Роль 8 · КОРОЛЕВА БАЛА

В доме царил хаос. Виконтесса в неглиже, босая, со смешно подпрыгивающими колечками волос, перевязанными белыми лоскутками, металась между тремя комнатами, преследуемая по пятам замученной Марианной, у которой, наверное, уже голова шла кругом от всех указаний с пометкой «немедленно».

Сборы на герцогский бал шли полным ходом, и маменька искренне верила, что без ее неусыпного надзора ни один из нас не сможет предстать в высшем свете так, как положено. В конце концов я не выдержала — захлопнула дверь и заперла ее на ключ, оставив себе в заложницы Марианну, чтобы та помогла с длинным рядом пуговиц на спине и сделала мне прическу.

Когда дорогая родительница не нарезала круги по комнате, ее причитания за дверью звучали привычным фоновым шумом этого дома и слух уже не раздражали. Иногда мне хотелось напрочь отказаться от всех светских раутов только из-за подобных представлений чересчур деятельной виконтессы.

«Она желает нам всем добра», — напомнила я себе традиционное утешение и расслабленно прикрыла глаза, пока ловкие пальцы горничной перебирали пряди моих волос.

В конце концов, точно такой же концерт в доме стоял почти месяц назад, когда маменька собирала нас с Греем на департаментское торжество.

Мысли об этом приеме окончательно отодвинули на второй план царящую в доме суету и погрузили в приятные воспоминания.

Получив приглашение на департаментский прием, я была более чем удивлена. Он устраивался раз в год для высших чинов с супругами, ближайшими друзьями и коллегами из других департаментов. К высшим чинам я не относилась и уж тем более не была ничьей супругой. Но приглашение — вот оно, в руках.

Одно объяснение у меня было, но оно казалось слишком невероятным.

После совместного визита к архивариусу и обеда в очаровательном провинциальном ресторанчике мы с герцогом Тайринским один на один больше не беседовали. Да мы и в принципе больше не беседовали — несколько раз пересекались в холле, обменивались приветствиями и расходились каждый по своим делам. Правда, меня упорно терзало какое-то ощущение недосказанности, висящее в воздухе. К «Добрый день, ваша светлость» упорно хотелось добавить «Хорошая сегодня погода, не правда ли?», но всякий раз я себя одергивала. Мало того что он несравнимо выше меня по статусу, он еще и мой начальник! Что за панибратские замашки с намеком на светскую беседу?

И я ограничивалась вежливой улыбкой.

Но однажды после очередного такого столкновения черт меня дернул обернуться, когда я сделала уже несколько шагов прочь. Герцог смотрел мне вслед. И вместо того, чтобы отвести взгляд, торопливо отвернуться, я так и застыла, глядя в черные магнетические глаза, пока мужчина первым не разорвал контакт, сдержанно склонив голову.

А на следующий день я получила приглашение. И теперь кусала губы, трясясь в карете вместе с сопровождавшим меня Греем, и откровенно нервничала. Пусть я и не дебютантка осьмнадцати лет от роду, но это мой первый прием в столице. А еще — это первый столичный выход в свет семейства Рейвен после опалы, пусть и не в полном составе.

Грей, в отличие от меня, излучал восторг и энтузиазм. Его не пугала, наверное, даже смерть, при условии, конечно, если он погибнет в бою с именем его величества на устах. Куда уж там высшему обществу…

Сияющий огнями герцогский особняк встретил нас плывущими по воздуху голосами, искрами смеха и переливами музыки, доносящимися из распахнутых окон второго этажа.

Лакей на входе принял мой плащ, и я зябко повела непривычно открытыми плечами, которые вкупе с глубоким декольте оставляли легкое ощущение, будто на мне вообще ничего нет.

Герцог оказывал гостям честь, лично встречая каждого, а может быть, это нам повезло, потому что, когда мы вошли, высокая массивная фигура, облаченная в идеально скроенный фрак, оказалась совсем рядом.

— Леди Рейвен. — Красивые губы тронула улыбка, а черный взгляд, скользнув по фигуре, встретился смогши глазами. — Вы обворожительны сегодня. Впрочем, как и всегда.

— Благодарю, ваша светлость. — Я скромно опустила ресницы и протянула руку для поцелуя. Мои пальцы утонули в широкой ладони, прикосновение чужих губ к коже было мимолетным, практически неощутимым, но сердце отчего-то на мгновение сбилось с ритма. Рука у герцога была твердой, шершавой и какой-то… надежной.

