Глава 31. Когда заговорили нити судьбы или материнский выбор.

Замок Маккена.

С той минуты, как отряд под предводительством Йенна покинул замок, время словно утратило свой естественный ход. Часы тянулись, как растопленный воск, и каждая минута отзывалась в сердце Эвелин глухой, мучительной болью.

Дети… мои дети… Эта мысль не отпускала её ни на миг.

Она ловила себя на том, что беспрестанно прислушивается — к шагам в коридоре, к крику во дворе, к каждому шороху, будто откуда-то вот-вот донесётся весть. Порой ей казалось, что если бы она поехала вместе с мужчинами, если бы была рядом… Но тут же разум, суровый и беспощадный, говорил ей правду: она не помогла бы — лишь стала бы обузой, слабым звеном, уязвимостью.

И всё же ожидание было тяжелее любого пути.

Она попыталась укрыться в привычном — разложила бумаги, велела принести счётные книги. Работа с цифрами прежде всегда возвращала ей ясность ума и внутренний порядок. Но сегодня строки расплывались перед глазами, цифры теряли смысл, а руки дрожали так, что перо оставляло кляксы.

В кабинете мужчины говорили вполголоса — негромко, напряжённо. Бабушка Оливия и леди Фиона не отходили от Эвелин, словно живой щит. Они брали её за руки, говорили простые, тёплые слова, но даже их забота не могла пробить ту ледяную стену страха, что выросла в её груди.

— Дыши, девочка, — тихо сказала бабушка Оливия, беря Эвелин за руку. Её ладонь была тёплой, крепкой, удивительно спокойной. — Сердце матери чувствует беду, но оно же умеет ждать.

— Я не умею, — вырвалось у нее. — Я не умею ждать, когда мои дети… где-то… — голос сорвался, и я не договорила.

Леди Фиона подошла ближе, положила руку ей на плечо. В её взгляде было столько боли и вины, что мне стало страшно и за неё тоже.

— Эвелин, — сказала она строго, как умела только она, — ты должна быть сильной. Ради них. Ради Йенна. Ради ребёнка, которого носишь. Если ты сейчас сломаешься, это почувствуют все.

— А если они… — я сглотнула.

— Не говори этого! — резко воскликнула бабушка Оливия, и в её голосе прозвучал металл. — В нашем роду не хоронят надежду раньше времени.

И тогда у ворот раздался шум.

К замку приблизился всадник — грязный, израненный, с одеждой, изорванной колючками, и с диким, почти безумным блеском в глазах. Он едва держался в седле, но голос его был громок и резок:

— Послание… для леди Эвелин… срочное…

Ворота распахнулись. Его провели в кабинет.

Когда свиток оказался в руках Эвелин и она развернула его, цвет сошёл с её лица. Губы побелели, дыхание сбилось. Несколько мгновений она просто смотрела на строки, будто не в силах осознать их смысл.

Это было послание от Магнуса.

Холодное. Жёсткое. Лишённое всякой тени человечности.

Он требовал её — только её. В обмен на жизни детей.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль свечи.

— Это ловушка… — глухо произнёс кто-то. — Он не отпустит её… — отозвался другой голос. — Нельзя этого допустить.

Но слова тонули в нарастающем ужасе.

Гонец, всё ещё стоявший у двери, неловко переминался с ноги на ногу, затем полез в свою походную сумку. Он не успел ничего сказать — лорд Ангус шагнул вперёд, резким движением вырвал свёрток из его рук и развернул его прямо на столе.

И все увидели.

Два маленьких башмачка. Один — Оливки. Другой — Лиама.

Мир качнулся.

Крик вырвался из груди Эвелин — не крик даже, а стон, полный такой боли, что у присутствующих дрогнули сердца. Она шагнула вперёд, будто хотела схватить эти жалкие, безмолвные свидетели беды, и пошатнулась.

Эвелин подняла глаза на деда.

— Дедушка… — сказала она. — Если есть хоть малейший шанс…

— Нет, — отрезал он. — Я не отдам ему тебя. Ни живой, ни мёртвой.

