Глава 33. Конец безумия и торжество любви.

Магнус.

В старом доме пастуха было тепло: очаг дышал ровно, смолистые поленья потрескивали, будто перешёптывались между собой. За маленьким окном сгущались сумерки, и перевал замирал — горы, как старые судьи, молчаливо взирали на хижину. Магнус сидел у стола, сцепив пальцы, и ждал.

Ждал Эвелин. Свою любовь.

— Скоро… — прошептал он, и губы его дрогнули. — Очень скоро.

Скоро, Магнусик, — отозвался внутри мягкий, почти детский голос. — Она придёт. Ты укроешь её от холода. Ты дашь ей хлеб и тёплое молоко. Ты скажешь: «Не бойся».

Магнус вздохнул и прикрыл глаза.

— Я не причиню ей вреда, — сказал он вслух, будто оправдываясь перед пустыми стенами. — Я спасу её. Йенн — выскочка. Он вырвал её у меня. Он её принудил.

Вы-ы-ырвал… — протянул другой голос, сухой, шипящий. — Украл. Опозорил. И она позволила.

Магнус резко открыл глаза. В отблеске огня его тень на стене дёрнулась и вытянулась, словно стала выше и злее.

— Нет, — тихо сказал он. — Она не виновата. Её заставили. Йенн заставил.

Йенн? — усмехнулся Гнус. — Всегда Йенн. Всегда кто-то другой. А как же наказание, Магнусик? Ты же знаешь: за плохие поступки наказывают. Так говорила матушка.

Магнус сжал виски ладонями.

— Матушка… — прошептал он. — Она звала меня Магнусиком, когда я был хорошим. А любовь — это хорошо. Я знаю, она поймёт меня, она полюбит…

А когда ты был плохим, — холодно напомнил Гнус, — она звала тебя мной. И знаешь почему? Потому что я делаю то, на что ты не способен.

Магнус поднялся и прошёлся по комнате. Его шаги гулко отдавались в тесном пространстве.

— Я не хочу, как с теми… — вырвалось у него. — С теми другими.

С теми Эвелин, — поправил Гнус. — Ты всегда выбирал меня. Потому что ласка — это слабость. Потому что мир понимает только боль.

— Замолчи! — крикнул Магнус, ударив кулаком по столу. Посуда звякнула, огонь в очаге взметнулся.

На мгновение стало тихо. Только ветер за стенами хижины застонал, словно подхватил их спор.

Ты слышишь? — прошептал Магнусик, робко, умоляюще. — Она идёт. Она боится. Ей нужен ты. Настоящий ты.

Магнус опустился на лавку. Плечи его поникли.

— Я… я буду добр, — сказал он неуверенно. — Я скажу ей, что всё кончено. Что она свободна.

Свободна? — рассмеялся Гнус, тихо и зло. — Свобода — это миф для слабых. Она предала. Предательство — это плохо. А за плохое…

— Хватит, — прошептал Магнус, и голос его задрожал. — Пожалуйста… хоть раз…Я так долго ждал её…

Огонь в очаге треснул, и тень на стене снова дёрнулась, будто кивая.

Я всегда здесь, — сказал Гнус ласково, почти нежно. — Помни. И если ты не справишься…

Магнус уставился на дверь. Он ждал шагов. Ждал, чья правда войдёт первой вместе с Эвелин — его или чужая.

В хижине было тепло. В душе — холодно.

Эвелин.

Мы выехали из замка небольшой группой, почти без слов, словно каждое из них могло нарушить хрупкое равновесие судьбы. Посланец Магнуса держался чуть впереди; его спина была напряжена, как тетива, а конь шёл осторожно, будто и он понимал, куда ведёт нас дорога. Я ехала следом, рядом с Роном — моей «служанкой», моей тенью и моим помощником.

Осень стояла тёплая. Лес вдоль пути дышал прелыми листьями и влажной землёй; редкое солнце пробивалось сквозь ветви, золотя траву и дорожную пыль. Всё вокруг было слишком спокойно для того, что ждало впереди.

Чем ближе мы подступали к заветному пределу, тем ощутимее пробуждался мой амулет. Он покоился на груди, подобно живому существу, изливая настойчивое, почти тревожное тепло, которое просачивалось сквозь ткань прямо к сердцу. Я не ведала, таилась ли в этом древнем металле подлинная мощь предков, или то был лишь лихорадочный отклик моей собственной крови, загнанной в тупик предчувствием беды.

