Роль 5 · ДЕВОЧКА НА ПОБЕГУШКАХ

— Леди Эрилин! Слава тебе, Господи, с вами все в порядке!

Мое появление в департаменте в понедельник сопровождалось куда большим ажиотажем, чем обычно. Что в общем-то неудивительно — по словам отца, о крушении «Гордости Лестренжа» мальчишки-газетчики орали на каждом углу все выходные, только содержание заголовков чуть менялось от «что случилось» до «кто виноват».

— Увы, вам не удалось избавиться от моего общества раз и навсегда, — отшутилась я, слегка смущенная вниманием обступивших меня коллег, и бросила взгляд на начальственную спину, которая на мое появление даже не дернулась.

Спина, наверное, обладала парой глаз, потому что в ответ на этот взгляд она недовольно отозвалась голосом господина Трейта:

— Если вы считаете, что я желаю вам гибели, леди Рейвен, то вы глубоко заблуждаетесь. Я просто предпочел бы, чтобы вы освещали мир своим присутствием в каком-нибудь другом месте. И, раз уж вы целы и невредимы, то приступайте к работе, а не отвлекайте от оной коллег.

Мужчины, ощутив, что часть начальственного гнева направлена и на их головы, стремительно отхлынули от меня, как волна прибоя. Только Ричи чуть помедлил, а потому заметил, как я закатила глаза и покачала головой, ностальгически помянув главного констебля славного города Тарнхила.

— Господин Трейт, я бы хотела…

— Ваши желания, леди, меня совершенно не интересуют.

— …отчитаться о поездке, — закончила я, привычно не обращая на укол внимания. — У меня есть все основания полагать, что убийство в Тарнхиле так или иначе связано с Живодером, более того, есть дополнительные…

— Оставьте отчеты господину Гейлу, он разберется. А сами отправляйтесь в королевский архив. В пятницу вечером оттуда пришло сообщение, что дела, которые мы затребовали, подготовлены и мы можем их получить.

— Я не курьер! — не выдержав, все же возмутилась я. Беспокойство коллег согрело душу и наделило незримым ощущением поддержки. Да и герцог с главным констеблем за эти выходные на меня определенно дурно повлияли.

— Конечно же, нет. — Трейт все же соблаговолил повернуться и смерил меня брезгливым взглядом с головы до ног. — Вы криминалист, а значит, мой подчиненный. Отправляйтесь в архив.

Я проглотила очередное возмущение, с вымученной улыбкой положила документы на стол Тарна Гейла и вышла из отдела, уныло радуясь, что не успела снять пальто и шляпку. Королевский архив не бог весть в каких далях находился — пять кварталов, мимо дворца и зданий министерств, но все равно было обидно. В особенности даже не столько из-за того, что выставил, а сколько что не выслушал. Я ведь действительно хорошо поработала в Тарнхиле…

На мое счастье хоть сентябрь сегодня радовал пусть не солнцем, но отсутствием дождя, и не пришлось тратить кровные минки на пролетку. Конечно, можно было бы таким образом отомстить Трейту — слетать туда-обратно как можно быстрее, — но мне захотелось пройтись. После выходных вернуться к, казалось бы, привычному сражению с окружающими в попытках что-либо им доказать оказалось неожиданно тяжело.

И дело было даже не в главном констебле, принявшем меня со всем почтением, нет. Дело было в герцоге. Я только сейчас поняла, что расслабилась с ним, позволила себе быть собой — настаивать, отказывать, командовать, подчиняться там, где мне этого хотелось. Быть Эрилин Рейвен, а не леди, не криминалистом, не женщиной, таранящей лбом чугунные ворота предрассудков. И ему это, кажется, нравилось…

Нравилось то, за что все вокруг, включая мое собственное семейство, меня осуждали.

Кьер ведь не обязан со мной возиться. Заботиться о репутации, ломать голову, как встретиться. Человек его уровня может щелкнуть пальцами, и девиц, жаждущих согреть его постель, слетится видимо-невидимо. В любое время дня и ночи. А он высчитывает мои дежурства, возится с поездкой в поместье и спрашивает, когда я приеду, вместо того чтобы просто назначить дату и время.

Это льстило.

Это заставляло чувствовать себя…

Мысль была прервана и потеряна, когда меня чуть не сбил с ног пробежавший мимо мальчишка. Я машинально проверила кошелек, возвращаясь из фантазий в мир реальный, и только тогда заметила, что обычный шум улицы разбавлен непривычным диссонансом — отсюда еще невнятными, но отчетливо демонстрационными выкриками. Более того, кричащие голоса принадлежали женщинам.

Поддавшись любопытству, я ускорила шаг.

Шум доносился с площади Трех Министерств, что в общем-то неудивительно. И еще до того, как она открылась из-за угла, я знала наверняка, какое из трех зданий сегодня подверглось «атаке» и кто именно наступал, потому что с каждым шагом выкрики становились все отчетливее и в них уже можно было уверенно различить даже сквозь презрительное освистывание: «Право голоса женщинам! Магию женщинам! Свободу от домашнего рабства!»

Пулетки.

