Роль 6 · НЕВДАННЫЙ ВИЗИТЕР

Я тряслась в пролетке, смотрела на проплывающие мимо городские пейзажи и мимоходом размышляла о прошедшем дне.

Вырваться сегодня по адресу Майка Коннера не удалось. Трейт, к которому я как ни в чем не бывало подошла с архивными документами, сказал пока отложить их в сторону и не трогать. Как я и предполагала, отдел вплотную занялся ритуалом, и на слабые версии не было времени. Ну и ладно, значит, я без помех могу в этом копаться в свое удовольствие. Задать вопрос насчет собственно содержания папки я не решилась, может, оно и к лучшему. Первый криминалист сегодня выглядел больше обычного раздраженным, внутренне кипел и, казалось, был готов срываться на всех подряд, леди то или не леди, но пока что в руках себя держал. Никто бы мне не сказал спасибо, стань я тем камушком, который спустил бы лавину начальственного недовольства. Все сидели тише воды, ниже травы, а я в итоге, быстро управившись со своими «криминалистическими» обязанностями, сама ушла в секретариат разбирать бумаги.

Зато утро прошло веселее. Грей, с которым мы по традиции столкнулись на лестничной площадке, сунул мне в руки наполовину исписанный лист бумаги — на, смотри. Читать я не стала, у меня не было сомнений, что там действительно извинения, а не завуалированные оскорбления. Во-первых, потому, что Грей — мальчик послушный, когда по шее получит, во-вторых, потому, что завуалированно оскорблять он еще не научился, а напрямую после вчерашней трепки ему смелости не хватит.

Благосклонно похлопав его по плечу, я сложила письмо и сказала, что сама отправлю. Маменька за завтраком получила из моих уст душераздирающую историю о том, как отважный энсин по дороге домой вступился за честь девушки. Виконтесса пустила слезу гордости и умиления и велела Марианне подложить герою булочек, а сама незаметно пододвинула в его сторону варенье.

А после завтрака меня перехватил отец. Он придержал меня за локоть, спокойно и ласково посмотрел в глаза и негромко произнес:

— Эрилин, на минуточку.

Я послушно проследовала за ним в рабочий кабинет. Плотно прикрыв за собой дверь, отец повернулся ко мне и снова одарил чересчур внимательным взглядом.

— Да, папенька?

— Ты уверена, что мне не стоит знать, что в действительности произошло вчера вечером с твоим братом?

О… на этот вопрос я могла ответить очень твердо:

— Уверена.

— Точно?

— Точно.

— Хорошо, иди.

Вот и весь разговор, но вышла из кабинета я с ощущением благодарности. Все же приятно, когда хотя бы один родитель с уважением относится к твоим решениям, даже если не особенно их одобряет. Но надо взять на заметку, что папенька что-то подозревает…

После работы я забежала домой, переоделась и, со вздохом нацепив шляпку с плотной вуалью, снова выбежала из дома. И теперь пролетка везла меня в герцогский особняк.

— Леди Рейвен.

Дверь открылась чуть ли не раньше, чем я успела позвонить (караулили меня там, что ли?), и дворецкий с важной миной с поклоном впустил меня в дом.

— Я сейчас же сообщу герцогу, что вы прибыли.

— Не надо. — Я стянула шляпку, перчатки, вручила их лакею и с его же помощью избавилась от темной, «конспирационной» накидки. — Проводите меня к нему.

Дворецкий — надо хоть узнать у Кьера, как его зовут, раз уж я тут предполагаюсь частой гостьей — провел меня по длинным коридорам к одной из ряда дверей, уже взялся за ручку, но я его остановила.

— Благодарю, вы можете быть свободны.

Дождавшись, пока коридор опустеет, я бесшумно приоткрыла дверь, да так и замерла на пороге, сраженная неожиданным зрелищем.

…Кажется, теперь мне окончательно ясно, почему у Грея разбита губа. И пусть скажет спасибо, что ему нос не сломали!

Комнату наполняла неровная дробь глухих ударов о набитый песком кожаный мешок, лязг цепей, на которые он был подвешен, и шумное дыхание. Темные волосы слиплись от пота, стекающего каплями по позвоночнику. Смуглая кожа блестела, словно натертая маслом. Мышцы рук от работы вздулись, на них ярче проступили вены, и мне до покалывания в кончиках пальцев захотелось провести по ним ладонью, впиться ногтями, поцеловать… В какой-то момент кулаки окутало пламя, на груше, хоть и защищенной заклинанием, стали появляться подпалины, мои ноздри сами собой раздулись, втягивая грозовой аромат, а горло пересохло.

Удар. Удар. Удар. Огонь ярко вспыхнул, охватив всю грушу целиком, и тут же погас, а Кьер опустил руки, встряхнул ими, повел плечами, размял шею. И, кажется, собирался приступить ко второму раунду, но, решив, что второй раунд станет слишком большим испытанием для моего бедного и без того расшалившегося сердечка, я вошла, прикрыв за собой дверь.

Герцог обернулся на шелест юбок и щелчок, улыбнулся при виде меня и пошел навстречу. В полушаге от поцелуя я манерно скривила губы, брезгливо ткнула пальчиком в мокрую грудь, заставляя выдержать дистанцию, и отклонилась. Леди, знаете ли, не пристало падать в объятия потных полуголых мужиков! Даже если этот мужик — герцог. И даже если очень хочется.

— Сначала в ванную, — строго скомандовала я.

— В ванную так в ванную, — с ухмылкой согласился Кьер, пытаясь ухватить меня за талию.

Я ловко вывернулась и отступила на шаг. Черные глаза опасно сузились.

— Эри, будешь вредничать — отшлепаю.