Этот мир был подчеркнуто суров и прямолинеен — средневековье, лишенное блеска сказочных чешуек и взмахов волшебных палочек; здесь не было места ни тыквенным каретам, ни милосердным феям. И всё же… вещие сны, пронзающие мглу грядущего, роковые пророчества ведуний и незримые узы, связывающие великие роды и притяжение душ, — истинная мистика жила здесь. Она была тихой, тягучей и неизбежной, словно серый туман, вечно стелющийся над стылыми водами реки.

Я ехала и думала.

Итак, что мы имеем? Один безумец. Кучка наёмников. Мои дети — в заложниках.

— Блин… — прошептала я едва слышно.

Моя стихия — цифры. Сухие отчёты, стерильная логика и дебет, который обязан сойтись с кредитом. Я — аудитор. Я привыкла искать изъяны в документах, а не в человеческих душах. Но что делать, когда перед тобой не ошибка в балансе, а живая бомба с истерзанным разумом?

Что я знаю о безумцах? Психиатрический ликбез из интернета: «не противоречить», «не провоцировать». Но инстинкт, отточенный годами охоты за корпоративными крысами, вопит об обратном. Потакать им — значит подписать себе приговор. Они не глупы. Напротив, они обладают тем самым изощренным, бритвенно-острым интеллектом, который делает их хищниками высшего порядка.

Значит… только баланс. Ледяная маска спокойствия. Ни одного лишнего вдоха, ни тени вызова в зрачках. Я должна замереть, превратившись в идеально выверенный отчёт, где нет места эмоциям — только расчёт и ожидание их первого хода.

— Блин, блин, блин… — мысли путались, как поводья в нетвёрдых руках.

Рон ехал молча, но я чувствовала его внимание, его готовность. Это придавало сил.

Впереди дорога расширилась, и на фоне жёлто-зелёного склона показались три всадника. Они стояли поперёк тропы, словно живой заслон.

Посланец Магнуса придержал коня. — Это встречают нас, — сказал он глухо.

Трое рассмеялись ещё до того, как мы подъехали ближе. Смех был грубый, хриплый, как скрежет железа.

— Ты должен был доставить одну леди! — крикнул один, прищурившись. — А это что за цыпа у тебя ещё?

Они окинули нас взглядом — медленно, нагло, с тем особым вниманием, от которого холодеет внутри.

Посланец не дрогнул. — Леди без служанки не ездит, — ответил он ровно. — А это нянька её детей.

Наёмники переглянулись и снова расхохотались.

— Ну ладно, — протянул другой, облизываясь. — Нам же лучше. Будет чем вечером развлечься.

Я сжала поводья, заставляя лицо оставаться спокойным. Осенний ветер тронул край плаща, листья зашуршали под копытами. Мир вокруг был всё так же красив и от этого контраст с их словами казался ещё страшнее.

Держись, Эвелин, — сказала я себе. — Не сейчас. Ради детей — не сейчас.

И мы поехали дальше, навстречу с безумцем.

Мы не доехали до самого перевала: дорога внезапно свернула в сторону, и вскоре лес расступился, открыв просторную, ровную площадку, укрытую от ветров складками гор. Тёплая осень щадила это место: трава ещё была зелена, а воздух — прозрачен и спокоен, словно сама природа не ведала, какие замыслы зреют под её небом.

На поляне, укрытой сенью вековых деревьев, высился дом — приземистый, крепкий, сработанный на века из тёсаного камня и тёмного, просмоленного дерева. В его облике не было и тени запустения: свежие доски пристроек, ладная, ровная крыша и белёные стены красноречиво говорили о недавней и умелой руке хозяина.

Чуть в стороне добротно темнел сарай — просторный, рассчитанный на сытую зимовку скота и богатые запасы зерна. Даже колодец у порога дышал рабочим уютом: ворот был щедро смазан, ведро не знало ржавчины, а земля вокруг была плотно утоптана сотнями будничных шагов. Здесь всё дышало порядком и прочным обжитым покоем, словно этот клочок земли уже давно и бесповоротно покорился воле человека, став его надежной крепостью.

Наёмников было много. Они сидели, стояли, ходили между домом и сараем, переговаривались, смеялись, точили ножи. Их присутствие давило, как тяжёлый взгляд. Я не успела сосчитать их, как дверь дома распахнулась.

На пороге появился Магнус.

Он вышел неспешно, уверенно, будто хозяин, принимающий желанную гостью. Его лицо осветилось улыбкой — слишком широкой, слишком радостной для такой встречи. Он раскинул руки, словно желая обнять не только меня, но и весь мир.

— Приветствую тебя, Эвелин, любовь моя! — произнёс он громко, так, чтобы слышали все. — Входи в мой дом и стань в нём хозяйкой. Я так долго ждал тебя!

Его голос был тёплым, почти ласковым, и от этого становился ещё страшнее.