Вернее, сами они называли себя пулистками, то бишь преданными последовательницами госпожи Пул, которая девять лет назад основала Общество защиты прав женщин. Обороты оно набрало достаточно быстро, что меня совершенно не удивляло, но никак на существующее положение дел не повлияло. Что меня не удивляло тоже. Особенно после того, как дамы, отмаявшись быть услышанными в мирном ключе, принялись дебоширить — устраивать шумные демонстрации, клеить плакаты в провокационных местах, бить окна магазинов и государственных учреждений.

Мужчины над их усилиями только посмеивались. И очень быстро в газетах вместо пулисток стали мелькать пулетки. Даром что «пулетт» с форсийского переводилось как «курочка». Не смешно было разве что тем, кто пострадал от кирпичей и молотков отчаянного «курятника». Эти при упоминании деятельных представительниц прекрасного пола раздувались, краснели и брызгали слюной, проклиная весь женский род.

Надеясь, что дамы угомонятся, король бросил им подачку в виде права получения высшего образования в Ланландском всенаучном университете, но, к его величайшему разочарованию, этого ненасытным женщинам оказалось мало.

У меня активистки пулистского движения вызывали смешанные чувства. С одной стороны, их цели и мотивы вызывали живой сочувственный отклик, а с другой… я просто знала, что сама никогда не окажусь там, в толпе, опьяненной азартом, адреналином и гневом. Что не буду кричать, срывая голос, и не буду биться, как пойманная птица, в руках констеблей. Мы с ними в общем-то стремились к одному и тому же, но — разными путями.

Например, я знала наверняка, что при текущем положении дел ни о какой криминалистической карьере я не могу и мечтать. Вся моя «карьера» ограничится тем постом, который я занимаю сейчас, и, если меня не уволят, подобрав более подходящую мужскую кандидатуру, я уже смогу гордиться этим как главным жизненным достижением.

Но я искренне полагала, что самое сложное — это начать. У меня получилось, я леди-криминалист, первая в истории Ланланда. Однажды появится и вторая. Я видела одинокую женскую фигуру на медицинском факультете, а значит, появится и первая женщина-врач. Будет когда-нибудь и женщина-юрист. Одна, вторая, третья… это — достойный путь для того, чтобы что-либо кому-либо доказать. А не битье окон и взрыв водопровода.

Впрочем, вероятно, куда менее эффективный.

Мне было не совсем по пути, площадь Министерств лежала чуть в стороне от моего маршрута, но я все равно не удержалась.

Дамы скучковались на ступеньках четырехэтажного желтого здания Министерства внутренних дел. Они выкрикивали свои лозунги, размахивали плакатами, но в общем и целом вели себя совершенно пристойно, несмотря на то что протестантки в массе своей, если судить по одежде, относились к рабочему классу.

А вот толпа зевак состояла исключительно из мужчин. Проходящие мимо женщины опускали головы и ускоряли шаг, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не подумал, что они имеют отношение к подобному вызывающему непотребству. Я тоже сделала вид, что мне нужно просто пересечь площадь, хотя сутулиться и прикидываться невидимкой не стала, и двинулась за спинами любопытствующих, краем глаза наблюдая за происходящим. Кажется, дамы шумят тут уже давненько, кто-то непременно должен будет выйти им навстречу.

Предчувствие не обмануло. Очередная фигура, показавшаяся в дверях министерства, вместо того чтобы с опаской двинуться в обход демонстрации, направилась прямиком к ней. Внушительных размеров мужчина в бордовом сюртуке, который едва сходился на животе, и с пышными седыми бакенбардами поднял руку, призывая собрание к тишине. Он даже что-то говорил, но был не способен перекричать гомон разошедшейся толпы, пока своих подопечных не призвали к порядку организаторы. И тогда зычный, хорошо поставленный голос зазвучал над площадью, разом сделав выкрики пулисток какими-то мелкими, суматошными и незначительными.

— Дамы, я прошу вас разойтись. Вы мешаете людям работать и создаете беспорядки. Министр все равно не…

На этом зычный голос благополучно растворился, поглощенный волной женского негодования. Крики и свист зазвучали с новой силой, а в покрасневшую от натуги физиономию представителя министерства, еще пытающегося перекричать женщин, врезался не менее красный помидор.

Причем мне показалось, что вылетел он даже не из рядов пулисток, а из развлекающейся толпы. Но помидор этот оказался спусковым крючком. Плакаты взвились, как полковые знамена, одна из дам в первых рядах подскочила к бордовому сюртуку и надела ему на шею кусок бумаги с надписью «Магию женщинам!» как доисторический воротник. Следом в несчастного прилетел ботинок, чудом не попавший каблуком в глаз.

Раздался пронзительный визг полицейских свистков. Толпа колыхнулась и кинулась врассыпную. Бежали все, прекрасно осознавая, что прямо сейчас стражи порядка не будут смотреть ни на пол, ни на одежду, ни на прочие отличия и регалии, а хватать всех подряд по принципу «лучше позже отпустить, чем недосчитаться». Я вжалась в кованую решетку палисадника, опасаясь, что меня просто собьют с ног и растопчут, но, когда очередной свисток прозвучал совсем близко, собралась с духом и бегом кинулась к ближайшему выходу с площади. Только еще звания пулетки мне для полного счастья не хватало!

Кто-то додумался выстрелить — дай бог, чтобы в воздух! — и поднялась самая настоящая паника. Люди заметались в разные стороны, в то же время топчась на месте, как стадо овец, согнанное глупой пастушьей собакой к обрыву. Я заработала тычок локтем в бок, и удар в плечо, отшвырнувший меня в сторону, прямо на другую женщину, и та рухнула на землю, когда я чудом удержала равновесие.