— Я пойду, — сказала Эвелин сквозь слёзы. — Если он хочет меня — пусть возьмёт. Но детей он не тронет.

— Ты не пойдёшь одна, — сурово сказал лорд Ангус. — И ты не пойдёшь без нас.

Леди Фиона опустилась рядом с невесткой.

— Прости меня, девочка, — прошептала она. — Если бы я была внимательнее… если бы…

— Не сейчас, — сказала Эвелин, глядя ей в глаза. — Сейчас — только они.

И в тот миг она поняла: страх ещё был в ней, но страх уступал место решимости.

Если судьба требует шага во тьму —она сделает его. Ради своих детей.

Ведь именно для того и был дан ей второй шанс и она исполнит свой долг.

Гонца допрашивали без пощады. Его посадили в темницу, и тени от факелов плясали на его лице, делая и без того недобрые черты ещё мрачнее. Он юлил, путался, но под тяжестью взглядов и резких вопросов начал говорить правду — или то, что знал.

— Я должен был проводить только леди Эвелин, — наконец прохрипел он. — Таков был приказ. Ни отряд, ни стража — никто более. До условленного места. Дальше её встретят другие… и отведут туда, где ждёт лорд Магнус.

— Где именно? — холодно спросил лорд Ангус.

Гонец замялся, но после особого разговора, устроенного родичами Эвелин за закрытой дверью, сомнения исчезли. Когда его снова ввели в зал, он уже говорил быстрее и тише, словно боялся собственных слов.

— Узкая дорога, милорд. Через открытую местность. Там всё видно — холмы, низины, каменистые гряды. Отряд заметят сразу. Магнус всё продумал… Он не хочет боя. Он хочет выбора.

В зале повисла тяжёлая тишина.

— Рисковать детьми нельзя, — произнёс кто-то глухо. — И отрядом туда не пройти, — добавил другой.

Мужчины склонились над картой, разложенной на столе. Пальцы скользили по линиям дорог, по значкам бродов и перевалов, но ответ не приходил. Где же логово Магнуса? Где он прячется, этот шакал?

И тут к столу медленно подошла леди Фиона.

Она смотрела на карту, как на призрак. Лицо её побледнело, губы дрогнули. Она подняла руку — и вдруг пошатнулась, будто земля ушла из-под ног.

—Матушка! — воскликнула Эвелин.

Но Фиона уже не слышала. Перед её глазами вспыхнула память — резкая, беспощадная.

Старая хижина пастуха. Запах сырости. Кровь на камнях.

Её муж… его брат… и тайна, которую они унесли с собой. Колодец.

— Там… — прошептала она, едва переводя дыхание. — Там, выше ущелья… есть перевал.

Лорд Ангус выпрямился и внимательно посмотрел на неё.

— Ты что-то вспомнила, девочка?

Фиона медленно кивнула.

— За перевалом стоит старая хижина. Когда-то — пастушья. Много лет назад там был убит мой муж и его брат. — Голос её дрогнул, но она продолжила. — Рядом… колодец. Глубокий. Его не видно с дороги. Тогда я думала — случайность. Теперь… — она посмотрела на карту, — теперь я понимаю: это идеальное место для злодеяний.

В зале раздался тяжёлый выдох.

— Чёрт… — процедил лорд Ангус. — История решила напомнить о себе.

Он медленно сжал кулак и опёрся на стол.

— Значит, там, где пролилась кровь, снова зреет зло. Что ж…, я потерял там дочь, но не отдам внуков, — его взгляд стал жёстким. — Если Магнус выбрал это место, он ошибся в одном.

— В чём? — тихо спросила Эвелин.

— В том, — ответил Ангус, — что мы уже знаем дорогу.

Они склонились над картой вновь, и теперь линии дорог словно ожили под их пальцами. Говорили вполголоса, перебивая друг друга, спорили и замолкали, вновь возвращаясь к одним и тем же опасным изгибам местности.