— Ах, как отрадно осознавать, что ваша светлость взяла на себя труд по воспитанию младшего поколения семейства Рейвен, — поддразнила я, отступая еще на пару шагов.

Мне было весело. Весело его видеть, весело осознавать, что он мне рад, весело от нарочито сурового взгляда. Сурового, жадного и определенно оценившего мои старания по выбору платья. Темно-голубого, почти в тон ожерелья на шее — овал бирюзы в окружении бриллиантов, самый первый подарок.

— Несносная девчонка. — Кьер махнул рукой и, повернувшись ко мне спиной, зашагал куда-то в угол комнаты.

Я с некоторым удивлением пронаблюдала, как он раздевается полностью и встает под странную конструкцию из труб и широкой медной пиалы над головой. Герцог протянул руку, повернул кран в стене, и из «пиалы» брызнули тугие струи воды, а вместе с ними фигуру Кьера окутал пар. Несколько мгновений я с интересом наблюдала за незнакомым приспособлением (а куда больше за тем, как горячие ручейки воды скатываются по смуглой коже), а потом руки сами собой потянулись к пуговицам платья.

Пятки обожгло холодной плиткой, которой был выложен пол в углу, кожу оросили водные брызги. Я поежилась, чувствуя, как она покрывается мурашками. Услышав шлепанье босых пяток по мокрому полу, Кьер обернулся.

— Спинку потру, — невозмутимо сообщила я и потянулась к мылу и мочалке, другой рукой шлепнув по ладони, снова вознамерившейся меня схватить. — Поворачивайся.

Как выяснилось, у герцогского терпения и послушания имелись границы.

Он рывком одной рукой притянул меня к себе за талию, другая обхватила голову, приподняв ее, и мокрые от воды губы прижались к моим. А когда я попыталась игриво вывернуться, ягодицу ожег короткий шлепок.

— Я предупреждал.

И, не дав ответить, Кьер снова поцеловал меня, жадно, страстно, заставляя покорно обмякнуть в его руках, подчиниться, подстроиться. Широкая ладонь мягко огладила «пострадавшее» место, властно сжала, и герцог шагнул назад, увлекая меня за собой под падающие с потолка струи.

Волосы мгновенно намокли, тяжелой массой оттянули голову назад. Я зажмурилась и отдалась во власть ощущений, ошалело хватая ртом воздух пополам с водой. Она била по плечам, стекала по шее, груди, а за ней следовали руки и губы. Прикосновения обжигали, будоражили кровь, и я податливо плавилась в сильных руках, как свечной воск, сама становилась водой, льнула к нему, ласкала, целовала, очерчивала контуры сильного тела.

Я ахнула, когда Кьер подхватил меня под бедра, вцепилась в его плечи, и в следующее мгновение ощутила желанное проникновение. Все внутри сжалось, живот скрутил болезненно-приятный спазм. Мужчина, ставший в этот момент со мной одним целым, сдавленно застонал мне в ухо, куснул его и сделал шаг вперед, не выпуская меня из рук.

Лопатки прижались к ледяной плитке, и я вздрогнула, изогнулась, пытаясь сократить контакт со стеной и теснее прижаться к горячему мужскому телу. Но это неудобство было почти мгновенно забыто, потому что Кьер начал двигаться, и от размеренного скольжения твердой плоти внутри я окончательно потеряла ощущение пространства и времени. Я только цеплялась за плечи, за шею, за скользкие мокрые волосы на затылке, задыхалась от пара, а внутри все сжималось, стремясь продлить мгновения единения, и дергало острыми вспышками удовольствия.

Я достигла пика быстрее, чем Кьер, но он терпеливо замер, дожидаясь, пока сладкая судорога отпустит мое тело. А потом поставил меня, еще слегка ослепленную и оглушенную произошедшим, развернул к себе спиной, и снова вошел.

И я стояла на подкашивающихся ногах, запрокинув голову, отстраненно ощущала, как плеч касались невесомые поцелуи и брызги воды, а мой мужчина двигался во мне. И это движение хоть и не приносило с собой того непередаваемо яркого наслаждения, но дарило чувство глубокого удовлетворения и возможность сосредоточиться на чужом удовольствии вместо собственного. Частота ударов возросла, и я намеренно сильнее сжала внутренние мышцы. Протяжный стон и горячая пульсация внутри стали мне наградой за старание.

И, благодарно целуя мои плечи, Кьер хрипло и страстно произнес:

— Вот теперь можешь и спинку потереть.

А я что? А возьму и потру!

Еще добрая четверть часа у нас ушла на взаимное намыливание и смывание, сопровождаемое моим сдавленным хихиканьем, когда Кьер принимался с каменной физиономией меня щекотать. Более того, он не отказал себе в удовольствии провести еще несколько воспитательных процедур под мой возмущенный визг и яростное сопротивление с мочалкой в качестве грозного оружия.

Когда Кьер выключил воду, я торопливо отжала волосы и поспешила завернуться в протянутое мне полотенце — в отличие от прогревающейся за время купания ванной комнаты в просторном зале воздух был прохладным. Полотенце оказалось теплым, и я одарила господина мага благодарной улыбкой.

— Значит, юный лорд Рейвен рассказал о нашей приятной беседе?

Кьер смотрел на меня пытливо, явно еще не до конца понимая, как именно я к этому событию отнеслась. Обернув полотенце вокруг бедер, он присел на стоящий неподалеку диванчик и с интересом наблюдал, как я вытираюсь.

— Как сказать… выражаясь языком наших коллег из полиции — раскололся на допросе. — Я со вкусом провела тканью по одной ноге, потом по другой, животу, груди… — Тебе не стыдно маленьких обижать?

— Он меня чуть не убил, — хмыкнул Кьер и пояснил в ответ на мою вопросительно вздернутую бровь: — Я отвратительно стреляю.