Не теряя ни мгновения, я дернула ее за руку вверх, заставляя подняться прежде, чем затопчут. Перед глазами мелькнула шляпка с фиалками, бледное, совсем юное личико, перепуганные голубые глаза. В ее рукав тут же вцепилась другая, уже зареванная, которой тоже и восемнадцать дашь с натяжкой. Недолго думая, я ухватила первую за локоть и уверенно потащила за собой.

Только спустя квартал, когда дикий гвалт уже наверняка остался позади и никакого шума преследования слышно не было, я выпустила свой «прицеп».

— Спасибо вам, спасибо, мэм, — пробормотала та, что с голубыми глазами. В них еще плескался страх, а потому я только вздохнула:

— Бери свою подружку и кыш отсюда. Живо!

Девочки не стали спорить и, прихватив подолы юбок, бросились прочь, как улепетывающие зайцы. Я только вздохнула — молодежь! — и, оправив наряд, чинно и неторопливо направилась вниз по улице, успокаивая неровное дыхание. Любопытство, конечно, не порок, леди Рейвен! Но источник неприятностей…

Оставшийся путь прошел без приключений. Архивист зашипел на меня как кобра, когда я сообщила, что пришла забрать запрос департамента магического контроля, вытащил из-под стола сверток, завернутый в коричневую вощеную бумагу, и, озираясь так, будто вручал мне опасную контрабанду, сунул его в руки и велел убираться поскорее от греха подальше.

Дорога обратно тоже заняла гораздо меньше времени, но дойти до отдела криминалистики я не успела. Вахтер остановил меня на входе, вручив записку, пришедшую в мое отсутствие. Я пробежалась по ней глазами, поразмыслила несколько мгновений и, крутанувшись на каблуках, снова покинула департамент.

В записке отец Герберт сообщал, что нашел кое-что, что может иметь отношение к нашему делу, и предлагал зайти в любое время. Здраво рассудив, что на рабочем месте меня никто особенно видеть не горит желанием, а отправляюсь я все же по работе, а не по личным делам, решила не откладывать визит в долгий ящик. Уже садясь в пролетку, я сообразила, что следовало занести сначала бумаги в отдел, но махнула на это рукой — ничего, зато не придется объясняться, куда я снова убегаю.

На этот раз в церкви было не совсем безлюдно. Хрупкую тишину разбивал громкий плач, эхом отдающийся под потолком, и ровный голос священника, что-то втолковывающего сотрясающейся от рыданий прихожанке. Мое появление, правда, не осталось незамеченным. Отец Герберт только кивнул в сторону служебной двери, ведущей в подсобные помещения и жилую комнатушку, и вернулся к исполнению своего священного долга.

Здесь я уже бывала. Узкая кровать у стены, застеленная серым покрывалом, широкий книжный шкаф, набитый битком. Стол у маленького окна, тоже заваленный книгами. Книги стояли стопками на полу, громоздились на шатком столике в углу, лежали на подоконнике. Казалось, именно они здесь главные обитатели, а не священник. Почти все они были посвящены всевозможным культам и религиям, зачастую запрещенным, многие поэтому являлись редчайшими изданиями. Отец Герберт своей библиотекой гордился и имел на то все основания.

А вот мне при взгляде на некоторые тома становилось не по себе. Веяло от них чем-то… недобрым. И пусть времена Кровавых богов давно канули в воды реки забвения, до сих пор их адепты то и дело потрясали общественность очередным ритуалом, призванным, как правило, спасти человечество. А спасение, по их мнению, заключалось в смерти.

Отец Герберт появился через полчаса, когда мне уже порядком поднадоело изучать многочисленные корешки. Брать книги в руки я не решалась, несмотря на периодически терзающее любопытство.

— Леди Эрилин, вы быстро. — На этот раз священник был серьезен, и тон его к непринужденным шуткам не располагал.

— Дело важное.

— У меня не так много времени прямо сейчас, поэтому буду краток. Почти сразу же после вашего визита мне в голову пришла мысль о том, что в каждом правиле есть исключения. Да, везде и всегда для ритуальных жертвоприношений необходимы здоровые сильные люди. Это правило, а значит… в то же время, я уверен, что мне ни разу не попадалось описание ритуала, ставящего абсолютным требованием здоровье или нездоровье человека. И тогда я написал одному своему знакомому, редких знаний человек, профессор медицинской кафедры, специализируется на истории этой науки, а вы же в курсе, что ритуальные жертвоприношения были толчком и к медицинскому развитию. Так вот он сообщил, что около двух тысяч лет назад эпидемии чумы и проказы несколько раз вызывались именно ритуалом, жертвы которого в обязательном порядке должны были страдать от этой болезни. Он также указал, в какой книге видел упоминание об этом. К счастью, она нашлась в Главной церковной библиотеке, благо у меня имеется доступ в закрытую секцию… Вынести книгу нельзя, но я переписал все, что могло иметь значение.

Отец Герберт подошел к столу и, взяв с него несколько мелко исписанных листов, протянул их мне.