— Есть ещё одно, — сказала Эвелин и шагнула к столу. — Тайный проход. Я не упоминала о нём прежде… он выходит недалеко от ущелья, ниже перевала. Его знают немногие. Мы уже пользовались им, когда ждали набег от Магнуса.

Лорд Ангус поднял голову.

— Проход под старой скалой? — медленно произнёс он.

— Он узок, но проходим. И по времени… этот проход делает путь до ущелья короче, значительно короче —ответила Эвелин.

В этот миг в дверь осторожно постучали.

— Войдите, — бросил Ангус.

Дверь отворилась, и в кабинет шагнул Рон — смущённый, но решительный. Он остановился у порога и поклонился.

— Я глубоко извиняюсь, милорды… и вы, миледи, — сказал он. — Но у меня есть идея.

Один из лордов насмешливо фыркнул.

— И что ещё нам предложит мальчишка?

— Подожди, — остановил его лорд Ангус, не отрывая взгляда от Рона. — Давай его выслушаем. Иногда юнцы говорят правильные вещи.

Рон сглотнул и шагнул вперёд.

— Леди никогда не ездит одна, — начал он, запинаясь. — Тем более с незнакомыми мужчинами. Таков обычай. И… детям нужна будет нянька.

— Ты думаешь, Мия — сильная помощь в таком деле? — нетерпеливо перебил его другой лорд.

Рон покраснел, вытер ладонью пот со лба и вдруг выпалил:

— Да… то есть нет. Мией буду я.

В зале повисла тишина.

— Что ты сказал? — медленно переспросил лорд Ангус.

— Я надену женскую одежду и поеду с миледи, — твёрже повторил Рон. — Я хоть и молод, милорд, но меч в руках держать умею. И я… мужчина.

Несколько лордов переглянулись; кто-то усмехнулся, кто-то покачал головой.

Лорд Ангус прищурился, всматриваясь в юношу.

— Смелости тебе не занимать, — произнёс он наконец. — Или безрассудства. А порой между ними разницы нет. И ты прав, внучок. Так и поступим. А теперь подведём итоги. Значит так…

Магнус.

Вечер опускался на лагерь медленно и обманчиво ласково. Октябрь был тёплым, почти кротким, и в неподвижном воздухе тянуло прелой листвой и дымом от костров. За холмами догорал закат, окрашивая полотнища шатров в тёмно-алый цвет, будто сама земля предвещала кровь и бегство.

Магнус Маклафлин метался внутри шатра, как загнанный зверь.

— Предатели… все предатели… — шептал он, судорожно сжимая пальцы. — Сивард, эти лорды, даже собственные клятвы… всё гниль.

Он прислушался. Снаружи раздавался ленивый топот часовых, негромкие голоса — охрана была уверена, что добыча никуда не денется.

И вдруг — сухой, резкий звук.

Полотно шатра вздрогнуло, и в нём появилась узкая тёмная щель. Кинжал скользнул ещё раз — и внутрь, пригнувшись, шагнул человек. Его лицо было иссечено шрамами, глаза блестели жадным, беспокойным огнём. Один из наёмников — тот самый, что, как и Магнус, не знал удержу ни в грабежах, ни в жестокости.

— Лорд, — прошептал он хрипло, — пора. Я вас сейчас освобожу. Лошади готовы. Люди ждут за ложбиной.

Магнус резко обернулся, и на мгновение в его лице мелькнуло нечто похожее на торжество.

— Господь на нашей стороне, — прошипел он, хватая плащ. — Оставим Сиварда с носом. Он испугался жалких свитков… трус! Думает, что может держать меня, как пса на цепи.

Наёмник криво усмехнулся.

— Сивард любит порядок. А порядок не удержит клинок в темноте.

Они выскользнули из шатра, пригибаясь и растворяясь в полутени. Костры догорали, угли потрескивали, и никто не заметил, как тени отделились от лагеря и скользнули к низине.