— Ах, значит, ты руководствовался исключительно эгоистичными соображениями… — Я села рядом с ним, прильнула к боку.

— Конечно. Исключительно. А ты что подумала?

Лежавшие до этого на спинке дивана пальцы зарылись в мои мокрые волосы и провели по всей длине, в мгновение ока высушивая.

— Что высокородный герцог великодушно печется о судьбе скромной девушки, — печально и монотонно пробубнила я, поглаживая рельефный живот и с затаенным восторгом отмечая, как он подрагивает в ответ на мои прикосновения.

— Скромной? — Его рука обхватила меня за плечи, подтянула чуть выше, губы метко коснулись чувствительного места между плечом и шеей, и по телу пробежала дрожь предвкушения.

— Не придирайся, — строго одернула я, стукнув кулачком по широкой груди.

— Что вы, леди Рейвен, ваша скромность делает вам честь… — Другая рука прошлась по бедру, ненавязчиво забираясь под ткань полотенца.

У меня вообще много прекрасных качеств, — смиренно согласилась я и первой потянулась к его губам.

— Кстати… я совсем забыл… тебе сказать… — прошептал Кьер в коротких промежутках между поцелуями. — Завтра… приезжает… мой брат.

— Каким образом именно сейчас это кстати? — прерывисто поинтересовалась я, с наслаждением впиваясь пальцами в напряженные мышцы.

Герцог раздраженно фыркнул на мое язвительное замечание, опрокинул меня на спину и для верности еще и заткнул рот.

Постепенно поцелуй спустился ниже — горячая влажная дорожка прочертилась по шее, ключицам, лаская каждый сантиметр кожи. Я запрокинула голову, откинув ее на диванные подушки, зарылась пальцами в густые темные волосы…

Рассеянно блуждающий взгляд совершенно случайно мазнул по двери и мгновенно на ней сфокусировался. Потому что дверь была открыта, а на пороге, держась за ручку, застыл в нелепой позе — незавершенном движении — паренек лет семнадцати. Темные вихры, торчащие во все стороны от бега, глаза тоже темные, не черные, как у Кьера, а вишнево-карие, вытаращенные, рот открыт, сам бледный, зато уши! Уши пламенели двумя яркими анлисскими флагами. Он, кажется, даже забыл дышать, уставившись на нас, как на диковиннейшее диво. А стоило ему встретиться со мной взглядом, как краска стремительно схлынула с ушей на всю физиономию, что, впрочем, не сдвинуло его с места — так велико было потрясение. Даже не знаю, что именно его так впечатлило — картина в целом или ее отдельные, уже обнаженные части. Благо хоть полотенца еще не успели пасть в неравной битве. Да и в принципе фигура нависшего надо мной герцога почти полностью меня прикрывала.

Поэтому вместо того, чтобы с возмущенным визгом подскочить и прикрыться, я неожиданно для самой себя расхохоталась. Видеть на точной, пусть и чересчур юной, копии Кьера столь дурацкое выражение лица было до невозможности уморительно.

Герцог недоуменно вскинул голову, и я, давясь смехом, пояснила:

— Кажется, твое замечание насчет брата было все-таки «кстати».

В следующее мгновение мальчишка отмер, шумно, с каким-то надрывным хрипом то ли вдохнул, то ли выдохнул и вылетел из комнаты, хлопнув дверью. Быстро удаляющиеся шаги куда больше походили на стремительное улепетывание.

Я прыснула еще раз, уткнувшись лбом в герцогское плечо. Однако Кьер моего веселья, кажется, не разделял. Он рывком выпрямился — фигура напряженная, глаза сверкают.

— Прибью этого недоросля! Сколько можно учить его хорошим манерам и тому, что в двери нужно стучаться?!

Я решила, что распалять гнев его светлости не стоит. В конце концов, ситуация куда больше была забавная, чем оскорбительная, с учетом того, какими угрызениями совести и стыда паренек сейчас терзался, судя по его реакции и быстрому бегству. А потому я тоже приподнялась, обхватила Кьера за шею, прижавшись всем телом, успокаивающе поцеловала в плечо.

— Уверена, бедный мальчик жалеет о том, что видел.

Кьер бросил на меня косой взгляд, сопоставил, что именно видел мальчик, и засопел еще сердитее. Я приподнялась выше, поцеловала упрямо сжатую челюсть, уголок напряженных губ, сжала пальцами плечи, надавливая, массируя. И через несколько мгновений он все же сдался, ощутимо расслабился, уже охотнее позволяя себя «утешить» и приласкать.

— Не будешь убивать родственника?

— Не буду, — пробубнил мой грозный мужчина не сильно уверенно.

— Тогда тебе лучше все-таки пойти и поприветствовать его, пока он не сунулся сюда снова, вспомнив, что забыл извиниться.

Кьер буркнул что-то невразумительное, поднялся и принялся одеваться. В каждом движении сквозило раздражение, и я всерьез опасалась, как бы младшему отпрыску семейства герцога Тайринского тоже не пришлось ходить с подбитым глазом. Я встала, сгребла с пола свои юбки, неуверенно покосилась на Кьера.

— Мне уйти?

— Нет, — бросил он так отрывисто, что сразу стало ясно — вопрос не обсуждается. — Как будешь готова, выйдешь, я распоряжусь, чтобы тебя проводили до гостиной.

Я только согласно кивнула, а Кьер, закончив с туалетом, коротко поцеловал меня в губы и вышел.