— Я, конечно, понимаю, что речь идет сейчас не о чуме и проказе, но ритуалы — материи одновременно строгие и гибкие. В книге нет деталей того, как подобное жертвоприношение проводилось, а если верить словам хранителя знаний, то нет их и ни в одной из книг библиотеки. Но это вовсе не значит, что описания нет нигде или что его нельзя, воспроизвести. А также не значит, что ритуал нельзя несколько видоизменить. У нашего века иные болезни, чем две тысячи лет назад, и пьянство, полагаю, вполне можно считать одной из них. Если и у остальных жертв вырезанные органы были поражены болезнями, то, возможно, убийца готовит нечто подобное.

— У язвенника был вырезан желудок… — задумчиво произнесла я, машинально пробегая глазами по строчкам копии. Нет, беглым взглядом тут не отделаешься, надо изучать. — Вы полагаете, что действительно возможно — массово наслать сразу букет различных заболеваний, даже таких, появление которых зависит не от внешних факторов? Чума и проказа все-таки заразны, а язва и цирроз…

— Леди Эрилин, я не берусь ничего утверждать с гарантией, но если рассматривать мотив, связанный с ритуалом или культом, то это — единственный вариант. И то, как видите, он основан на предположении, что кто-то мог найти детальное описание старинного ритуала и видоизменить его, подогнать под собственную задумку. Теория не сказать, чтобы солидная, но имеющая право на существование за отсутствием других. Прецеденты бывали, и в немалом количестве. В основе очень многих современных ритуалов лежат те, что использовались еще многие тысячи лет назад.

— Я понимаю. Спасибо вам большое, отец Герберт. Вы мне очень помогли. — Я прижала листы к груди вместе с папкой архивных отчетов.

— Не стоит благодарности, леди Эрилин. Я ежедневно молюсь за упокой души несчастных и прошу Бога о справедливом возмездии для жестокого убийцы, кем бы он ни был. Кто знает, возможно, именно вам суждено стать орудием возмездия в Его руках…

Как и следовало ожидать, мое возвращение на рабочее место было встречено без восторга со стороны начальства. Наверное, Трейт не расстроился бы, даже прогуляй я целый день, наоборот, радостно потирая ладони, занес бы это как прогул. Еще большим огорчением для господина Трейта стало то, что направилась я прямиком к нему, а не к ожидающей меня «посуде». И все же, несмотря на колючий взгляд, я лелеяла слабую надежду увидеть в нем толику одобрения, хоть крошечку, когда я преподнесу информацию, добытую отцом Гербертом.

— Господин Трейт, мне нужно с вами поговорить.

— Бумаги из архива можете оставить на столе в секретариате, я займусь ими позже, — холодно бросил он и повернулся в сторону своего кабинета.

— Это касается Живодера, я…

— Вам было сказано, что убийством в Тарнхиле займется господин Гейл.

— Да выслушайте же вы меня! — вспылила я, испепеляя взглядом его спину и с большим трудом проглотив слова «тупоголовый баран». — Я нашла ритуал, который может лежать в основе убийств.

Первый криминалист замер, остальные дружно вскинули головы, отрываясь от своих занятий.

— Я вас слушаю, — медленно и с явной неохотой произнес Трейт, повернувшись ко мне вполоборота.

Стараясь не сбиваться на торопливую скороговорку, я пересказала начальнику разговор с отцом Гербертом, перечислила источники сведений и описала то, что мне удалось почерпнуть из записей священника по дороге до департамента.

Но нет, одобрения в серых глазах Найджела Трейта я не дождалась. Только досада мелькнула, очевидно, на то, что это все удалось выяснить именно мне, а не одному из мужчин. Тишина, повисшая в отделе после моего доклада, становилась все напряженнее, первый криминалист медлил, коллеги затаились в ожидании, а у меня от волнения вспотели ладони.

— Передайте всю информацию Оррису. И займитесь уже тем, чем вам поручено заниматься, — наконец бросил он и, сделав последний шаг, скрылся за дверью своего кабинета.

На какое-то мгновение мне показалось, что я сейчас задохнусь. Корсет сдавил ребра, в глазах потемнело, и я впервые была на грани того, чтобы и в самом деле упасть в обморок от нехватки воздуха. Я с трудом протолкнула его в легкие, деревянной походкой подошла к столу Орриса и шлепнула на него рукопись отца Герберта, не глядя ни на одного из присутствующих. После чего развернулась и вышла в пустующий секретариат, громко хлопнув дверью.

Меня распирало бешенство.

Швырнув папку с отчетами тридцатилетней давности на стол, заваленный кипой так и не разобранных бумаг, я принялась яростно мерить шагами кабинет, сжимая кулаки, впиваясь ногтями в ладони и отчаянно пытаясь успокоиться.

Поступая в университет, я была готова к тому, что меня ждет. К тому, что добиваться признания моих способностей придется тяжелым трудом, упорством и недюжинной силой воли. Иногда было так тяжело, что я плакала в своей комнатушке на чердаке в доме почтенной вдовы, плакала беззвучно, в подушку, а потом, утерев слезы, отправлялась снова терзать конспекты и книги.

Но еще ни разу все мои усилия не оказывались настолько бесполезными. Трейт явно дал понять сейчас, что не уступит. Даже приведи я ему Живодера под ручку со всеми доказательствами — все равно не уступит. Сделает вид, что это совершил Свен, или Тарн, или Оррис.