Там, в зыбком переплетении кустарника и угольно-чёрных теней деревьев, слышалось мерное фырканье коней. Плотный, тёплый пар облачками вырывался из их раздутых ноздрей, тая в ночной прохладе, а копыта нетерпеливо взрывали податливую, влажную землю. Несколько наёмников уже застыли в седлах — неподвижные, настороженные, окутанные мраком. В их молчании чувствовалась хищная сосредоточенность шакалов, затаившихся в предвкушении кровавой охоты под покровом тьмы.

— Быстрее, — бросил Магнус, вскакивая на коня. — Пока этот датский медведь не понял, что его обвели вокруг пальца.

— Дорога через лес? — спросил кто-то вполголоса.

— Лесными тропами, к самому ущелью на рубеже земель Маккена, — бросил Магнус, и в его голосе проступила сталь. — Ночь выдалась тёплой, земля неохотно хранит отпечатки, пусть путают следы. Пусть ищут ветра в поле. Отправь гонца к Марку: пусть везеёт щенков через день. К тому сроку их мать уже будет в моей власти… и станет моей навеки.

Он вонзил шпоры в бока коня, и верный скакун рванулся в темноту, словно стрела, пущенная незримым лучником. За ним, подобно звеньям тяжелой чёрной цепи, двинулись остальные, растворяясь в вязком октябрьском сумраке. Сухая листва жалобно стонала под копытами, гибкие ветви хлестали по грубым плащам, а над головами беглецов медленно и величаво всходила луна, омывая их путь холодным, равнодушным сиянием.

Так Магнус Маклафлин выскользнул из-под тяжёлой длани Сиварда. Он уходил, унося в сердце пылающую ярость и сладкое предвкушение триумфа, ведомый новой, ещё более опасной решимостью, перед которой бледнел сам страх смерти.

Йенн.

Они мчались вперед, точно окрылённые самой радостью, что вела их сквозь мрак. Йенн почти не ощущал тяжести пройденного пути — его сердце полнилось до краёв, до той щемящей, сладкой боли в груди, что сильнее любого изнеможения. Не будь под ним живого существа, он гнал бы вскачь сквозь ночь и рассвет, не ведая ни сна, ни покоя, покуда хватило бы духу.

Но кони, чья верность была безгранична, а силы — на исходе, начали сдавать. Тяжелое, надрывное дыхание зверей облаками таяло в воздухе, а шаг стал неверным; когда верный скакун споткнулся в очередной раз, Йенн очнулся. Он понял: ещё мгновение этой безумной скачки — и кони падут замертво, отдав жизни за его нетерпеливое счастье.

— Остановимся здесь, — тихо сказал он, оглядывая небольшое поселение, прижавшееся к дороге. — Всего одна ночь… и мы дома.

Дети не отпускали его ни на миг. Оливка всё время держалась за его плащ, словно боялась, что стоит разжать пальцы — и мир снова рассыплется. Лиам шагал рядом с Робом, но взглядом всё равно искал отца.

Ночь была тёплой, почти ласковой. Октябрь не спешил с холодами: в воздухе стоял запах дыма, сена и влажной земли. В доме, где им дали приют, было тихо. Йенн сам уложил детей в постель, аккуратно, будто они были из тонкого стекла.

— Папа, ты лядом? — прошептала Оливка, уже засыпая.

— Рядом, моё сокровище, — ответил он и лёг рядом с ней, обняв так осторожно, как только мог.

С другой стороны, у Лиама, устроился Роб. Он подмигнул мальчику:

— Спи, герой. Завтра расскажешь маме, как всех перехитрил.

Лиам кивнул серьёзно, по-взрослому, и почти сразу уснул.

Так они и проспали до утра — одним тихим, редким счастьем, которого Йенн не знал уже много лет.

Под утро Оливка захныкала, беспокойно заворочалась.

— Тш-ш… — прошептал Йенн, прижимая её к себе. — Папа с тобой, моё сокровище. Всё уже позади. А совсем скоро… — он улыбнулся в темноте, — совсем скоро мы будем у нашей мамы.

— Плавда? — сонно всхлипнула она.

— Клянусь всем, что у меня есть.