Я сдержала дрожь, выпрямилась в седле и ответила, стараясь, чтобы слова звучали ровно и достойно:

— И я приветствую тебя, лорд Магнус. — Я склонила голову, как того требовал обычай. — Рада нашей встрече.

Он шагнул ближе, и я продолжила, не давая себе ни мгновения колебаний:

— И я прошу тебя: отведи меня к моим детям.

На мгновение улыбка на его лице дрогнула — словно по гладкой воде прошла тень.

— Пройдём в дом! — продолжил Магнус и уже повернулся к двери, но тут его взгляд зацепился за мою «служанку». Он остановился, нахмурился, словно заметил лишнюю деталь в тщательно выстроенной картине. — А это кто такая? — резко спросил он, прищурившись.

Я не замедлила шага, будто вопрос был пустяком, и ответила спокойно, даже с лёгкой тенью удивления:

— Это Мия, моя служанка и нянька моих детей. — Я чуть повела плечом, как это делают дамы, напоминая о своём положении. — Я же не могу сама себя обслуживать. Я леди и должна соответствовать. Ведь так?

Я уже переступила порог и, не оборачиваясь, добавила, словно между прочим:

— Ты ведь не против?

Магнус задержался. Я чувствовала его взгляд спиной — тяжёлый, оценивающий. В доме пахло деревом, очагом и чем-то кислым, словно долго хранящимся вином. За спиной зашаркали его шаги.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Ты права.

Он вошёл следом и дверь за нами закрылась, отрезав двор и наёмников, словно захлопнулась крышка сундука.

— И да, — продолжил он уже мягче, почти с довольством, — я знаю, что ты наконец свободна. Теперь нам никто не помешает быть вместе.

Эти слова кольнули, как холодная игла.

«Что значит свободна?» — мелькнуло у меня в голове. Я остановилась и повернулась к нему лицом.

— Свободна? — переспросила я вслух, будто не поняла.

Его лицо исказилось странной, почти восторженной гримасой.

— Я знаю, — сказал он глухо и с наслаждением, — что Йенн сдох, как крыса. И ты теперь вдова. Не бойся, Эвелин, я сделаю тебя честной женщиной. Скоро сюда привезут святошу — он совершит церковный обряд. А потом… — он сделал шаг ближе, и глаза его дико сверкнули, — брачная ночь. И я покажу тебе, что значит быть с настоящим мужчиной.

Меня передёрнуло внутри, но лицо осталось спокойным.

«Он не знает… Йенн жив», — подумала я. — «Пусть так и думает».

Я отвела взгляд, словно смущённая, и тихо, почти покорно произнесла:

— Но, Магнус… а где же мои дети? Когда я их увижу?

Он улыбнулся — снисходительно, как взрослый улыбается ребёнку, задающему лишние вопросы.

— А что, разве я не сказал? — отозвался он. — Завтра их привезут. Не бойся, я им не причиню вреда. Но… — он сделал паузу, смакуя каждое слово, — только наш с тобой сын будет наследником. Согласна?

Я медленно кивнула, чувствуя, как под платьем тёплым жаром отзывается амулет.

— Согласна, — ответила я тихо.

Я надеялась, что Рон уже начал действовать по плану моего деда, лорда Ангуса. Но мысль не отпускала, как заноза: детей здесь не было. Значит, прежде чем всё это кончится, мне нужно узнать — где именно Магнус прячет самое дорогое.

Магнус смотрел на Эвелин, и сердце его билось учащённо, как у человека, стоящего на краю давно желанной пропасти. Радость и сладкое предвкушение почти затмевали рассудок. Он видел лишь её — живую, близкую, вошедшую в его дом по собственной воле. И потому он яростно отгонял шёпот, что, подобно холодному туману, вновь поднимался из глубин его сознания.

— Видишь, — убеждал он себя мысленно, — она здесь. Сама приехала. Всё идёт как должно.

— За детьми, не к тебе, — прошипел Гнус, насмешливо, с ядовитой уверенностью. — Не обманывайся.

Магнусик вздрогнул, но тут же нашёл опору в привычных рассуждениях, за которые держался, как утопающий за доску.

— Она вдова, — возразил он упрямо. — А чтобы стать лордом по праву, нужно скрепить брак церковью. Я всё сделал верно. Я приказал привезти священника. Пара серебряных монет — и я новый лорд на её землях. Законно. Чисто.

— А как же Роберт, брат Йенна? — вкрадчиво напомнил Гнус. — А как же его сынок, Лиам?

Магнус стиснул зубы, пальцы его судорожно сжались, словно он уже держал в руках невидимую добычу.

— Ты же поможешь мне с этим?, — ответил он глухо. — Как всегда.

