Глава 32. Когда сова кричит днём.

Отряд Сиварда.

Отряд Сиварда двигался быстрым, уверенным аллюром. Кони шли легко: тёплый октябрьский воздух ещё не остыл, вереск по склонам был сух и шуршал под копытами, а низкое солнце окрашивало камни и редкие деревья в медь и золото.

Сивард ехал впереди, погружённый в собственные мысли. Лицо его было сурово, но взгляд — отсутствующий, словно он видел не дорогу, а узор, который судьба упрямо выкладывала перед ним.

— Если Йенн мёртв… — медленно проговорил он, не оборачиваясь, словно рассуждая вслух. — Как уверял этот шакал Магнус… тогда леди — вдова.

Он стиснул поводья.

— Молодая. Знатная. Способная рожать сыновей.

Сивард хмыкнул, но в этом звуке не было веселья.

— Три предупреждения, — продолжил он глухо. — Три свитка. И в каждом — её имя. Неприкосновенна. Как будто сам Господь водрузил её имя между строк.

Один из тэнов осторожно приблизился.

— Милорд?..

— Старший сын женат, — словно не слыша, продолжал Сивард. — Младший — сосватан… но ведь всё можно переиграть. — Он помолчал и добавил с холодной расчётливостью: — Есть ещё кузен моей жены. Подходящего возраста.

Он поднял голову.

— Судьба любит вдов, — бросил он сухо. — Особенно таких.

Вскоре осведомитель поднял руку.

— Здесь, милорд.

Отряд замер, словно натолкнувшись на невидимую преграду. Перед ними чернел остов старой хижины — жалкие руины, чей век давно подошел к концу. Почерневшие от сырости бревна осели, перекошенная дверь уныло висела на одной петле, а проваленная крыша зияла дырами, точно пустые глазницы. Вокруг этого памятника разорению вытоптанная трава, следы борьбы… и тела.

Сивард спешился. Тяжёлым, уверенным шагом он обошел пепелище, окидывая трупы бесстрастным взором. В его взгляде не было ни содрогания, присущего мирному человеку, ни зловещего торжества падальщика, пирующего на чужом горе. Это был взгляд опытного воина, для которого смерть — лишь привычный фон жизни, закономерный итог битвы, не требующий лишних слов, но требующий признания.

— Здесь уже всё решено, — произнёс он наконец. — Дети были тут… но их увезли.

Осведомитель наклонился над одним из тел.

— Милорд, — сказал он, указывая. — Это Марк. Сын трактирщика с большого тракта.

Сивард прищурился.

— Говори.

— Если дети прошли через его руки, — продолжил тот, — в трактире могут знать больше. Даже мёртвые иногда оставляют следы… а живые — языки.

Сивард резко кивнул.

— К тракту.

Он вскочил в седло, и отряд, не теряя ни мгновения, развернулся. Кони вновь пошли вскачь, и тёплый октябрьский ветер ударил в лица, будто подгоняя их вперёд — туда, где ещё могла решиться судьба детей леди Эвелин и куда, как чувствовал Сивард, его вела не только необходимость, но и сама нить судьбы.

Когда отряд приблизился к трактиру, стоявшему у старого тракта, утоптанного веками копыт и колёс, Сивард поднял руку. Его зоркий глаз заметил то, что ускользнуло бы от менее опытного воина: у коновязи ещё покачивалась уздечка, а у дверей темнели свежие следы.

— Здесь кто-то был до нас, — спокойно сказал он. — Один всадник.

Тёплый осенний воздух был неподвижен; жёлтые листья лениво кружились и ложились на крышу трактира, словно сама природа не желала спешить, в отличие от людей.

— Привести ко мне трактирщика, — коротко приказал Сивард. — И узнать, кто этот всадник.

Люди его не мешкали. Через миг дверь трактира распахнулась, и наружу выволокли старика с перекошенным от ужаса лицом. Его бросили на колени прямо в пыль, под копыта коня Сиварда. Почти одновременно с этим двое воинов приволокли ещё одного — крепкого мужчину в потёртой дорожной одежде, с лицом, закалённым грабежами и насилием.

Сивард посмотрел на него внимательно.

— Говори, — произнёс он негромко. — И делай это быстро.

Пленник дёрнулся, понял, что притворяться бессмысленно, и заговорил:

— Я… я из людей Магнуса. Меня послали к Марку. Я должен был передать приказ: детей не везти сразу… только завтра. В его схрон.

Он сглотнул.

— Я не знал, что Марк мёртв…

Трактирщик застонал и затрясся всем телом.