Они быстро позавтракали, не теряя времени, и снова оседлали лошадей. Солнце поднималось над холмами, золотя поля и редкие рощи. Дорога была знакомой, и каждый поворот отзывался в сердце Йенна всё сильнее.

И вот, наконец, над линией деревьев показалась крыша донжона.

— Вот и дом… — сказал Йенн, и голос его дрогнул. — Вот и крыша нашего донжона.

— Дом… — тихо сказала Оливка. — Дом, — повторил отец.

Лиам выпрямился.

— Мы плиехали?

— Почти, сын мой, — ответил Йенн, и сердце его радостно забилось, так сильно, словно хотело вырваться навстречу той, что ждала их там.

Когда Йенн въехал во двор замка, радость в нём вдруг надломилась, словно струна. Он ещё держал Оливку на руках, ещё чувствовал тепло ладошки Лиамчика, но лица встречающих — слишком напряжённые, слишком поспешные — сказали ему больше любых слов.

Бабушки налетели на детей разом.

— Господи, мои птенчики! — Идите, идите скорее, вас надо умыть, накормить! — Бедные, бедные мои…

Оливку подхватили, Лиама увели почти на бегу. Дети исчезли в дверях донжона, а Йенн остался стоять посреди двора — один, оглушённый внезапной пустотой.

Он огляделся.

Эвелин не было.

Сердце его сжалось, будто чья-то холодная рука сомкнулась вокруг него.

— Где… — голос сорвался, но он заставил себя говорить. — Где Эвелин? Что с ней? Она здорова? — он сделал шаг вперёд. — С ребёнком всё в порядке?

Он спрашивал быстро, почти задыхаясь, а глаза его метались по двору, ища знакомый силуэт.

Лорд Ангус выступил вперёд. Лицо его было сурово, но взгляд — твёрд и собран.

— Она жива и здорова, — сказал он наконец.

Йенн выдохнул — коротко, судорожно.

— Но… — продолжил Ангус, — её сейчас нет в замке.

— Нет? — Йенн побледнел. — Где она?

И тогда лорд Ангус рассказал. О гонце. О грязном свёртке. О письме Магнуса. О башмачках. О том, что Эвелин — одна, только со «служанкой», без охраны — отправилась навстречу ловушке.

— Она сейчас в пути, — закончил Ангус. — К логову Магнуса.

Йенн рванулся к коню.

— Оседлать! Сейчас же! — выдохнул он. — Я догоню её, клянусь…

Ангус крепко взял его за руку.

— Стой.

— Пусти меня!

— Йенн, — твёрдо сказал старик, — ты нужен живым и не ослеплённым яростью. Ты успеешь. Но не так.

Он посмотрел Йенну прямо в глаза.

— Идём в твой кабинет. Я расскажу план. И ты присоединишься к отряду. Он чуть смягчился. — Всё не так плохо, как тебе сейчас кажется… жаль только, что вы разминулись. Они уехали сегодня утром.

Йенн пошёл. Пошёл, не чувствуя под собой ног. В груди всё клокотало.

«Осел… болван…» — думал он, сжимая кулаки. «Послать бы ночью мальчишку… какого-нибудь из селян… конюха… сообщить, что дети со мной… О лошадях подумал… а о жене? О её сердце? О ребёнке?..»

— Идиот… — прошептал он сквозь зубы.

Кабинет был уже не кабинетом — картами был завален стол, свечи коптили, пахло железом и дорожной пылью. Здесь был штаб.

Вслед за Йенном вошли Грегор, Роб, кузены — все, кто скакал с ним, все, кто был готов снова идти в бой.

Лорд Ангус встал у стола.

— Слушайте внимательно…

Он изложил план быстро и чётко: ущелье, тайные тропы, хижина пастуха, скрытый подход, Мия, которая не Мия, а Роб и резерв.

Йенн не выдержал.

— Я иду в ущелье, — сказал он глухо.

— Мы с тобой, — сразу отозвались лорды. — До конца, — добавил Грегор. — И без лишних слов, — кивнул Роб.