— Как всегда… — протянул Гнус с довольным смешком. — И знаешь, мне нравится её тонкая шейка, всё больше и больше. Совсем чуть-чуть… можно я сверну её, совсем немного…не до конца…

— Нет, не тронь! — резко, почти вслух вскрикнул Магнус, отшатнувшись, будто от удара.

В этот миг Эвелин подняла на него глаза. В её взгляде мелькнуло удивление — краткое, настороженное, как у человека, заметившего трещину в стене, где её не должно быть.

Магнус поспешно отвёл взгляд, провёл рукой по лицу, словно стирая с него следы внутренней борьбы.

— Я… — начал он и тут же оборвал себя. — Я выйду. Проверю своих людей.

Он шагнул к двери, почти бегством покидая комнату.

— От греха подальше, — пробормотал он себе под нос, не зная уже, от какого именно греха он спасается: от жестокого шёпота Гнуса — или от слабости самого Магнусика.

Дверь за ним закрылась, а в тишине старого дома ещё долго, казалось, колебался воздух — будто два существа, делившие одну оболочку, продолжали свой безмолвный спор.

Рон.

Мы въехали в логово безумного зверя. Так я сразу назвал это место про себя, хотя виду, конечно, не подал. Его так называемые воины — а по сути наёмный сброд без чести и рода — были раскиданы по всей площадке, словно мусор после пира. Кто-то торчал в сарае, лениво переговариваясь, кто-то валялся под деревьями, вытянув ноги и подставив свои рожи тёплому октябрьскому солнцу. У костра суетились двое: над большим закопчённым котлом поднимался пар, пахло жиром и луком, и ясно было — подойти туда сейчас непросто, каждый шаг на виду.

Я собрался идти в дом следом за леди, опустив голову, как и подобает служанке, и лихорадочно думал. Время шло. Людей много. Ошибиться нельзя. Один неверный взгляд — и всё погибло бы ещё до начала.

И тут удача, будто насмешливо, сама ткнулась мне в спину.

— Ух, какая крошка! — раздалось сзади, и чья-то грязная ладонь с силой хлопнула меня по заду.

Я от неожиданности подскочил и едва не вскрикнул, но вовремя стиснул зубы. За спиной раздался грубый ржач.

— Оставь девчушку, — лениво бросил другой голос, хриплый и властный. — Вечером она понадобится леди. Не понравится хозяину, если ты служанку раньше времени потреплешь.

Я украдкой посмотрел на говорившего и сразу понял — главный у котла. Повар. Толстый, с красным лицом и ножом на поясе, в засаленной куртке. Его слушались.

И тут, словно по заказу, вмешался наш сопровождающий — тот самый наёмник, что вёл нас из замка.

— А ты, Сэм, опять бурду варишь, — хохотнул он. — Пусть крошка поможет. Всё ж баба — она в жратве лучше соображает.

Сэм фыркнул, сплюнул в сторону и махнул рукой.

— А ну иди сюда, — буркнул он мне. — Гляди, не опрокинь котёл, цыпа.

Я покорно подошёл, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Вот он — котёл. Вот пар. Вот ложка, вот миски. И никто не смотрит на мои руки слишком внимательно.

Я наклонился, делая вид, что пробую похлёбку, и в этот миг пальцы сами нашли заветный мешочек, спрятанный в складках юбки. Осталось лишь одно — незаметно подбросить сонный порошок.

— Сейчас, — пробормотал я тонким, почти испуганным голосом Мии. — Надо бы помешать… чтоб не пригорело.

И, мешая, я знал: если Господь сегодня не отвернулся от нас, то через короткое время это логово уснёт — вместе со своим безумным хозяином.

И тут из дома вышел Магнус.

Я увидел его краем глаза — высокий, крепкий, с той самодовольной походкой человека, который уверен: всё уже принадлежит ему. Он подошёл ближе к костру, глянул в котёл, сморщил нос, будто от запаха, а может — от самого мира.

— Где еда для меня и моей леди? — произнёс он резко, не повышая голоса, но так, что вокруг сразу стихли разговоры.

Повар Сэм торопливо обернулся, поклонился чуть ли не в пояс и метнулся к телеге. Он откинул полог, вытащил большую плетёную корзину, накрытую грубой тканью, и сунул её мне в руки.

— Ну, иди, — буркнул он. — Накрой на стол нашим господам, служаночка. А потом возвращайся. Наш обед — здесь.

Корзина была тяжёлой. Я принял её, опустив глаза, и в тот же миг понял: Магнуса усыпить не выйдет. Он есть не станет из общего котла. Он осторожен. Или, может, в нём уже говорила его тень — тот самый зверь, о котором шептались.

