочила другая девушка — очаровательная блондинка, её улыбка была как солнце в осенний полдень. Она схватила «лесную фею» за руку.

— Бежим! — крикнула она.

И обе, смеясь, помчались в сторону замка, оставив за собой только шорох травы и звонкий отголосок смеха.

Черноволосый рыцарь смотрел им вслед, словно поражённый молнией.

— Я найду её, — твёрдо произнёс он. — И женюсь.

Блондин, стоявший рядом, усмехнулся, скрестив руки на груди.

— Хочешь знать, кто это?

— Можно подумать, ты знаешь, — ответил брюнет. — Мы же вместе только что приехали.

— Знаю, — спокойно сказал тот. — Это виновница торжества. Моя племянница, леди Оливия. Или как все её зовут— Оливка.

Черноволосый присвистнул.

— Вот как…Оливка…Постой — это о ней баллада о прекрасной Оливке…

— Да, это о нашей малышке… А вот златовласую красавицу, — продолжил блондин, — я сам вижу впервые. Но, клянусь, исправлю это упущение.

Он улыбнулся шире.

— Меня зовут Ричард Корвид, сын Джеймса Корвида и родной младший брат леди Эвелин.

— А я — Госпатрик, сын Мальдиреда, — ответил черноволосый, выпрямляясь.

— Кузен Малькольма III и претендент на титул графа Нортумбрии?— Присвистнул Ричард.

— Да. И, похоже, этот замок станет для меня судьбоносным местом.

Ричард взглянул на башни Маккены, над которыми уже начинали зажигаться огни.

— Для многих, — сказал он. — Очень для многих…

А Эвелин и Сара, Йенн и Хокон наблюдали за этой сценой со смотровой площадки. Отсюда сад был виден, как на ладони: дуб, две убегающие девичьи фигуры, застывшие рыцари. И на лицах всех четверых появились одинаковые, тихие улыбки — не шумной радости, но тёплого, глубокого узнавания.

— Вот так всё и начинается, — негромко сказала Сара, кутаясь в плащ. — С бега, со смеха… и с одного взгляда.

— Как когда-то у нас, — откликнулся Хокон и сжал её руку. — Мир меняется, а это — нет.

Йенн хранил молчание, но его взгляд, устремленный вдаль, видел вовсе не ухоженные аллеи сада. Перед ним, словно в зеркале времени, оживали иные картины: вот две речные нимфы, юные и беззаботные, со смехом затевают игру в прозрачных струях воды, а в следующее мгновение — это уже их дети, стремительным вихрем проносящиеся по тем же дорожкам. В этом видении сплеталось всё: и звонкий смех, и ребяческий крик, и первые горькие ссоры, за которыми неизменно следовали сладкие победы. Он тихо выдохнул, и в этом вздохе было столько нежности, сколько может вместить лишь сердце мужчины, обретшего свой рай на земле.

— Как же быстро всё прошло…

Эвелин кивнула. В её улыбке была светлая радость — и тень.

— И как много осталось с нами навсегда и сколько ещё впереди…

Она отвернулась к горам, затянутым мягкой ноябрьской дымкой.

— Ангус… — тихо сказала она. — Он бы сейчас стоял здесь и делал вид, что ворчит. А сам — радовался бы больше всех.

— И леди Оливия, — добавила Сара. — Она бы уже всё спланировала: кто, с кем, когда и за кого.

— Лорд Торберн…, — глухо сказал Хокон.

— И сэр Дональд… Без них этот замок был бы другим.

Йенн склонил голову.

— Они ушли, — произнёс он, — но не исчезли. Они в этих стенах. В каждом решении, в каждом шаге наших детей.

Наступила тишина — не тяжёлая, а благодарная.

Эвелин медленно повернулась и посмотрела на Хокона.

— Я часто думаю, — сказала она, — что самым большим даром лорда Торберна были не земли и не золото.

Хокон понял её без пояснений.

— Дневник его отца, — кивнул он.

— Да. Он сдержал слово.

Перед её глазами снова встали пожелтевшие страницы, аккуратный, твёрдый почерк, строки, от которых по спине пробегал холодок узнавания.

— «Моим потомкам и тому, кому судьба даст второй шанс…» — тихо процитировала Эвелин. — Я помню, как у меня дрожали руки, когда я читала первые строки.

Она закрыла глаза, словно вновь перелистывая страницы.

— «Эта история началась немногим раньше, чем судьба дала мне второй шанс. Если ты читаешь это — значит, нити уже дрогнули. Значит, ты услышал зов крови и времени. Не бойся. Ты не один. Я пришёл сюда до тебя. И я сделал выбор — и он был непрост. Но жизнь, данная дважды, требует смелости прожить её честно…»

Сара затаила дыхание.

— Он писал… как будто знал.

— Он знал, — тихо сказал Хокон. — Или верил. А иногда это одно и то же.

Йенн посмотрел на замок, на огни, зажигающиеся в окнах.

— Значит, и у них будет свой путь, — произнёс он. — Свои ошибки. Свои чудеса.

Эвелин улыбнулась — спокойно и светло.

— И пусть он будет длинным, — сказала она. — И счастливым.

Внизу, в саду, снова раздался смех. А над замком Маккена, под тёплым ноябрьским небом, словно сама судьба на миг замерла — довольная тем, как переплелись её нити.