Ангус посмотрел на двух своих внуков:

— Алан. Морис.

Они шагнули вперёд.

— Вы — лучшие охотники и следопыты. Смотрите в оба. Читайте землю, траву, камни. Магнус хитёр, но следы оставляют даже шакалы. Настигнуть наших людей вы сможете в этом месте, — лорд Ангус показал место на карте.

Он помолчал, потом сказал тише, но весомо:

— И с Богом, мальчики. Голос его дрогнул лишь на миг. — Вернитесь с моей внучкой… и вышибите, наконец, мозги этому безумцу.

В комнате повисла тишина — тяжёлая, как перед грозой.

Йенн опустил голову.

— Я верну её, — сказал он. — Она — моё всё.

И в этих словах не было ни бравады, ни крика — только клятва.

Замок Маккена.

Старый Ангус сидел в кабинете один. Пламя в камине горело ровно, но не грело. Он ждал. Ждал внучку. Ждал внуков. Ждал своего зятя. Ждал — потому что больше ничего ему не оставалось.

Он сидел неподвижно, положив руки на стол, словно держал невидимую тяжесть. За узкими окнами темнел тёплый октябрьский вечер; ветер шуршал в листве, и этот мирный звук резал слух сильнее тревожного рога.

«Мы уязвимы…» — думал он. Сначала все силы ушли на поиски детей. Теперь — на возвращение Эвелин. А замок… замок нельзя оставлять без присмотра ни на миг.

— А что если наши послания не остановят Сиварда? — тихо сказал он вслух, будто проверяя мысль на вес. — Тогда лучшего часа для осады им не найти…

Он поднялся, тяжело опираясь на край стола, и позвал:

— Сыновья!

Дверь распахнулась почти сразу. Вошли двое мужчин, похожих на него взглядом и осанкой.

— Проверьте посты, — приказал Ангус. — Удвоить караулы. Пусть воины будут в доспехах и при оружии. Я хочу знать, что каждый человек на своём месте.

— Будет сделано, отец, — ответили они почти хором и вышли, не задавая вопросов.

Ангус снова сел. Ожидание давило сильнее любой битвы.

В дверь постучали мягко — по-женски. Вошли леди Оливия и леди Фиона. Оливия несла поднос с едой: хлеб, мясо, чашу с горячим бульоном.

— Так, Ангус, — сказала она тоном, не терпящим возражений, — сейчас ты поешь. На голодный желудок думается плохо.

Он поднял на неё усталые глаза.

— Оливия… моя любимая Оливия… — выдохнул он с горькой улыбкой. — Кусок в горло не лезет, веришь?

Она поставила поднос на стол, придвинула его ближе.

— Верю, — тихо ответила она. — Но есть всё равно надо. Она положила руку ему на плечо. — Мы верим в тебя. Ты всё делаешь правильно. Так, как должен делать глава рода.

Ангус взял ложку, помедлил, словно собираясь с силами.

Фиона всё это время стояла у стены. Бледная, почти прозрачная. Пальцы её судорожно сжимали край плаща.

— Хоть бы знать… — наконец прошептала она. — Хоть бы знать, что там сейчас происходит. Где они… живы ли… — голос её дрогнул. — Хоть бы знать…

Ангус посмотрел на неё долго и внимательно.

— Все будет хорошо, — сказал он твёрдо. — Обязательно. Только так. И если Бог справедлив, этот дом снова услышит шаги Эвелин и смех детей.

Он заставил себя сделать глоток бульона.

— А пока, — добавил он, — мы должны стоять. Ради них всех.

И в комнате воцарилось ожидание — тяжёлое, глухое, наполненное молитвами, которые никто не произносил вслух.

И тут дверь отворилась сама собой, без единого скрипа и предварительного стука. На пороге возникла та, чьё имя произносили с оглядкой, — та, кого редко приглашали к очагу, но кто неизменно приходил по зову собственной воли.

Бэн-лиис Мораг.