С этими мыслями я вошёл в дом.

И тут же Эвелин, будто почувствовав меня кожей, сама шагнула навстречу. Она наклонилась, словно желая взглянуть, что я несу, и едва слышно прошептала:

— Детей здесь нет. Усыплять рано…

Я даже вдохнуть не успел, не то что ответить.

В дверях уже показался Магнус.

Я мгновенно расправил плечи, оживился, и тоненьким, почти птичьим голоском Мии защебетал о пустяках — о дороге, о том, как трясёт в седле, о том, что леди, должно быть, устала и нуждается в горячем.

Магнус смотрел, не мигая. Его взгляд скользнул по столу, который я почти успел накрыть, по блюдам, по кувшину.

— Довольно, — бросил он. — Пошла вон. Не путайся под ногами.

Я поклонился так низко, как только мог, прижимая корзину к груди, и вышел за дверь, чувствуя, как под личиной служанки холодеет спина.

План требовал изменений, но наёмники уже орудовали во всю ложками.

И вдруг предрассветную тишь вспорол резкий крик чибиса: трижды кряду, а следом, после тягучей паузы, ещё трижды — отчетливо и неумолимо. Это был условный знак, вестник того, что отряд лордов привел свой план в действие. Но внутри меня всё похолодело: мы ведь так и не нашли детей!

Всё рушилось, время неумолимо ускользало сквозь пальцы, и события неслись вскачь, наперекор здравому смыслу. «Слишком рано, боги, как же это рано...» — стучало в висках. Метаться было поздно, решение пришло само собой, продиктованное отчаянием: что бы ни ждало впереди, я должен быть рядом с леди. Я шагнул в дом, а за моей спиной отряд лордов приступил к своей части плана и ни один наёмник не остался безнаказанным.

Домик пастуха.

Магнус жестом указал Эвелин на место за столом. Движение его было почти учтивым — и потому особенно зловещим. Он сам разлил вино, густое, тёмное, как вечер за окнами, и, подняв кубок, произнёс с напускной торжественностью:

— За нашу любовь! До дна!

Эвелин поднесла кубок к губам, едва коснулась их холодного края и поставила сосуд обратно. Магнус это увидел. Его лицо на миг застыло, затем тень раздражения пробежала по чертам.

Он обошёл стол и остановился рядом, слишком близко.

— Я сказал: до дна, — произнёс он жёстко. — Или ты лжёшь мне и не любишь меня? А? Я понял… ты такая же шлюха, как все те Эвелин.

Глаза его вспыхнули нездоровым блеском.

— Что ты, Магнус, — тихо ответила она, с усилием сохраняя ровный голос. — Просто я не люблю вино. Вот, видишь, я с удовольствием возьму яблоко.

— Тогда поцелуй меня, — резко бросил он. — Докажи свою любовь.

Эвелин побледнела. Магнус отодвинул стул и поднялся, тяжело опираясь ладонями о стол, затем шагнул к ней. Сердце у неё замерло.

Боже… как же он противен, — мелькнуло в голове. — Что делать? Как узнать, где дети?

Она подняла на него глаза.

— Я поцелую тебя, — сказала она медленно, — если ты скажешь мне, где мои дети.

— О! — взвизгнул он. — Я так и знал! Лгунья!

В этот миг дверь приотворилась, и в комнату юркнула служанка.

— Чего тебе? — рявкнул Магнус.

— Да там… чибис кричит… и воины какие-то странные, — затараторила она, сбиваясь. — Я подумала, может, миледи что-нибудь нужно…

— Пошла вон, мерзавка! — заорал Магнус, и пена выступила у него на губах.

Дверь ещё не успела захлопнуться, как распахнулась вновь.

На пороге стоял лорд Грегор, с обнажённым мечом, спокойный и страшный в своей сдержанности.

— Предатели! — взревел Магнус. — Кругом одни предатели!

Он рванул Эвелин к себе, обхватил её за плечи и приставил нож к горлу.

— Одно движение — и я перережу ей тонкую шейку!

Грегор медленно опустил меч.

И в тот же миг на пороге появился Йенн.

— Ты же мертвец! — взвизгнул Магнус, пятясь, лицо его стало серым, как пепел. — О! Меня не проведёшь… Нет… не подходи! С того света не приходят! Или ты за мной? Или за ней?!

Йенн стоял неподвижно, как высеченный из камня, лишь глаза его горели суровым огнём.

— Если ты опустишь нож, — сказал он глухо и медленно, — я не заберу тебя с собой. И да… я с того света.