Неожиданный, надо признать, поворот. Теперь, когда первые эмоции от комичности ситуации схлынули, в душе всколыхнулись сомнения, стоит ли знакомиться с другими членами сиятельного семейства. Чем больше людей вокруг знают о нашей связи, тем больше шансов, что она из тайной станет явной. В собственном брате я не сомневалась, а вот о том, что собой представляет герцогский, не имела ни малейшего представления. Кьер о семье особенно не говорил, я знала только, что его брата звали Томас и он учился в Альбургском колледже нравственных и политических наук. Учился вроде бы так себе, потому что политика его не особенно интересовала. Как юный герцогский родственник мог принять герцогскую любовницу, я никогда не задумывалась, и меньше всего мне хотелось бы становиться семейным камнем преткновения.

Погруженная в эти размышления, я никуда не торопилась. Так что когда меня, одетую и причесанную, лакей проводил в одну из гостиных особняка, оба сиятельных родственника были уже там. Они стояли у окна, и фигура Томаса с опущенной головой и поникшими плечами изображала раскаяние и покорность. Впрочем, при моем появлении он быстро вскинулся, расправился и вздернул подбородок, ясно давая понять, что его ничем не смутишь. Еще бы уши краснеть перестали… хотя, возможно, это не от смущения, а от очередной профилактической «беседы».

— Позволь представить, — Кьер одарил родственника строгим взглядом, — лорд Томас Тарлтон, мой плохо воспитанный брат.

Юноша скривился и сверкнул на старшего родственника гневным взглядом, но тут же принял благообразное выражение и поклонился.

— Леди Эрилин Рейвен. — Я протянула руку для вежливого поцелуя. — Очень приятно.

Меня снова начал разбирать внутренний смех — обстоятельства первой встречи и нынешнее церемонное раскланивание друг с другом никак не вязались. Я очень старалась не кривить губы в улыбке, силясь этот смех сдержать, но, кажется, не очень в этом преуспела. Потому что Томас насупился и бросил на брата укоризненный взгляд, будто тот был виноват в том, что поставил его в столь неловкое положение. И правда, герцог, как не стыдно! Извольте запирать дверь, предаваясь плотским утехам где попало!

Кьер физиономию имел непрошибаемо каменную. Мне вдруг стало любопытно, что именно он сообщил брату. Осуждения или неприязни я в вишневых глазах не заметила. Томас пока избегал на меня смотреть, но причины тому были очевидные и с оценкой наших с Кьером отношений имеющие мало общего.

На несколько мгновений в гостиной зависла неловкая тишина, которую нарушил голос дворецкого:

— Ужин подан, ваша светлость.

Ужин? Семейный ужин? Какая прелесть. Желание сбежать от таких сложностей прочно сражалось за главенствующее положение со жгучим любопытством — зарекалась ведь, Эрилин, зарекалась! Удержать при свидетеле Кьер бы меня все равно не смог, ну выговорил бы потом за побег, в первый раз, что ли, знаем мы его «выговоры». А с другой стороны, если Томас прибыл в столицу на продолжительное время, лучше уж как-то попытаться наладить с ним отношения. Родственники опасны, они почему-то из лучших побуждений всегда творят множество гадостей.

За этими размышлениями свою возможность тихонечко улизнуть я благополучно упустила. Мы расселись за столом: Кьер во главе, Томас по правую руку от него, я — по левую. Молчание начинало становиться несколько гнетущим. Его следовало бы нарушить хозяину дома и организатору всего этого спонтанного мероприятия, и герцог даже открыл рот, чтобы сказать что-то, обращаясь ко мне, но я его опередила.

— И как погода в Альбурге? — доброжелательно поинтересовалась, глядя на Томаса.

— Погода? — недоуменно переспросил он, от удивления даже перестав прятать глаза и наконец встретившись со мной взглядом.

Чем больше я на него смотрела, тем больше замечала отличий от Кьера. В мимике, в осанке… в развороте плеч, чего уж греха таить! И все равно они были удивительно похожи. Я легко могла представить, что Кьер выглядел именно так, когда ему было семнадцать. Или восемнадцать?

— Погода, — безмятежно подтвердила я. — Милорды, вы на меня так смотрите, право слово, будто вам никогда не приходилось вести светских бесед. В качестве вариантов могу предложить еще оперу «Анна» и собрание сочинений Генриха Гайда. На этом мои актуальные культурно-литературные знания исчерпываются. Мне, знаете ли, давненько не приходилось их освежать.

— Эрилин, ты издеваешься? — вкрадчиво осведомился Кьер, глядя на меня с опасным прищуром.

— Вовсе нет, я сглаживаю неловкую ситуацию, — с очаровательной улыбкой отозвалась я.

— Эту неловкую ситуацию Томас создал для себя сам, пусть сам и выкручивается!

Я благовоспитанно сдержалась и не закатила глаза, но выразительный взгляд себе позволила. Создал. Но что за необходимость была ее усугублять?

— Благодарю, погода прекрасная! — вклинился в наше безмолвное противостояние провинившийся вьюноша и, приняв мой посыл, принялся бодро рассказывать какую-то нелепость про необычайно теплое начало осени.

Ну, слава богу, а то я уже думала, он так и не догадается открыть рот!

Я, в свою очередь, поведала о дождях. Генриха Гайда, несмотря на то что он входил в программу обучения колледжа, юный ум не осилил — еще бы! Я сумела прочитать от корки до корки пять томов путаных философских рассуждений, только проспорив Грею. А вот «Анна» оставила неизгладимый след в его душе, хотя и уступила по силе эмоционального воздействия «Лебединой песне».

Услышав, что мне последнюю видеть не доводилось, Томас перевел выжидающий взгляд на герцога, очевидно ожидая от него вполне логичного предложения посетить оперу. Неловкое положение теннисным мячиком вернулось к старшему брату. Увы, наши с ним отношения подобных увеселений не предполагали.