Пламя в камине беспокойно метнулось в сторону и припало к углям, словно признавая её древнее право. Она вошла, окутанная тяжёлыми складками тёмного плаща, принеся с собой горький дух болотных трав и терпкий аромат осенних костров. Её лицо, иссечённое морщинами, точно кора старого тиса, было резким и застывшим, а глаза таили в себе глубину первобытных озёр, видевших то, что сокрыто от взора простых смертных. Для чужаков она оставалась лишь знахаркой, умевшей заговаривать раны, но в стенах клана люди, крестясь, называли её иначе: ведуньей, ведьмой, хранительницей запретных троп.

Мораг склонилась перед лордом Ангусом в безмолвном, исполненном тайного смысла поклоне, а затем обратила свой взор к леди Фиона. Ее голос, лишённый мирской суеты, падал в застывшую тишину кабинета, точно тяжёлый камень, пускающий круги по зеркальной глади омута.

— Мне было видение, — произнесла она, и Фиона почувствовала, как по спине пробежал ледяной хмель предчувствия.

— Тень Белого Медведя простёрлась над логовом Горного Тигра, — продолжала ведунья, и в её глазах отразилось пламя иных миров. — Должна была сойтись сила против силы, ярость против ярости в кровавой жатве... Но нити судьбы переплелись иначе. В танец смерти вмешались Орёл, Змея и Олень.

— К чему эти загадки? — хрипло выдохнул Ангус, сжимая рукоять меча.

Но Мораг не удостоила его взглядом; её взор был устремлен далеко за каменные своды, туда, где рождаются бури.

— Орёл вскрыл небеса, бросив вызов Медведю в яростном полёте. Змея соткала незримое кольцо, лишив хищника воли и хода. А Олень, чей бег быстрее ветра, заманил его в ту западню, из которой нет возврата под солнце.

Она выдержала паузу, и воздух в комнате стал густым, точно перед грозой.

— Горный Тигр ныне охотится не один. Рядом с ним — Волчица, и они связаны узами крови.

Оливия тихо ахнула, прижав ладонь к груди.

— Я видела и иную нить, — голос Мораг внезапно утратил свою ледяную остроту, став мягким, точно шелест летней травы, — светлый след, что ведут за собой крохотная волчица и маленький тигренок. Их круг бед замкнулся. До поры, пока они не войдут в полную силу и не встретят свое совершеннолетие, рок отступит от них.

Леди Фиона сделала стремительный шаг вперед, ловя каждое слово, будто драгоценную каплю жизни:

— Ты… ты видишь это истинно? Ты уверена?

— Волчица сбережёт свою стаю, в этом нет сомнений, — твёрдо отрезала ведунья. — А что до Горного Тигра… — в глубине её зрачков на мгновение промелькнула тёмная, беспощадная тень, — он не просто выстоит. Он вонзит клыки в горло шакала, чья дерзость превзошла трусость. Ибо тот, кто посягнул на самое сокровенное, на саму душу Тигра, не найдет спасения ни в бегстве, ни в мольбах — лишь в ледяных объятиях смерти.

— Но…я вижу ещё один росток, — добавила Мораг, и на её суровом лице промелькнуло подобие призрачной улыбки. — В стае ваших детей скоро появиться кроткое создание: маленькая лань, златовласый оленёнок. И знайте, что в сплетении грядущих лет, — это не последний дар, что принесёт им судьба под этим кровом... Но пока мой взор видит лишь это.

Она отступила в тень, оставляя после себя лишь запах вереска и звенящее эхо слов, суливших дому не только битвы, но и тихую радость продолжения.

В комнате повисла тишина. Даже огонь в камине будто притих.

Ангус медленно выдохнул.

— Значит… нам остаётся ждать?

Мораг кивнула.

— Теперь — только ждать. И верить.

Она снова поклонилась и так же бесшумно вышла, как и пришла.

Леди Оливия перекрестилась.

— Пусть её слова окажутся правдой, — прошептала она.

Леди Фиона стояла неподвижно, но в её глазах впервые за долгое время мелькнула надежда.