Эвелин почувствовала, как в стальной хватке Магнуса дрогнула жизнь. Лезвие, ещё секунду назад жаждавшее крови, отодвинулось от её горла на волосок, на ничтожный дюйм свободы. В этот миг, балансирующий на грани небытия, она вложила всю свою ярость, весь накопленный страх и безумную любовь к тем, кто ждал спасения.

Она с силой, на которую способно лишь загнанное в угол сердце, лягнула его по колену.

Магнус захлебнулся вскриком, его равновесие рухнуло, и Эвелин вырвалась, отшатнувшись в сторону, словно от самого дыхания смерти. Но возмездие уже было здесь. Йенн шагнул из тени — молниеносный, неумолимый, как карающий рок. Его меч без лишнего замаха, по самую рукоять, вошёл в грудь Магнуса, обрывая его грешный путь.

— Нет! — Крик Эвелин разорвал душный воздух комнаты, обращаясь в нечеловеческий вопль. — Дети! У него наши дети! Где они?!

Магнус осел, его взгляд стремительно подернулся пеленой вечного холода. Губы беззвучно дернулись в последней, предсмертной попытке произнести тайну — и замерли навсегда.

Стены замка покачнулись перед глазами Эвелин. Силы, до этого державшие её на весу, испарились в одно мгновение. Опустошённая и сломленная, она медленно стала опускаться на пол, подобно последнему осеннему листу, который сорвался в бездну, так и не дождавшись спасения.

— Йенн… — прошептала она, и тьма сомкнулась над её взором.

Йенн подхватил Эвелин на руки, прижал к груди так крепко, будто сам страх мог вырвать её у него вновь.

— Дыши, Эвелин… дыши, любовь моя… — шептал он сбивчиво, почти молитвенно. — Дети дома. Дети в порядке… слышишь меня? Дома… в безопасности…

Он повторял это снова и снова, словно каждое слово было якорем, удерживающим её в этом мире.

И вдруг воздух разрезал протяжный звук горна — глухой, властный, полный значения. Эхо ударилось о гранитные склоны, многократно перекатившись по валунам и замирая в лесной чаще. Снаружи тревожно заржали кони, послышался сухой лязг стали и приглушенный рокот голосов.

— Кто-то важный, — процедил сквозь зубы Грегор, резко оборачиваясь к дверному проему и инстинктивно сжимая рукоять меча.

В дом ворвались воины в тяжёлых доспехах, а следом — высокий мужчина в запыленном дорожном плаще. Его взгляд, холодный и цепкий, принадлежал человеку, чей голос привыкли слышать и повиноваться без рассуждений. Он неспешно окинул взглядом разорённую комнату: застывшее тело Магнуса в луже крови, обнажённую сталь в руке Йенна и Эвелин, бледную, прижавшуюся к груди мужа.

— Однако… — произнёс он, и на его губах заиграла едва уловимая, колючая усмешка. — Я спешил на зов, надеясь вырвать леди Эвелин из лап смерти, но, похоже, мой меч здесь опоздал к раздаче правосудия.

Он сделал паузу, прищурившись, и его взор остановился на Йенне с нескрываемым, тяжёлым любопытством.

— И, как я вижу, лорд Йенн не только жив, но и вполне здоров, вопреки всем скорбным вестям, что долетали до моих ушей.

В этот миг Эвелин дрогнула. Веки её затрепетали, и она открыла глаза.

— Йенн… — прошептала она. — Повтори… это правда? Дети… наши дети… дома?

Йенн склонился к ней, лбом коснулся её лба.

— Да, любовь моя. Дома. Мы разминулись всего на несколько часов. И если бы не завал в ущелье… — голос его сорвался, — мы успели бы раньше, и тебе не пришлось бы пройти через это.

Он прижал её крепче, будто извиняясь всем своим существом.

Раздалось негромкое, но выразительное:

— Кхм… кхм…

Незнакомец шагнул вперёд, и его голос прозвучал ровно, почти церемонно:

— Леди Эвелин, позвольте представиться. Эдуард Сивард, граф Нортумбрии.

За его спиной воины держали коней, горн ещё тихо гудел в воздухе, а тёплый октябрьский ветер врывался в дом пастуха, шевеля пламя свечей.

Йенн поднял взгляд на вошедшего, не выпуская Эвелин из рук. Эвелин же, всё ещё бледная, но живая, смотрела на мужа — и в её глазах, сквозь пережитый ужас, уже проступал свет.

Граф Сивард стоял неподвижно, и в его осанке, прямой и незыблемой, чувствовалась мощь древних северных королей. Плечи его были широко расправлены, а взгляд, лишённый прежней враждебности, обрёл тяжёлую, властную сдержанность.