Мне хотелось зарычать от бессилия, сломать что-нибудь, порвать на мелкие клочки…

Взгляд упал на стопку бумаги. Я схватила чистый лист, скомкала его и швырнула в урну. Поразмыслив, взяла еще один и принялась рвать на полосы, от всей души наслаждаясь звуком раздираемой бумаги.

Я успела порвать, наверное, не меньше пяти листов, прежде чем ощутила за спиной чужое присутствие и, обернувшись, увидела стоящего в дверях Ричи. Во взгляде его явно читалось изумление.

Коротко выдохнув, я стряхнула с рук и юбки белые клочки, не особенно заботясь, чтобы они угодили в урну, и с невозмутимым и крайне любезным видом поинтересовалась:

— Я могу вам чем-либо помочь?

— Вообще-то я думал, что это я могу. Но теперь уже сомневаюсь… — Мужчина озадаченно поскреб затылок.

Я озадаченно заломила бровь. Ричи притворил за собой дверь в отдел и пояснил:

— Мы с некоторыми коллегами, признаться, решили, что вы печали горькой предаваться изволите, и меня делегировали, вот…

— Вот?

— Утешать!

— Утешайте, — великодушно позволила я и, поразмыслив, села на скамью, стоящую вдоль стены.

Утешения в мужском исполнении по моему опыту лучше слушать сидя, а то они могут стать большим потрясением. Как однажды заявил мне Грей: «Ну чего ты ревешь? Подумаешь, котенка утопили! Их там пять было в мешке!»

— Вы позволите? — Получив мой согласный кивок, Ричи сел рядом и повернулся ко мне полубоком. — Леди Эрилин, я вами восхищаюсь!

— Не надо. — Я дернула плечами.

— Чего не надо?

— Восхищаться мной не надо! Это, знаете ли, крайне утомительно.

Я уже успокоилась, взяла себя в руки, а господин Адгер, будучи сам человеком крайне ироничным, настраивал на такой же лад и собеседника, поэтому удержаться от легких шпилек было просто невозможно.

— А силой духа можно?

— Так и быть. — Моя доброта сегодня не знала границ.

— Леди Эрилин, я восхищаюсь вашей силой духа!

— Благодарю. — Я скромно опустила ресницы, а потом все же не выдержала и улыбнулась. — В самом деле, Ричард, не берите в голову. Я вовсе не жду, что господин Трейт так скоро снизойдет до признания моих заслуг, просто последние несколько дней были особенно непростыми. Но я благодарна вам и тем, кто вас поддерживает, за заботу.

Ричи тоже посерьезнел и смотрел на меня теперь куда пристальнее. Под этим взглядом даже становилось неловко.

— Леди Эрилин, позвольте нам пойти к главе департамента. Насколько мне известно, он человек справедливый и сможет понять, что поведение господина Трейта выглядит отвратительно и непрофессионально. Оррис только мельком глянул ваши бумаги и уже мог сказать, что вы раскопали информацию, которую не смог найти ни один из тех, кто работает в отделе уже не первый год. И, опять же, конкурс… признаюсь, я сам поначалу относился к вашему назначению с большим скепсисом, но теперь могу только восхищаться вашим умом, вашей выдержкой и…

— Уговор был только на силу духа, — попыталась отшутиться я.

Разговор приобрел внезапный и довольно-таки стеснительный поворот, а как только я попыталась представить, что будет, если он и впрямь пойдет к Кьеру заливаться соловьем про восхищение моими многочисленными талантами… Я еще не до конца поняла, насколько ревнив герцог, и испытывать границы его терпения на человеке, столь тепло ко мне отнесшемся, точно не желала.

— Я серьезен, миледи.

— В этом нет необходимости, Ричард. Со своими проблемами я привыкла разбираться сама и, если сочту нужным, сама поставлю герцога в известность.

— Насчет чего?

Раздавшийся в дверях голос главы департамента заставил нас обоих подскочить со скамьи, как школяров при входе учителя.

— Ваша светлость. — Мы синхронно поклонились-присели и оба застыли с почтительными и несколько дурацкими выражениями, которые подобает иметь на лицах подчиненным перед высочайшим начальством.

Кьер недовольно дернул уголком губ.

— Так насчет чего вы должны поставить меня в известность, леди Рейвен? — сухо повторил он, и мне захотелось нервно стиснуть юбку пальцами.

Мысли скакали в голове, как зайцы, путающие след, но ни одной разумной среди них не было. Жаловаться на Трейта я не собиралась. Да, его поведение переходило все границы, и я в общем-то имела полное право это сделать, но нет. Один раз мы уже затрагивали эту тему, и больше я к ней возвращаться не хотела. Сама разберусь. Без высокопоставленных любовников.

Ричи, видя мое замешательство, открыл было рот, и я поторопилась его опередить:

— Мне, право, неловко, ваша светлость, такие пустяки. Дело в том, что мне удалось найти возможный мотив убийств, и у нас теперь имеется солидная версия для расследования. И мои многоуважаемые коллеги жаждали выделить перед вами тот факт, что именно мне удалось это сделать, чтобы упрочить мое, как вы понимаете, несколько шаткое положение в отделе. А я уверяла господина Адгера, что в этом нет совершенно никакой необходимости.