— Не имею чести быть знакомым с вашим спутником…

— Мой брат…

— Лорд Грей Рейвен. — Родственник развернул плечи и приосанился. — Энсин Карванонского полка.

Герцог кивнул и снова повернулся ко мне.

— На правах хозяина вечера прошу оставить первый танец за мной, леди Рейвен.

— Почту за честь, ваша светлость. — Я присела в реверансе, и высокое начальство растворилось среди прибывающих гостей.

— Сам герцог, Эрилин! Тебя пригласил на первый танец сам герцог! — яростно зашептал мне на ухо Грей. — Слушай, может, маменька все же права и еще не все потеряно? И найдется дурак, который захочет на тебе жениться? Да не кривись ты, а улыбайся!

Мне стоило больших усилий сдержаться и не ткнуть балбеса в бок локтем, с учетом того, что именно с этими наставлениями матушка и выпроваживала нас из дома. Она на полном серьезе поручила братцу проследить, чтобы я не отпугивала потенциальных женихов.

Потенциальным женихом в моем запущенном случае считался любой мужчина старше восемнадцати и с доходом, начиная от трех тысяч толлов в год. А если у него помимо совершеннолетия и мало-мальской обеспеченности имелся еще и какой-никакой титул, то жених возводился в ранг первоочередной жертвы маменькиных амбиций.

А потому я цепко сжала пальчиками братский локоть, постаравшись, чтобы мои коготки он ощутил даже сквозь плотную ткань парадного мундира, и с улыбкой пропела ему в ухо:

— Если ты еще раз за все время приема упомянешь женихов, я сделаю твою жизнь под крышей нашего славного дома невыносимой.

— А какая она, по-твоему, сейчас?

— Прекрасная и беззаботная, мой родной, прекрасная и беззаботная. Так что невыносимость ты вполне способен себе представить.

Мой авторитет в области издевательств над кровным братишкой был непререкаем, поэтому Грей только буркнул что-то невразумительное и с независимым видом принялся озираться вокруг. Судя по тому, что взгляд его остановился на хихикающей группке юных дебютанток в пастели всех цветов радуги, о собственном долге продолжать славный род Рейвенов он помнил прекрасно и намеревался подойти к вопросу со всем рвением.

— Иди. — Я выпустила его рукав и разгладила образовавшиеся складки. Грей посмотрел на меня с сомнением, и я добавила: — Иди-иди, я в состоянии о себе позаботиться.

Я проследила, как он решительно приближается к стайке бальных бабочек, и те при виде юного офицера стремительно преображаются — гордые осанки, томные взгляды, трепещущие крылышки вееров. И, глядя на них, я впервые, пожалуй, ощутила себя безнадежной старой девой.

— Надо же, я хотел похитить вас у спутника, а он добровольно уступил мне место, — голос герцога над ухом заставил меня вздрогнуть. Я обернулась и увидела, как мужчина протягивает мне высокий хрустальный бокал. — Шампанского?

— Ваша светлость крайне внимательны, благодарю. Это ведь вам я обязана приглашением?

— Мне, — не стал отрицать герцог.

— И чем же я заслужила такое внимание? — Я одарит собеседника полуулыбкой и чуть склонила голову, изучая его заинтересованным взглядом.

И вместе с этим осознала, что флиртую. Невольно, бессовестно, совершенно естественно — флиртую!

— Мне всего лишь захотелось увидеть леди, с которой я познакомился в пути к многоуважаемому лорду Эрбошу.

— Но для этого достаточно спуститься в отдел криминалистики и…

— Для того, чтобы увидеть леди — недостаточно, — спокойно перебил герцог.

Он смотрел так, что мне отчаянно захотелось облизнуть пересохшие губы, и вместо этого я поднесла к ним бокал шампанского.

Единственная женщина в мужском коллективе — студенческом, а потом рабочем, — к мужскому вниманию я привыкла: все же привлекательностью меня Господь не обделил. Но до сих пор от этого внимания, иногда молчаливо-пристального, иногда навязчиво-раздражающего, иногда нахально-напористого, мне легко удавалось отбиться.

А сейчас отбиваться не хотелось. Более того, жадная до этого внимания женская сущность старательно просачивалась сквозь возведенные укрепления, определенно не желая помнить о прошлых ошибках.