— Я получил целых три предупреждения от самых знатных и влиятельных родов Англии и Альбы, — произнес Сивард, и голос его ровным гулом разнёсся под сводами, заставляя воинов затаить дыхание. — Ко мне взывали те, в чьих жилах течет священная кровь владык Дании, Норвегии, Альбы и Англии. Йенн, благодари свою жену: это её воля принесла мир на твои земли, прежде чем они успели захлебнуться в крови.

Йенн склонил голову в лёгком, полном достоинства поклоне, едва сдерживая ликующее волнение, горевшее в самой груди.

— Я благодарю Бога каждый день за то, что он наградил меня любовью этой женщины, — ответил он, и голос его дрогнул от искреннего чувства. — И, конечно, я воздаю должное мудрости короля Макбета. Лишь его гений — гений великого игрока в шахматы, чья жажда мира для Альбы превыше любых амбиций — сделал возможным наш союз и удержал этот мир на краю бездны.

Эвелин слегка выпрямилась, голос её прозвучал спокойно, но твёрдо:

— Мы благодарны вам, милорд, что вы не остались в стороне от нашей беды и хотели спасти меня и моих детей. Только если позволите — просьба и совет от меня.

Сивард сделал знак рукой, приглашая её продолжать, и в его взгляде читалось уважение:

— Что ж, от женщины, чьё имя свято для столь многих родов, я согласен выслушать и совет, и просьбу.

— Если граф Нортумбрии и захочет посетить земли Маккена, то только как гость, — произнесла Эвелин с достоинством, взгляд её был устремлён прямо на Сиварда.

— Даю своё слово, — твёрдо и спокойно ответил Сивард, поклонившись чуть головой.

Осень была тёплой, воздух свежим, а мягкий свет опускающегося солнца отражался в глазах присутствующих, придавая моменту оттенок благословенного завершения тревоги. Лошади мягко фыркали, ветер шелестел листьями, а в этом коротком молчании казалось, что весь мир на мгновение задержал дыхание, приветствуя мир, возвращённый на землю Маккена.

Замок Маккена.

Возвращение домой было поистине триумфальным. Ворота замка Маккена распахнулись, встречая нас лучами позднего полуденного солнца, и крики детей сливались с радостным гиканьем бабушек и слуг, спешивших на встречу. Эвелин едва сдерживала слёзы — она устремилась к детям, обнимала их, целовала, теребила их щёчки и волосы, словно каждый миг нужно было впитать навсегда. Дети, отдохнувшие после приключений, смеясь, рассказывали о ленточках, о чепчике и о волшебном гвозде и таком нужном сухарике, который помог им вырваться из заточения.

Бабушки, словно легкие вихри заботы, занялись организацией праздничного ужина. На кухне запахами пряностей, жареного мяса и свежего хлеба наполнялись стены замка — жареные куропатки, тушёная дичь, гусиные и утки с травами, густые похлёбки с крупами, хлебные лепёшки, сыр, орехи, медовые пироги и травяные настои. Всё это щедро приготовлено с душой и умением, сочетая старые шотландские традиции и хозяйскую изобретательность Эвелин.

Мужчины собрались в малом зале. Сев за стол с высокими спинками, со стаканами янтарного виски в руках, они рассказывали о том, как искали и нашли детей, как нашли и спасли леди Эвелин. Возглавлял собрание лорд Ангус, его взгляд, полный удовлетворения и гордости, скользил по собравшимся: Йенн, Грегор, Роб и кузены. Сивард, тихо потягивая виски, наблюдал за обстановкой и размышлял:

— Сколько здесь лордов собрано под сводами замка… И ведь от Дунканов пришла лишь треть мужской силы. С такими не стоит воевать, а только дружить.

Уже позже, после славной трапезы в большом зале, барды распустили свои голоса, наполняя зал мелодией: новая баллада воспевала храброго рыцаря Лиама—его волшебный гвоздь и путеводные ленточки, чудесную леди Оливку и волшебный сухарик, который выручил в самый трудный час. Сивард слушал, глаза его смягчались, он понимал теперь, почему Йенн носит титул Меч Короля — смелость и ум маленьких детей, их находчивость и смекалка, объединённая с верностью семьи, делала их действительно достойными чести и уважения. «Если в колыбелях этих земель подрастают столь сильные духом малыши, — прошептал Сивард, глядя на детей, чьи глаза светились недетской решимостью, — то какой же сокрушительной мощи стоит ждать их от мужей, когда они встанут под знамена своих отцов в полный рост?»