Кьер перевел взгляд с меня на Ричи, сообразительно принявшего вид согласный и утвердительный, и обратно. Кажется, интуиция опытного начальника подсказывала ему, что его в чем-то дурят, но в чем именно, понять не получилось.

— Прекрасно, — без особого выражения произнес он. — Через час подниметесь ко мне и доложите о вашей версии.

Выдав это распоряжение, он прошел в отдел, наверное, чтобы встретиться с Трейтом. Я с трудом подавила желание вытереть вспотевшие ладони о юбку.

Спустя час я, как прилежный работник, стояла в приемной герцога. То ли Кьер был и впрямь занят, то ли блюл конспирацию, но мне пришлось прождать еще добрую четверть часа, прежде чем секретарь пригласил меня в святая святых.

— Присаживайтесь, леди Рейвен. — Стоило двери закрыться за моей спиной, вежливая улыбка герцога приняла явный искусительный оттенок.

Я послушно сделала несколько шагов, обошла стол и присела — к нему на колени. Сильные руки тут же с готовностью обвили мою талию, а губы поймали поцелуй.

— Опять злоупотребляешь? — поддразнила я, зарываясь пальцами в густую шевелюру.

— Пользуюсь случаем. — Кьер жарко фыркнул мне в шею, поцеловал тонкую кожу возле ушка, и я невольно склонила голову к плечу, ежась от щекотки. — А то стоило оставить тебя на сутки, и вокруг уже вовсю увиваются всякие вьюноши с горящими взорами.

— Он не увивался! Он предлагал помощь.

— В чем?

— Я же сказала, в представлении моих заслуг перед высоким начальством.

Кьер как-то подозрительно молчал, глядя на меня с легким прищуром, и я невольно снова испытала томящее чувство гипнотизируемой жертвы.

— Эри, я знаю, что Найджел решил приписать твою версию другому криминалисту, — наконец озвучил он, и я невольно скривилась. Да, о таком исходе событий я не подумала.

Как-либо комментировать это утверждение мне не хотелось. Хоть так, хоть сяк вышло бы, что я либо вру, либо жалуюсь. Не дождавшись от меня какого-либо ответа, герцог сам задал наводящий вопрос:

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы я предпринял что-то в этой ситуации?

— Уверена.

— Упрямая. — Очередной поцелуй коснулся виска. И я, припомнив кое-что, торопливо добавила:

— И не вздумай меня дурить, как с платьями!

— С какими платьями?

Я с укором посмотрела в смеющиеся глаза и попыталась подняться. Попытка успехом не увенчалась, руки прижали меня теснее. Правая ладонь скользнула вверх, по пути слегка сжала грудь и, погладив шею, обхватила затылок, заставляя открыться навстречу новому поцелую, на этот раз не игривому, не ласковому, а жадному и жаждущему.

Пальцы сноровисто расстегнули пуговицы блузки, обнажили приподнятую корсетом грудь, огладили нежную кожу.

— Кьер… — прошептала я, сглотнув пересохшим горлом. — Подожди, не сейчас же…

Герцог что-то неразборчиво буркнул мне в шею, поцеловал ложбинку между двумя часто вздымающимися полушариями, и отстранился. Застегнул пуговицы, пригладил ткань, возвращая все, как было. И я не могла определенно сказать, что испытала в тот момент — облегчение или разочарование.

— Я приеду завтра. — Я коснулась кончиками пальцев гладко выбритой щеки, губ. — Сегодня совсем никак, мне нужно побыть дома, иначе родители что-то заподозрят. Завтра. Они уходят на ужин.

— Хорошо, я буду ждать.

Кьер разжал руки, позволяя мне подняться. Уже взявшись за ручку двери, я обернулась, поймала провожающий меня взгляд, улыбнулась и только тогда вышла.

А спускаясь по лестнице, я вдруг поняла, что обещания не дурить мне голову я так и не услышала. Кое-кто мастерски умел увести в сторону от неприятного ему разговора…

Вернувшись в отдел, я не торопилась приступать к своим «непосредственным обязанностям» в виде мытья пробирок, а снова села в секретариате. Мне нужно было собраться с мыслями и подумать, как себя вести дальше, да и просто не хотелось сейчас показываться на глаза ни коллегам, ни, упаси боже Трейту. Я не железная, в конце концов имею право на маленькую слабость и передышку.

Мне на глаза попалась папка с отчетами из архива. Дела тридцатилетней давности. Вряд ли они теперь уже понадобятся господину Трейту. Все силы сейчас будут брошены на проверку теории с ритуалом, она однозначно выглядит наиболее солидной. Моей теории.

Я недовольно фыркнула и потянулась к папке. Что хоть там за схожий характер преступлений, интересно?

Четыре дела на пожелтевшей от времени бумаге. Чернила не выцвели, наверное, только благодаря сохраняющим заклинаниям, которые ощущались под пальцами шершавым песком.

Я вдумчиво вчиталась в размашистый косой почерк — все четыре дела вел один и тот же человек — и призадумалась. Нет, людей тогда никто не резал — их сжигали. Картина маслом та же — труп, слабо завышенные показатели на амулетах, но при этом никаких определенных магических следов. Вот только в отличие от нашего скромняги Живодера, прячущегося по темным закоулкам, тот убийца людей не стеснялся. Были и свидетели, только, ясное дело, к магу, испепеляющему людей на месте, подходить никто не рисковал. Зато благодаря свидетелям работники департамента установили личность подозреваемого — некто по имени Майк Коннер. Но взять его живым не удалось. Когда полиция и работники департамента приехали за ним, то обнаружили только обугленный труп. Самопроизвольная гибель. С раскрывшимися, но не запечатанными и не прошедшими обучение магами такое бывает. После смерти Майка убийств больше не было, поэтому следствие пришло к выводу, что именно он их и совершал, а уж как маг не оставил следов, особенно необученный, — не имело теперь значения.