Разлившиеся в воздухе ноты вальса лишили меня необходимости как-то реагировать на последнее замечание герцога. Я отставила полупустой бокал на ближайший столик и приняла протянутую руку, чтобы проследовать вслед за хозяином дома в центр зала.

Движения были привычными, отточенными за годы обучения — вскинуть руку, пристроить на твердой мужской ладони, прогнуть спину, ощутить прикосновение к лопаткам, голову чуть вбок, и-и-и… раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три.

Герцог вел умело. Массивное тело двигалось не с медвежьей неуклюжестью, а легко, пластично. С таким партнером даже самая неловкая дама могла почувствовать себя уверенно.

А я в полукольце рук неожиданно ощутила себя отрезанной от окружающего мира.

Люди вокруг исчезли, превратились в цветные смазанные пятна. Остался только паркет под ногами, музыка, растворенная в воздухе, и ощущение сильных рук, кружащих меня в танце.

Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три.

И мне казалось, что я кожей ощущаю прикосновение взгляда, очерчивающего контур моего лица, стекающего вниз по шее, по открытой линии плеч, на грудь, приподнятую корсетом. И казалось, что на очередном повороте меня инерцией прижало ближе, неприлично ближе, почти вплотную, но не было и мысли отстраниться, только сердце, и без того разогнавшееся в ритме вальса, заколотилось еще быстрее.

И когда мелодия оборвалась на пронзительной ноте и мир прекратил вращаться, я не посмела поднять на герцога глаза. Я не хотела, чтобы он прочитал в них то, что я в данный момент испытывала. Присев в глубоком благодарственном реверансе, я со всей доступной торопливостью покинула центр зала, спеша смешаться с толпой. Рука, которая только что лежала в чужой ладони, горела, а выровнять дыхание никак не получалось.

«Всего лишь долгое отсутствие танцевальной практики», — неубедительно заверила я сама себя и приказала успокоиться.

Это просто мужчина, Эрилин. Самый обыкновенный, чертовски привлекательный, умный и обаятельный мужчина, к которому девиц и получше тебя тянет, как мотыльков на пламя. Держись от него подальше.

Я подошла к окну, вдохнула свежий вечерний воздух, и в голове прояснилось, а сумбурные мысли, круто замешенные на внезапно всколыхнувшихся чувствах, растаяли практически без следа.

Их место заняли другие.

Теперь я ощущала на себе множество скользящих взглядов — любопытных, оценивающих, озадаченных. Рассеянное внимание почти всех присутствующих сосредоточилось на моей скромной персоне: «Кто она? Откуда она? Почему именно она?» И мне казалось, что я могу почти слышать шепот, передающий из уст в уста имя — леди Эрилин Рейвен.

Дочь виконта Рейвена. Да-да, его, опального виконта Рейвена. Работает криминалистом в департаменте. Да, вы представляете? Работает! Криминалистом! Боже, какой скандал!

Ох, герцог, и удружили вы мне! Хорошо хоть, следом не кинулся!

Размечталась. Еще бы он кинулся…

Я машинально мазнула взглядом по головам, выискивая черную макушку, и сама на себя за это рассердилась. Но предаться очередному мысленному воспитанию ветреной женской натуры мне не дал подошедший мужчина средних лет, с пышными бакенбардами и орлиным носом.

— Сэр Реджинальд Фолкс, миледи, вы позволите пригласить вас на следующий танец?

Ну вот, пожалуйста. И женихи пожаловали.

— Почту за честь, сэр Фолкс.

Грей смотрит? Смо-отрит. Вот и славно. Пусть маменька порадуется, какая у нее послушная дочь.

А следом были господин Саммерс, лорд Сейшел, господин Веймур, мсье Арно. Последний являлся обладателем тощей фигуры, тонких форсийских усиков, забавного акцента с ударением всегда на последний слог и такого заразительного смеха, что не хихикать в веер над его шутками было просто невозможно, даже если они были абсолютно не смешны. И мы прекрасно проводили время, пока к форсийиу не подошел лакей с каким-то сообщением. Месье Арно извинился, раскланялся и отошел, забавно подпрыгивая, как долговязый кузнечик.

Я с улыбкой наблюдала за его удаляющейся фигурой и благополучно проворонила приближающуюся опасность, несмотря на то что в этот раз герцог подкрался не со спины.

— Я настолько плохо танцую? — Полуулыбка на его губах смотрелась до невозможности искусительно.