— Это прекрасно, что ты не забываешь посещать культурные мероприятия, — невозмутимо произнес Кьер. — Но позволь узнать, что же ты все-таки делаешь в столице. Если мне не изменяет память, семестр в колледже сейчас в разгаре.

Бом-м. Мячик угодил в стену и, судя по выразительным ушам, срикошетил игроку прямо в лоб.

Томас покосился на меня, а потом поджал губы и твердо произнес:

— Я больше не буду там учиться.

— Выгнали? — спокойно поинтересовался Кьер, а я сделала вид, что окружающий мир сузился до куска говядины перед моими глазами.

— Я сам ушел! И не вернусь. Ты меня не заставишь!

— Положим, заставить я бы и мог. — Герцог пожал плечами, а я забыла про говядину и заинтересованно прислушалась. — Но не вижу в этом смысла. Отвратительных политических деятелей нашей стране и без тебя хватает. Только позволь узнать, чем же ты теперь планируешь заниматься?

— У меня есть идеи, — живо, с явным облегчением отозвался Томас.

— Надеюсь, не достойные Генриха Гайда?

Да-а, интересно, а кто Кьера заставил вымучить этот шедевр?

— Нет. — Парень помотал головой, но мысль развивать не стал. — Я тебе потом расскажу, когда они… дозреют, — и почему-то опять покраснел.

Гадать, что же кроется за этим таинственным заявлением, я не стала, таинственного мне на работе хватает, спасибо. Но все равно подумалось, что непрост мальчишка, непрост. Прожигать жизнь, как многие дети состоятельных родителей, безбедно существуя на проценты от заложенной в банк доли в наследстве, он явно не планировал.

Остаток ужина прошел в ничего не значащей беседе — обмене новостями, и, торопливо прикончив десерт, юный лорд мудро нас покинул, сославшись на усталость после дороги.

Когда мы остались наедине, Кьер откинулся на спинку стула и смерил меня хитрым взглядом:

— Ты не сбежала.

— А должна была? — фыркнула я с таким негодованием, будто подобные мысли даже и близко не посещали мою голову.

— Я предполагал такой вариант развития событий.

— На самом деле ты просто немного ошибся со сроками. Я сбегаю сейчас. Родители не должны вернуться раньше полуночи, но все же я предпочту перестраховаться.

Я поднялась. Герцог тоже. Он приблизился ко мне мягким хищным шагом, и тяжелые ладони весомо легли на талию, приковывая к месту.

— Спасибо, что осталась. Это было важно.

Я посмотрела ему в глаза и качнулась вперед, приникнув щекой к груди, по-кошачьи потерлась о ткань сюртука. Да, я знаю. Ты хотел, чтобы мальчик принял меня за равную. И чтобы просто — принял. И не хотел, чтобы я уезжала вот так, впопыхах, в какой-то степени сбегая от позора. Значило ли это, что я значу для тебя больше, чем просто развлечение? Наверное, значило. А могло ли это что-то изменить? Нет, не могло.

Потому что мальчик может принять меня как равную. Но равны мы от этого все равно не станем.

— Я устраиваю прием в субботу. Тебе будет выслано приглашение. — Кьер, на его счастье, и не подозревал, какие невеселые мысли меня одолевают.

Я отстранилась, с сомнением заглянув ему в глаза.

— Думаешь, это разумно?

— Мы представлены. — Герцог пожал плечами. — Работаем вместе. Какую бы ты должность ни занимала, ты остаешься леди. Было бы странно наоборот — если бы я тебя не пригласил. Кроме того, это не ужин в узком кругу. Осенний бал — традиционное семейное торжество. Будет очень много людей, половину из которых я наверняка даже не знаю — рассылкой приглашений занимается по своему усмотрению Уинтон. — Я сделала себе пометку запомнить, как зовут дворецкого. — Я постоянно сваливаю на него это унылое и неблагодарное занятие. На подобное мероприятие чаще всего лучше пригласить лишних людей, чем кого-либо забыть. Кроме того, почтенные виконт и виконтесса, а также юный лорд Рейвен тоже будут приглашены.

Я удивленно вскинула бровь. На самом деле при таком раскладе за приглашение Кьера можно было только благодарить. Шаткое положение моего семейства в обществе оно однозначно укрепит. Да и верно, что при описанном размахе торжества никто и не подумает, что я оказалась там исключительно благодаря герцогской благосклонности. Мама будет счастлива. Папа…

Его реакцию я предугадать не бралась. Виконт Рейвен человек умный. И, зная, что семья обязана этим приглашением мне — кому же еще? — вполне может задаться ненужными вопросами.

Хотя, как и сказал Кьер, мы представлены, мы вместе работаем. И вообще иногда лучший способ спрятать что-либо — это выставить на самое видное место.

— Хорошо, спасибо за приглашение. — Я поднялась на цыпочки, чтобы одарить герцога прощальным поцелуем. — Но учти, что ты крайне невнимателен и феерически жесток. Пошить бальное платье за три дня? Маменька будет в ужасе!..

Момент для преподнесения радостной новости родителям был выбран очень тщательно. Я нарочно спустилась к завтраку раньше, чтобы, когда маменька с папенькой зайдут в столовую, уже как раз уходить. Доброе утро, дорогие родители. Ах, маменька, вы сегодня так сиятельны, ах, папенька, этот сюртук десятилетней давности вам все же крайне к лицу. И да, в субботу мы приглашены на бал в дом герцога Тайринского. Люблю-целую, мне пора на работу!

Судя по тому, что грохота за моей спиной не раздалось, виконт по старой привычке лишенную чувств виконтессу поймал. Действия всех сторон за годы были отрепетированы безукоризненно!