Никаких записей бесед с родственниками-знакомыми погибшего не было. Это странно. Не было и определенного мотива убийств. Сошел с ума? Доказательства? Не было списка улик, не было пояснений, как именно следствие пришло к выводу, что убийца — Майк. Словом, много чего не было. Можно, конечно, предположить, что документы просто утеряны со временем, не бог весть какие важные бумаги, чтобы столько их беречь. Больше традиция, чем необходимость, в архивах давно поговаривают о сокращении сроков хранения. Но…

Когда мы ехали к архивариусу, Кьер сказал, что, по словам Трейта, убийцу тогда не нашли. Либо Трейта подводит память, в чем, несмотря на всю мою неприязнь, я глубоко сомневаюсь. Либо…

Что-то тут нечисто.

Если бы — ах, если бы! — у меня были спокойные деловые отношения с начальством, я бы просто поднялась сейчас, прошла бы в кабинет и задала элементарный вопрос. Но увы, увы. Остается терзаться неудовлетворенным любопытством.

Я вздохнула, сложила отчеты в папку и отодвинула ее от себя.

Или…

Пальцы побарабанили по столешнице, а потом взяли папку и придвинули обратно.

Или я могу попробовать утолить свое любопытство самостоятельно.

Я еще раз пролистала все дела и, поразмыслив, выписала себе адрес этого самого Майка Коннера. Загляну, может, на выходных интереса ради. Хотя… чего это на выходных? Трейту, кажется, понравилось, когда меня нет на рабочем месте, ну и пусть наслаждается. В конце концов, я отправлюсь по делу. Пусть и не рабочему. А что? Вот я покажу всем, на что способна, раскрыв преступление тридцатилетней давности.

Невесело улыбнувшись сама себе — мечтать не вредно, леди Рейвен, — я сложила лист с адресом, вздохнула и отправилась покорять трудовые вершины. Угораздило же многоуважаемого мастера-алхимика проводить какой-то масштабный опыт именно здесь и сейчас. Впрочем, для меня его опыты всегда некстати — работы после них…

Остаток дня прошел весьма уныло, да и вечер дома выдался безрадостным. Грей не явился на ужин, чем расстроил маменьку до глубины души. А расстроенная маменька — это головная боль всех членов семьи. Отец, как всегда, сбежал в кабинет, вернувшаяся Марианна как никогда успешно прикидывалась предметом интерьера, а я, делая вид, что внимаю наставлениям, причитаниям и укорам, читала историю магии — тот еще сборник страшилок и ужасов. Новое издание, дополненное и переписанное, его отец купил на днях специально для меня.

В конечном итоге виконтесса заявила, что в этом доме ее никто не уважает, но она отправляется спать с гордо поднятой головой и несломленным духом. Я решила дочитать страницу и, как водится, опомнилась, только когда часы салона пробили одиннадцать. Со вздохом сожаления я отложила книгу и поднялась, зябко кутая плечи в шаль. В праздной жизни старой девы благородного сословия все же иногда видятся плюсы — на работу вставать не надо, лежи себе, читай…

Я уже ступила на лестницу, как щелкнул замок входной двери — Грей вернулся. Я обернулась, чтобы поприветствовать блудного братца, и недоуменно сморгнула. Пока я не поднялась, Марианна не гасила свет внизу, так что Грей предстал во всей красе засохших на щеке слабо подтертых кровоподтеков и распухшей, разбитой губы.

— Что случилось? — поинтересовалась я практически шепотом. Еще не хватало, чтобы маменька услышала, вою будет на всю ночь, а мне спать хочется.

— Подрался, — лаконично отозвался братишка, уходя в глухую оборону. Врать он толком так и не научился, поэтому предпочитал отмалчиваться.

Зря он так. Нежелание объясняться только подстегивает интерес. Учишь его, учишь…

— С кем?!

Грей надулся, как мышь на крупу, и попытался с независимым видом пройти мимо меня на второй этаж. Хрупкая женская ручка, перегородившая ему дорогу, сработала не хуже военного шлагбаума.

— Эрилин.

Выразительный взгляд серьезных карих — папиных! — глаз не возымел должного эффекта. Взгляды — это дело такое, непрактичное. Я премило улыбнулась в ответ и, подхватив драгоценного родственника под локоток, потащила вверх по лестнице в свою комнату.

— Идем, я тебя умою и обработаю. Заодно ты мне все расскажешь…

Спустя пять минут Грей нахохлившимся воробьем сидел у меня на кровати и мужественно играл роль офицера, угодившего во вражеский плен. Умру, но не сдамся! Особенно вот этой, вооруженной водой, полотенцем и перекисью даме!