Когда пиршественное пламя в очаге начало клониться к углям, высокий зал наполнился тем особенным, благодатным шумом, который рождается лишь после долгой бури. На дубовых столах остались лишь пустые блюда да крошки преломлённого хлеба, а в воздухе всё ещё витал густой дух специй, мёда и пряных трав Хайленда — аромат дома и долгожданного мира. Эвелин опустилась на скамью подле Йенна; дети, утомлённые и счастливые, прильнули к родителям, и вся семья замерла в тёплом сиянии огня, наслаждаясь незыблемым уютом родных стен.

— Сегодня мы празднуем не просто возвращение под кров предков, — негромко произнес Йенн, и его голос, обретший былую силу, разнёсся в притихшем зале. — Мы славим верность, что не знает преград, и то чудо, которое соткала для нас судьба из нитей отчаянья и мужества.

— И пусть баллады о Храбром Лиаме и Прекрасной Оливке звучат под этими сводами ещё долгие столетия, — добавила Эвелин, нежно касаясь волос детей. — Чтобы каждый рождённый здесь помнил: любовь и смелость способны рассеять самую густую тьму.

Сивард, наблюдавший за ними из тени, хранил молчание, но в его душе, очерствевшей в битвах, крепла одна единственная мысль: «Мир, вверенный в руки таких людей, — это благословение, которое стоит беречь любой ценой». Постепенно звуки арф и шёпот голосов слились в единый, баюкающий гул ожившего замка, и сердца всех присутствующих наполнились тихим, торжественным теплом — предвестником долгого и светлого пути.

Ночь бережно опустилась на замок, укутывая седые камни мягким покровом тёмно-синей тишины. Воздух, напоенный терпким ароматом увядающего осеннего сада и живительной свежестью вечернего дождя, проникал в покои, где в глубоких тенях плясали отсветы засыпающего очага. Йенн прижимал Эвелин к себе, боясь ослабить хватку хотя бы на мгновение — так берегут сокровище, которое едва не поглотила пучина.

— Моя Лин… — шептал он, прижимая её к себе. — Я никогда не думал, что смогу чувствовать тебя так снова… после всего…

Эвелин прерывисто вздохнула, доверчиво склоняя голову на его плечо, и это простое движение значило больше любых клятв.

Крупные, чистые слёзы беззвучно покатились по её щекам, сверкая в каминном тепле. — Но ты здесь… живой и настоящий. И теперь всё, наконец, хорошо. Йенн… я боялась, что больше никогда не увижу тебя… и детей… — голос её дрожал.

Йенн медленно касался её лица, проводя пальцами по щеке, губам, волосам, словно пытаясь запомнить каждый изгиб, каждую мягкость её кожи.

— Я не позволю, чтобы тебя кто-либо тронул, моя любовь… — говорил он, и каждый звук его голоса был полон нежности и силы. — Никто и никогда. Ты и дети — всё, что имеет значение. Вы для меня всё — моя душа, моё сердце.

— И ты, — едва слышно ответила Эвелин, обнимая его за шею, прижимаясь всем телом, чувствуя биение его сердца, — ты — всё, что я имела и буду иметь…

В комнате раздавались тихие шёпоты, смешанные с мягким смехом и вздохами. Они говорили, целовали друг друга, ощущая тепло и безопасность, которые были добыты такой ценой. Йенн шептал на ухо слова любви, Эвелин отвечала ему тем же, их дыхание сливалось, а руки изучали знакомые линии и изгибы, словно всё, что было прежде, лишь подготовка к этой минуте.

— Я хочу, чтобы ты знала, что каждый миг без тебя был пыткой… — Йенн коснулся её губ. — А теперь мы вместе. Я здесь.

— И я здесь, — прошептала Эвелин, чувствуя, как тревога уходит, растворяясь в тепле его объятий. — Больше никогда не отпущу тебя…

Сладкий шёпот, тихие стоны, лёгкий смех — ночь шла своей чередой, медленно и неумолимо унося усталость, страх и боль. Утро застало их в нежном плену друг друга. Они спали, измождённые пережитым накалом чувств, но окрылённые тем тихим, бездонным счастьем, которое невозможно измерить словами. Первый солнечный луч, робкий и золотистый, едва коснулся оконных рам, застав их руки крепко переплетёнными даже во сне. В этот миг всё вокруг — от тяжёлых каменных сводов до тонких шёлковых простыней — казалось пронизанным магией истинной любви и тем долгожданным, выстраданным миром, который они, наконец, заслужили.

— Спи, моя Лин… — прошептал Йенн, — мы дома. Мы вместе.

— Дома… — ответила Эвелин, улыбаясь во сне, и сердце её было полно любви и благодарности за этот новый рассвет, за детей, за мужа, за жизнь, за этот мир.

И мир замка, осенней ночи и их любви сплёлся в один тихий, счастливый сон, долгий и тёплый, как объятия, которые длились всю ночь.