А старый лорд Ангус опустился в кресло и сказал глухо, будто к самому себе:

— Если судьба сказала своё слово… мы выдержим.

Леди Оливия медленно обернулась, и в её глазах, отражавших гаснущие свечи, читалось смятение. Она переводила взор с Ангуса на Фиону, словно боялась, что само произнесенное вслух имя спугнет хрупкую надежду.

— Тигр… — едва слышно прошептала она. — Это ведь?..

Фиона ответила не сразу. Она замерла, будто взвешивая на незримых весах, дозволено ли смертным тревожить древние символы.

— Да, — наконец сорвалось с её губ. — Горный Тигр — дух нашего рода. И девиз наш, выбитый на камне и стали: «Не тронь кошку без перчатки». Это самый свирепый хищник Хайленда.

Оливия подняла на неё глаза, в которых зажегся новый вопрос:

— А Волчица?..

— Кровь этого зверя течёт в жилах Эвелин, — твёрдо отозвался Ангус, и голос его прозвучал подобно удару щита. — Древний амулет не ошибается — он сам выбрал её.

Оливия перевела дыхание, чувствуя, как ледяные нити пророчества опутывают их судьбы.

— Но Медведь?.. Мораг говорила о Белом Медведе…

— Сивард, — мрачно бросил Ангус, и лицо его потемнело. — Их род ведёт начало от полярных владык, так гласит их Книга Крови. Природа наложила на них свою печать — у мужчин их племени с самого детства уши широкие, медвежьи… — он криво усмехнулся. — Эту метку не скроет ни один венец.

— Я не знала, — прошептала Оливия, кутаясь в шаль. — Ведь на их знаменах вечно реет ворон.

— Знамя принес таинственный старик из датских земель, — ответил Ангус, глядя в пустоту. — Он вручил его Сиварду перед великой битвой. Тот победил и принял чужой знак, но кровь… кровь не обманешь гербами.

Оливия сделала шаг к столу, где в неверном свете распласталась карта земель. Её палец коснулся пергамента.

— Тогда всё сходится… Олень — это наш герб. Мы те, кто загнал хищника.

— Да, — подтвердил Ангус, подходя ближе. — Змея — это коварство и мудрость Мак Гилле-Бригте.

— А Орёл… — он поднял суровый взгляд, — Орёл — это гордость Корвидов.

Оливия ахнула, когда последние части мозаики встали на свои места, открывая грандиозный замысел небес.

— Крохотная волчица… это Оливка.

— А тигрёнок — наш Лиамчик… — выдохнула Фиона, и в её голосе зазвучала не только тревога, но и великая материнская гордость.— И скоро будет маленькая лань…

В комнате воцарилась тишина — густая и прозрачная, как застывший мёд. Казалось, даже пылинки замерли в косых лучах угасающего пламени.

— Значит… — медленно, пробуя слово на вкус, произнесла Фиона, — у вас получилось?

Ангус тяжело оперся ладонями о край дубового стола, и дерево под его пальцами жалобно скрипнуло. Его плечи, привыкшие к весу кольчуги, наконец немного опустились.

— Значит, Сивард правильно понял наши требования, — глухо отозвался он. — И отступит. Зверь, почуяв капкан, предпочтёт уйти в свои снега.

Оливия сложила руки на груди, её голос прозвучал едва слышно, словно тихая молитва в пустом соборе:

— Нам всё ещё тяжело… Господи, как же нам всё ещё тяжело.

— Да, — ответил Ангус, поднимая голову. — Но теперь у нас есть то, чего не было вчера.

Он посмотрел на женщин — на их бледные, измученные ожиданием лица, и в его суровых глазах, привыкших вглядываться в мглу сражений, мелькнул слабый, но живой и тёплый свет.

— У нас есть надежда.

И в тот миг, вопреки затаившейся в углах тревоге, вопреки долгому страху и грузу потерь, всем троим почудилось: судьба, вечно преследовавшая их по пятам, впервые за долгие годы сменила хищный оскал на кроткое милосердие, обратив к их дому своё истинное лицо.