При ближайшем рассмотрении стало ясно, что удар был один, но славный, губа с внешней стороны лопнула от него, а с внутренней ее ссадили зубы. Хоро-ош…

Придерживая кончиками пальцев подбородок юного упрямца, я принялась осторожно смывать запекшуюся кровь. Времени было мало, спать уже хотелось нестерпимо, поэтому я сразу же пустила в ход свой самый главный аргумент, хотя в другое время попробовала бы подобрать иной ключик к этому ларчику.

— Если ты мне все расскажешь, то я совру маменьке за тебя. И в красках распишу, какой ты при этом был мужественный и героический.

— Не-е, — Грей помотал головой, я сердито на него цыкнула, и, вновь застыв, он пояснил: — В красках не надо.

Я пожала плечами, черно-белые этюды мне тоже неплохо удаются!

Трехсекундного размышления хватило братишке, чтобы представить себе масштаб катастрофы, которая может разразиться в этом доме, если врать или отмалчиваться перед почтенной родительницей решит он сам. Плечи поникли, Грей зажмурился и признался:

— С герцогом Тайринским.

— Что? — на редкость глупо переспросила я, так и замерев с занесенной рукой, с которой по тряпице стекала вода.

— Я не хотел! — поспешил оправдаться братец. — Я пришел с ним поговорить, надеялся убедить его оставить тебя в покое. Я же не идиот, я понимаю, что он на тебе не женится, но Эри! Ты заслуживаешь больше, чем быть его… его…

— Кем? — холодно уточнила я. Родственник стыдливо, но многозначительно молчал. — Грей, ты в своем уме? Ты хоть понимаешь, на кого ты поднял руку? И во что ты лезешь?

— Я не поднимал на него руку, — буркнул юный энсин и почти шепотом добавил себе под нос: — Я вызвал его на дуэль.

Я была на грани того, чтобы, как маменька, схватиться за сердце, упасть на подушки и нервно обмахивать себя другой ладонью. Господи, за что? За что ты послал по мою душу эту отважную, но не очень умную голову?

— Герцог надо мной посмеялся. И сказал, что если он примет вызов, то это будет значить, что я лично, собственными ногами растоптал честь сестры. Ведь, вне зависимости от исхода, о дуэли станет известно, а потом о ее причине…

Под моим взбешенным взглядом Грей торопливо рассказывал все подробнее, хотя наверняка с куда большим удовольствием вообще забыл бы об этом бесславном событии.

— Я был страшно зол на него. Сидит, усмехается. Как представил, что он с тобой…

— И ты его ударил? — обреченно вздохнула я.

— Нет! Он сам предложил! Говорит, мол, если тебе так неймется, давай решим дело без огласки, в достойном джентльменов спарринге. Ну я и согласился. Два раза кулаками махнул — и вот.

Грей потер челюсть, предаваясь незабываемым воспоминаниям.

— И все равно! Я считаю, что ты должна…

Я не выдержала, и драгоценный родственник схлопотал-таки полотенцем поперек хребта.

— Ай, больно!

— А стреляться не больно было бы?!

— Я хорошо стреляю! — Брат подбоченился. Я устало прикрыла лицо ладонью.

— Сгинь с глаз моих.

— Но, Эри…

Я замахнулась полотенцем еще раз, и отважный офицер торопливо отступил с поля боя на заранее подготовленные позиции. А спустя три секунды его голова вновь просунулась в дверную щель.

— Ты мне помазать забыла.

В очередной раз испросив Господа Бога, в чем же я так перед ним провинилась, я махнула рукой — заходи, бить не буду.

— Эри.

— Чего тебе?

Смазывание брат терпел стоически и даже не шипел.

— Зачем тебе это? Ведь ты его даже не любишь.

— Не люблю, — спокойно согласилась я. — Грей, как, по-твоему, люди влюбляются? Ты увидел Ее, вы посмотрели друг другу в глаза — и ах? Ты сразу понял, что это Та Самая и ты хочешь быть с ней всю оставшуюся жизнь?

— Я же не идиот. — Брат насупился.

— Нет, не идиот. Дурак просто. — Грей собирался что-то оскорбленно пискнуть, но под моим тяжелым взглядом захлопнул рот.

А я помолчала некоторое время, а потом тихонько проговорила вслух то, о чем даже про себя, наверное, не сильно задумывалась.

— Мне нравится Кьер. Мне с ним хорошо. Мне с ним спокойно. Мне с ним интересно. Он позволяет мне чувствовать себя красивой, желанной, особенной. Женщиной. Он заботится обо мне. Принимает такой, какая я есть. Восхищается мной. Ты понимаешь? Он меня не осуждает. Много ты знаешь таких мужчин? И я могла бы его полюбить, Грей. Я просто постараюсь не позволить себе это сделать.

Братишка молчал. Как мне показалось, пристыженно.

— Иди уже, горе. — Я потрепала темные кудри. — Я спать хочу.

Грей поднялся, сделал несколько шагов, но потом повернулся и посмотрел мне в глаза.

— Извини.

Люблю я все-таки этого балбеса. Очень.

— А извиняться будешь перед герцогом, — из этой самой большой любви припечатала я.

— Еще чего!

— Завтра. В письменном виде. Если с утра не увижу письмо, то моя версия произошедших с тобой событий маменьке о-очень понравится.

Грей расфырчался, как молодой необъезженный конь, и вылетел из моей спальни.

Ничего, ему полезно. Чистописание, оно всем детям полезно. Дисциплинирует!