— Милорд, клянусь, — запричитал он, — я ничего не знал! Ничего! Пришли какие-то господа… знатные, по речи слышно… забрали детей… а сына моего… Марка… — голос его сорвался, — убили, как пса!

Он попытался дотянуться до сапога Сиварда, но тот холодно отдёрнул коня.

— Ты говоришь, что не знаешь, — сказал Сивард. — Это возможно. Но истина тебя не оправдывает и не обвиняет — она просто есть.

Он повернулся к пленнику-наёмнику.

— Ты покажешь дорогу к логову Магнуса.

Тот побледнел.

— Милорд…

— Покажешь, — повторил Сивард, и в этом слове было больше стали, чем в любом клинке.

Затем он огляделся: на тракт, на покосившийся трактир, на дрожащего старика, на своих воинов, стоявших спокойно, как охотничьи псы, готовые сорваться с места.

— О детях, — добавил он, уже садясь ровнее в седле, — я узнаю позже. Возможно, их уже освободил кто-то из союзников Маккены.

Он взмахнул рукой.

— Вперёд.

Кони заржали и тронулись. Отряд снова вышел на дорогу, и тёплый октябрьский день, равнодушный к человеческим страхам и замыслам, продолжал светить им вслед, пока судьба вела всех — и преследователей, и беглецов — всё ближе к развязке.

Безымянный наёмник.

Я ехал впереди, ведя коня ровно, без резких движений, словно сама дорога могла услышать лишний стук копыт и донести его куда не следует. Утро было тёплое, по-октябрьски тихое: туман ещё цеплялся за низины, а солнце, только поднявшись, золотило кромки холмов. Хорошее утро… слишком хорошее для человека вроде меня.

За спиной — леди Эвелин и та, кого звали её служанкой Мией. Я знал: это не просто женщина из прислуги. Слишком прямо она сидела в седле, слишком внимательно смотрела по сторонам. Но я был не из тех, кто задаёт вопросы, когда на кону собственная шкура.

Мне было невесело. Совсем.

Лорды из замка Маккены говорили со мной сурово, и я понял всё. Вредить — значит умереть. Помогать — значит, может быть, жить. А когда человек видит перед собой не один герб, а сразу несколько, и понимает, что это не один клан, а союз, тогда даже самый тупой наёмник начинает соображать.

Магнусу конец, — думал я, глядя, как дорога уходит между холмами. — Он загнал себя в угол. От таких приговоров не откупаются.

Я вспомнил его шатёр, его шёпот, полный злобы, его глаза — всегда ищущие, кого бы ещё сломать. Я служил ему за серебро, не за веру. И если уж быть честным перед собой — он мне никогда не нравился.

Я не был таким, как остальные. Да, я держал меч. Да, кровь была на моих руках. Но чаще — в бою, лицом к лицу. Я грабил, потому что иначе не проживёшь, но женщин не трогал. Детей — тем более. И всякий раз, когда другие смеялись у костра, вспоминая свои мерзости, я уходил подальше, делая вид, что точу клинок.

Матушка, — снова подумал я. — Жива ли ещё? Ждёт ли?

Она осталась там, где начиналась моя жизнь, — в маленьком доме, с запахом хлеба и дыма. Я ушёл оттуда, потому что не было выбора. Но, может быть… может быть, теперь он есть?

Я покосился назад. Леди Эвелин ехала молча, прямая, бледная, но не сломленная. В ней было что-то такое, отчего хотелось держаться ровнее, не юлить, не врать. Не страх — достоинство.

Если я доведу её живой… Если сделаю всё как велено…

Тогда, может статься, это и вправду мой шанс. Не просто выжить — вернуться. Бросить меч. Снова быть сыном, а не псом на войне.

Конь мой фыркнул, и я тронул его чуть быстрее. Дорога вела к ущелью, а вместе с ней — к развязке. И впервые за долгие годы я ехал не от судьбы, а — навстречу ей.

Отряд лордов.

Мы шли по тайному проходу молча, почти не переговариваясь, — только шорох шагов да редкий скрип кожи под плащами. Ущелье впереди темнело, словно сжатая ладонь гор, а над ними — чистое, тёплое осеннее небо, удивительно спокойное для часа, когда решаются судьбы. Октябрь стоял мягкий, ласковый, трава ещё хранила зелень, и это мирное дыхание земли резало сердце сильнее любого клинка.

— Он загнан в угол, — тихо произнёс кто-то. — Как крыса, — отозвался другой. — А такие опаснее всего, — добавил лорд Эндрю, и в его голосе было не страх, а холодное знание.