Да, вечером меня ждал не самый приятный разговор, но к вечеру они оба десять раз все обдумают, накопят вразумительные вопросы, а градус маменькиных стенаний существенно снизится.

Зато сейчас она, не размениваясь на печали — все равно свидетелей оных нет — и не теряя драгоценного времени, побежит к нашей портнихе. Превосходный вкус и мои мерки у нее имелись, а в моде многоуважаемая виконтесса разбиралась куда как лучше своей непутевой дочери. Ибо она, в отличие от этой самой дочери, еще не теряла надежды устроить ей счастливый, ну или хотя бы выгодный брак.

А на работе меня ждал приятный сюрприз в виде отсутствия господина Трейта. Первый криминалист, как мне пояснил Ричи, отлучился до конца недели. Высокое начальство за выдающиеся заслуги выделило ему несколько дней отпуска, и тот вознамерился навестить дочь и не так давно родившегося внука.

Дочь, внук и умиленно взирающий на них Трейт определенно не вязались в моем сознании в целостную картину, но я возблагодарила Господа Бога за предоставленную передышку. Впрочем, у меня имелись некоторые смутные подозрения, что отпуск начальнику отдела в напряженный и сложный период был дарован силами куда более приземленными.

В итоге, поскольку ценные указания на время отсутствия начальства были розданы всем, кроме меня, а трейтовский зам — личность, ведущая теневой образ жизни, — никаких внятных указаний отдать мне не мог, я под предлогом безудержного желания отнести в архив часть документации отправилась по адресу бывшего места жительства Майка Коннера.

Жил он в фабричном округе, недалеко от трущоб. Там, где дома без конца росли ввысь за счет кривых надстроек. Последние то и дело обрушивались на головы прохожих, оставляя кого-то без жилья, а кого-то без жизни. Но шла я туда с некоторой внутренней дрожью не столько из-за этого, сколько… каким бы бунтарским характером я ни обладала, чувство самосохранения у меня все же имелось. И оно подсказывало, что есть места, где женщине, а тем более леди, лучше не появляться.

За медную монетку один из мальчишек, сидящих на ступеньках школы для оборвышей, согласился проводить меня до нужного дома, а по дороге еще и охотно поделился информацией о том, что есть в этом доме старуха Коннер, карга и ведьма, хоть и слепая, а не подойдешь, за версту малышню чует и гоняет клюкой нещадно, но девки дурные к ней идут за сглазами, да приворотами, да прочими чарами.

Поднявшись по скрипучей лестнице на указанный мальчишкой третий этаж, я постучала по рассохшемуся дереву единственной на площадке двери и, услышав глухое приглашение, вошла.

С порога стало очевидно, что «ведьмовство» было не даром старухи, а профессией. Расписанные таинственными закорючками стены, развешанные по углам веники, заросшие паутиной, чучела крыс и слегка дико смотревшийся среди всего этого хрустальный шар, натертый до блеска, не имели ни малейшего отношения к реальной магии. Но впечатление необходимое производили.

Хозяйка всего этого великолепия — старуха с длинными седыми волосами, распущенными по плечам, — сидела возле шара и, раскачиваясь, подвывала какой-то заунывный мотив.

— Госпожа Коннер? — на всякий случай уточнила я.

Глаза открылись и уставились на меня двумя мутными бельмами.

— Ишь ты. Госпожа! Приворотов на крови не делаю, и не подлизывайся, девка, дело подсудное.

— Шарлатанство — тоже, — спокойно согласилась я, без приглашения устраиваясь напротив. — Но мы же с вами законопослушные граждане Ланланда и о делах подсудных речи вести не будем. Я из отдела криминалистики департамента по магическому контролю, и мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, никак не связанных с вашей текущей деятельностью.

Уточнение это я ввернула специально. Жители Красного и Черного округов мало любви питали к государственным служащим. И, признаться, определенные основания у них для этого имелись.

— Девица на службе? Мир совсем, что ли, спятил? — прошамкала старуха, продолжая «смотреть» в дверной проем.

— Вы знали Майка Коннера? — Я сочла вопрос риторическим и задала собственный. — Он жил здесь тридцать лет назад.

— Майка? — Голос женщины дрогнул, и она пробормотала, как мне показалось, растерянно: — Знала, как же не знать…

— Кем он вам приходился?

— А тебе что за дело?

— Департамент поднял из архива его дело и снова им занимается, — пояснила я, не углубляясь в детали.

Стоило мне договорить, как комнату огласил хриплый каркающий смех. Профессиональная ведьма смеялась долго и зловеще, мне оставалось только с невозмутимым выражением лица ждать, пока ей это надоест.

— Долго ж вы запрягаете, — наконец произнесла она. — Что? Под кем-то из вышестоящих стул горит? Аль выслужиться нужно?

— Ответьте на вопрос.

— Брат он мне. Был. Младшой. Мамка его последнего в подоле принесла, так он единственный из всех мальчишек до зрелых лет и дожил. Мечтатель был, тьфу. Ма-агом хотел стать. Озолотиться.

— У кого он проходил обучение?

— Да кто ж его знает, какого он себе там шарлатана-наставника нарыл из придурошных самоучек. В школу-то его, оборванца, знамо дело, никто бы не взял. Семь лет на нашей с мамкой шее сидел, прохиндей. Золотую пыль в глаза пускал. Это с его руки я в ведьмы-то подалась. Помогал поначалу фокусами-шмокусами своими.

— Я так полагаю, со временем магия начала выходить из-под контроля?

— Отож. Он у нас огненный был. Один раз во сне чуть дом не спалил, благо не спалось мне. Чую, гарью пахнет, я к нему, а кровать огнем горит! Еле залили, и его с трудом растолкали, глаза дурные, сам не свой. Побежал к наставнику, тот ему на место мозги-то вправил, да ненадолго. То да се стало в руках загораться. Майк, правда, упрямился до последнего, дурак, говорил, что справится. А потом до того справился, что собственного наставничка-то и того, спалил… да, поделом идиоту.