А впереди наш отряд ждало препятствие. Перед самым перевалом буря, что разразилась в конце лета, оставила по себе тяжёлый след. Горный проход был завален: поваленные сосны, сорванные с мест валуны, переплетённые корни и глина, застывшая, как схватившаяся кровь. Природа сама встала стеной — немой, тяжёлой, равнодушной к людским тревогам.

Мы были вынуждены спешиться.

— Вот проклятие, — глухо выругался лорд Мэт, упираясь плечом в ствол поваленного дерева. — Буря шла здесь яростно, — сказал лорд Эндрю, оглядывая завал. — Лето ушло, а его гнев остался.

Мечи и копья отложили в сторону. Люди работали руками, у кого-то был с собой топор, ведь завалы часто преграждали путь воину, в общем всем, что было под рукой. Камни скатывали вниз, коряги ломали и оттаскивали, землю разгребали, не жалея сил. Пот стекал по лицам, плащи были сброшены, дыхание участилось…

Вдруг сзади нас раздалось ржание коней. Резкое, живое — слишком близко.

Руки сами легли на рукояти мечей.

— Кто там? — шёпотом, но жёстко. — Нас предали… — выдохнул кто-то.

И в этот миг над ущельем разнёсся крик совы.

Мы вздрогнули. Сова — днём?

Крик повторился. Раз. Два. Три.

Короткая пауза — и снова: раз, два, три.

Лорд Эндрю вскинул голову, прислушался и едва заметно улыбнулся.

— Это свои, — прошептал он. — Так кричит Алан. Мой сын. Я сам его этому учил.

Напряжение схлынуло, как вода после паводка. Мы остановились, затаившись, и вскоре из-за поворота показались всадники. Сердце дрогнуло — от радости.

— Йенн… — Грегор… — Роб…

И ещё трое — кузены Эвелин. Алан был с ними.

— Мы не опоздали? — тихо спросил Йенн, спрыгивая с коня. — Нет, — ответил Эндрю. — Вы пришли вовремя. Как всегда.

Не было ни объятий, ни лишних слов — только крепкие взгляды и короткие кивки. Отряд стал целым.

Йенн работал молча, с яростью, которую не скрывал. Каждая минута, потерянная здесь, жгла его сильнее, чем усталость в мышцах.

— Мы теряем время… — процедил он сквозь зубы. — Иначе не пройти, — ответил Роб, поддевая камень крепкой палкой. — Лошади тут ноги переломают.

Наконец проход был расчищен настолько, чтобы протиснуться. Мы снова сели в сёдла, но стало ясно: быстрого хода больше не будет. Потерянные часы сделали своё дело.

— Потому вы нас и догнали, — тихо сказал Эндрю, когда тропа снова повела вверх. — Судьба задержала нас здесь, Йенн. Иначе мы были бы у перевала раньше неё.

Йенн стиснул зубы и ничего не ответил. Он знал, о ком речь.

Мы двинулись дальше. Перевал был уже близко: горы сходились плотнее, воздух становился гуще, пах камнем и холодной водой. По знаку мы рассеялись по двое. Лошадей привязали в стороне, под елями, на небольшой поляне, где трава ещё держала летнее тепло.

— Дальше — пешком, — приказал Грегор. — Тихо. Как тень.

Морис исчез первым. Он всегда исчезал — словно растворялся в земле. Ни треска ветки, ни шелеста травы. Казалось, сам склон принимал его в себя.

Мы ждали.

Время тянулось, как натянутая тетива.

И вдруг Морис возник рядом — так внезапно, что несколько человек вздрогнули.

— Магнус в хижине, — прошептал он. — Не заброшенная. Ухоженная. Там часто бывают. — Сколько их? — — Около тридцати. Люди в сарае и во дворе. Сейчас готовят еду. Тревоги не чувствуют. — Эвелин? — голос Йенна дрогнул, несмотря на всю его выдержку. — Пока не видел, — ответил Морис. — Если её нет, можем напасть сразу…

Но тут из тени вышел Алан.

— Постойте, — быстро сказал он. — Я видел Рона. Он в женской одежде… Мия. Значит, леди Эвелин в доме.

Наступила тишина — плотная, как перед грозой.

— Тогда действуем по плану, — твёрдо сказал Эндрю. — Нужно подать знак.

Алан кивнул.

— Я подойду ближе. Осторожно. Дам сигнал Рону.

Он уже сделал шаг, когда Йенн тихо окликнул его:

— Осторожнее, парень. — Всё будет хорошо, милорд, — ответил Алан и исчез между камней.

Мы остались ждать, прижавшись к земле, под тёплым октябрьским небом, среди гор, которые были свидетелями слишком многих кровавых тайн.

Развязка была близко. И каждый это чувствовал.