Я не совсем поняла, кого именно столь нелестно охарактеризовала старуха, но промолчала, боясь спугнуть откровения. Было видно, что дело тридцатилетней давности для нее не забыто, и в памяти живо крепко, и этим определенно надо было пользоваться.

— Что было дальше?

— Дальше? Испугался он. Дюже испугался, до мокрых штанов. Магом-то стать одно, а лопнуть от магии той, как плод перезрелый, — совсе-ем другое. Помирать Майк не хотел, никак не хотел. Да вот только время было такое, деточка, что выбора-то и не было. Это сейчас магию легко подчиняют, а тогда…

Она только махнула рукой, но необходимости уточнять не было. Тридцать лет назад печать — та печать, которая красовалась теперь у меня на спине и которую мог поставить любой дипломированный артефактор достаточно быстро и совершенно бесплатно, за счет государства, еще не была изобретена. Она появилась лишь двумя годами позже, а распространилась по стране и миру еще спустя только лет пять.

Магов запечатывали и раньше. Но тогда печать в буквальном смысле вырезалась на теле. Процесс крайне болезненный, не всегда успешный, умолчим уж о том, что далекий от эстетики. Наркоз, ныне широко распространенный, тогда еще тоже не изобрели, и стоило «жертве» дернуться…

А если еще подумать о том, что чаще всего эту операцию проводили с детьми, то оставалось только порадоваться, что я родилась, когда все эти прекрасные изобретения уже покорили мир.

В случае же со взрослыми магами-самоучками все было еще печальнее. Им сначала ставили печать, а потом, если она не подходила и магия все равно из-под нее прорывалась, то дорога оставалась только одна — на плаху. Плата за самонадеянность.

— Проныра был Майк, та еще. Жучара. Не знаю, как он вышел на того профессора — где он и где профессор! — да только вернулся он однажды сияющий, как новенький медяк. Пляши, говорит, сестрица, жить буду! Профессор ума великого печать мне такую поставил, что никакой срыв мне теперь не страшон. Красивую печать, не чета этим живодерским уродствам.

Я насторожилась. Какая такая красивая печать? Какой такой профессор? Артефакторную печать изобрел маг по имени Клайв Стэнли, и представил он свое открытие двумя годами позже трагической гибели Майка Коннера. Ни в каком институте он не преподавал, а согласно опубликованным мемуарам идея революционной печати пришла к нему стремительно и так же стремительно реализовалась. Изобретатель называл ее озарением Господним.

— Вы видели эту печать? Что она собой представляла?

— Да ничего особенного, будто узор из веснушек. Я Майку тогда сразу сказала, хной тебя твой профессор намазал, лапши на уши навешал, а ты и черпаешь ее большой ложкой да нахваливаешь. А он меня дурой назвал. Куда, орал, куриному женскому мозгу до высоких материй.

У меня снова остро зачесалось под правой лопаткой, и на этот раз колебания фона были ни при чем. Просто печать Стэнли именно это собой и представляла — едва заметный пигментный узор на коже. Я так остро ощутила ее сейчас под невидящим взглядом старухи, в которой не было ни унции магии. Но от слов ее сквозило нездешним холодом. Холодом мертвой тайны.

Я усилием воли привела мысли в порядок. Успокойся, Эрилин. Мало ли где она могла увидеть новую печать и приплести ее для красного словца?

— А как звали профессора, не знаете?

— Деточка, у меня память хорошая, но ты хоть знаешь, сколько годков-то мне? Если б и знала, да разве вспомнила б? Да Майк и не упоминал, кажется, все «профессор» да «профессор». А еще посмеивался над ним: муж ученый, а говорить не научился, уж больно шепелявил.

Да уж, кокетства старухе не занимать. Всем бы такую память в старости. Правда, я подозревала, что дело не только в памяти, а еще и в самих событиях — врезавшихся, выстраданных и не прожитых до конца.

— Что было дальше?

— Дальше… дальше жили как жили. Я ведьмачила, Майк на обувную фабрику устроился. Ну а потом… потом стали люди умирать. Кого сожгут, кого в пыль развеют, кого в лепешку сплющат…

— Постойте. Разве людей не только сжигали? В отчете сказано…

— Ай, деточка, коли б ты своим бумажкам верила, ты бы не пришла к старой слепой старухе и не слушала бы, как я тебе сказки баю. Отчеты ваши для известного дела только и годятся — задницы подтирать. Я же тебе говорю, как было, врать мне незачем. Убивали людей, магией убивали, да по-разному. Соседи на Майка шипели, мол, даже видели его за этим делом, а я не верила. Как же Майк, когда у него печать вона. Уж были б у него срывы, я б знала!

Старуха помолчала, задумчиво двигая челюстью, пальцы сжимались и разжимались на отполированном руками наконечнике знаменитой среди детворы клюки.

— Да только вернулся он однажды — белый как мел, в поту, трясется. Прости, говорит, сестра, не могу я так больше, убивец я, людей жгу. Я к нему — чего да как, а он толком и объяснить не может. Магия запечатана, крест тебе, сестра! А как получается — не знаю. Ничего не добилась от него, велела только завтра первым делом к профессору этому самому бегом бежать. Муж ученый всяко умней глупой бабы, разберется, поди, что к чему… не дошел только мой Майк до профессора, помер в тот же вечер. А я тогда и ослепла.

— Как помер? Как ослепли? — Я несколько растерялась, когда плавная нить повествования так резко оборвалась.

— А ты как думаешь, деточка? Помогли добрые люди. И мне помогли, и ему.

Старуха выдержала театральную паузу, наслаждаясь как вниманием единственного зрителя в моем лице, так и возможностью наконец все рассказать. Я не понимала, почему она так легко раскрылась передо мной сейчас, если, очевидно, скрыла все тогда и скрывала столько лет. Может быть, дело во мне и в отсутствии угрозы в моем голосе, а может, она просто устала и от этой тайны, и от той жизни, которую уготовила ей судьба. Но, помолчав, она продолжила. Сухо, резко, со звенящей между слов злобой.

— Они пришли под вечер. Тихие такие люди, незаметные. Майк дверь открыл, а его с порога, без единого слова… даже на пол тело не уронили, а подхватили и тихонечко так, чтобы не шуметь. А потом меня увидели. И у меня, знаешь, воздух в горле так и застыл. Я бы и заорать, да никак совсем, будто онемела разом. А они смотрят, переглядываются глазами рыбьими, ледяными. С этой, мол, что? Оставь, говорит один. Пригодится. Подходит ко мне, за горло берет, в упор взглядом прожигает. Ты, баба, говорит, сейчас с нами пойдешь, да расскажешь в подробностях, как хахаль твой людей жег, что маг он, самоучка сорвавшийся.

В голосе старухи послышались дрожащие нотки. Слепые глаза по-прежнему смотрели на дверь, но мне явно чудилось, что видят они перед собой сейчас совсем иное — так же четко, как тридцать лет назад.

— А я с перепугу-то, девка дурная, и не соображаю ничего, бормочу под нос глупости. Брат он мне, господа хорошие, убивал, то верно, отпираться не стану, да только не виноват он. Это все профессор виноват с его печатью проклятущей… Мужик аж затрясся от таких слов, да пальцы так стиснул, что я уж думала — все, конец мой пришел. Да его остановили. Свидетель, говорят, нужон. А коли то сестра родная, так и вернее будет. Оставь бабу, припугни только, чтобы взбрыкнуть не вздумала. Он как глянет опять на меня, зрачки — омут колдовской. И провалилась я в этот омут с головой, не вынырнешь. И чернота вокруг, сердце в ушах колотится, ноги не держат, вишу на руке этой. А он посмеялся только — скажешь, брат с тобой сделал.

Она снова замолчала, на сей раз надолго. Я, затаив дыхание, ждала и ждала, а старая ведьма застыла замшелым истуканом, будто неживая. И молчала.

— Вы рассказали? — Я все же не выдержала. Нужно было докопаться до правды.

— Рассказала, деточка. Что нужно — рассказала, о чем нужно — умолчала, подтвердила все, что велели. Верила, глупая, что снимут слепое проклятье. Потом поняла только — спасибо, что жизнь сохранили, побоялись, что подозрительно будет, если помру после допроса. Только это их и остановило. Вышвырнули на улицу — и живи как знаешь теперь. А жить-то хотелось, несмотря ни на что — хотелось.

— Почему же вы мне сейчас все рассказали? Больше не боитесь за свою жизнь?

— Ай, деточка, столько лет прошло. Костлявая вот-вот сама придет мои пороги обивать, ей посредники не нужны уже. Кто я? Старуха слепая, от горя ополоумевшая. Правда все то или нет — тебе судить. И что со знанием этим теперь делать — тебе решать. Я тогда им по своему усмотрению распорядилась, тебе теперь передаю, владей. Мне оно больше без надобности.

Я вышла из дома Коннеров в состоянии глубокой задумчивости.

На ложь все сказанное похоже не было — слишком много живого, неотболевшего звучало в речи профессиональной ведьмы. Она верила в то, что говорила. А вот не придумала ли, чтобы верить?

Зачем?

И правда, прошло тридцать лет. О чем там говорить, даже изобретатель новой печати уже мертв, а из всех тех, кто работал в департаменте в те годы, только Трейт, тогдашний двадцатилетний стажер, и остался. Вряд ли найдется хоть кто-то, кого можно призвать к правосудию, чтобы восстановить справедливость.

Да еще и понять бы, какую справедливость.

Если принять слова старухи за чистую монету, что мы имеем? Таинственный шепелявый профессор устанавливает Майку, а скорее всего и не только ему, печать за два года до ее изобретения. Отсюда можно предположить, что эта печать — экспериментальная, пробная версия. И, очевидно, как и в любом эксперименте, что-то пошло не так, что-то в печати оказалось недоделано, недоработано. Следы этой недоработки быстренько подчищают, старательно подгоняют дело под обычный магический срыв. Отсюда два варианта. Либо работу профессора покрывало государство, а какому королю нужна огласка в деле экспериментов над людьми? Либо у профессора имелись очень влиятельные друзья.

И то, и другое не сулило человеку, решившему вытряхнуть наружу скелеты из старых шкафов, ничего хорошего. Дочери опального виконта для полного счастья только и не хватало напороться на недовольство короны или на недовольство приближенных к короне.

И в то же время история цепляла, манила. От нее веяло страшной, неразгаданной тайной пыльного прошлого. Дунуть — и прикрытый этой пылью карточный домик написанной истории рассыплется, перестанет существовать, открывая миру то, что произошло на самом деле, а не было придумано для красоты. В той книге, что подарил мне отец, целая глава посвящена изобретению печати Стэнли и тому, какой благоприятный эффект она произвела на развитие магической науки и благополучие людей по всему миру. После всех тех дифирамбов, которыми воспевался труд изобретателя, оставалось только причислить его к лику святых, не иначе. А теперь я узнала, что он в лучшем случае мошенник, похитивший чужую разработку, а в худшем — безжалостный убийца, положивший на пути к своей цели множество невинных людей.

Цель оправдывает средства, так?..