— Простите? — Я старательно изобразила изумление.

— Настолько стремительно от меня еще не убегали.

— А от вас когда-нибудь убегали в принципе? — искренне заинтересовалась я.

Улыбка переросла в ухмылку.

— Не припомню.

— Значит, вы вполне могли перепутать побег с… допустим, стеснительным отступлением? — Я прикрыла нижнюю часть лица веером, бросив в собеседника кроткий взгляд из-под ресниц.

Это было неразумно. Категорически неразумно, но я ничего не могла с собой поделать. Мне до невозможности льстило это пристальное внимание.

— Несомненно, мог, — на удивление легко согласился герцог и тут же исправился: — Если бы речь шла не о вас.

— Вы считаете, что мне чужда стеснительность? — «оскорбилась» я.

— Скорее отступление. У меня создалось ощущение, что вы никогда не сдаетесь.

— Отступить и сдаться — не одно и то же. Иногда для того, чтобы одержать победу, необходимо на время оставить прежние позиции. История знает немало таких примеров, например Вайзенбергская кампания или марш-бросок генерала Финнегана, когда для того, чтобы взять Лунный форт, он…

Герцог вскинул руку.

— Теперь я сдаюсь, миледи, вы задавили меня своей эрудицией.

— Прошу прощения, ваша светлость. — Я смиренно склонила голову. — Как это невоспитанно с моей стороны — ставить в неловкое положение хозяина дама. Угодно ли вам будет продолжить беседу о там, что входит в область ваших знаний?

— Угодно, — благосклонно согласился мужчина и протянул мне руку, а в ответ на мой озадаченный взгляд пояснил: — Я прекрасно танцую кадриль, а она будет следующей.

Кадриль — это не вальс, рассудила я, кадриль к неуместной романтике не располагает. И согласилась.

Чтобы позже убедиться, что мое мнение о кадрили мне надо решительно пересмотреть. Куда более редкие прикосновения будоражили еще больше. Кроме того, здесь полагалось смотреть партнеру в глаза.

Сближения, удаления, смены партнера, возвращения. В этом танце я касалась мужской ладони лишь кончиками пальцев, и все равно они будоражили чувства. И воображение.

Герцогские знаки внимания отнюдь не были двусмысленными. И, несомненно, неженатый мужчина имеет полное право оказывать эти самые знаки незамужней даме, даже если не имеет серьезных матримониальных намерений, иначе все балы превратились бы в страшную скуку. И, несомненно, это ни в коем случае не оскорбляет ее достоинство, если не переходит определенную черту.

И я поняла, что мне самой отчаянно, до дрожи, прямо сейчас хотелось узнать, а что за ней — за этой чертой. Не в общем смысле, а в данном конкретном, с данным конкретным мужчиной.

Собственная мысль на мгновение испугала. А потом новое прикосновение, новый взгляд, тронутые улыбкой губы.

Чего бояться? Как женщине, терять мне уже, прости господи, нечего.

Как леди? Как его подчиненной?..

Репутации беспринципного повесы герцог не имеет. Какие бы у него ни были связи, в обществе они не афишируются. Это плюс.

Если что-то пойдет не так, с местом работы я скорее всего могу распрощаться. Это минус.

Мне вдруг стало смешно.

Может, надо слушать маменьку — и замуж? А то мужчина пару раз со мной потанцевал, а я уже в подобные размышления пустилась.

Впрочем, есть простой способ во всем разобраться. И, когда кадриль закончилась, а герцог любезно проводил меня из танцевального круга, я, обмахиваясь веером, пожаловалась на нехватку воздуха и испросила у любезного хозяина указать мне дорогу в сад.

Удаляясь, я лопатками ощущала жгучий взгляд и уже знала наверняка — герцог за мной последует.

Выйдя сквозь широко распахнутые стеклянные двери на полукруглую террасу, огороженную толстыми мраморными перилами, я глубоко вдохнула свежий пьянящий воздух. Осенний холодок омыл тело, успокаивая разгоряченную кровь, но безрассудных идей из головы не выветрил.

Здесь было тихо и куда менее многолюдно — лишь несколько почтенных джентльменов оживленно беседовали в стороне, покуривая трубки, и запах дорогого табака мешался с ароматом дождя и мокрых листьев. Они меня, кажется, даже не заметили, чем я и воспользовалась, торопливо сбежав по ступенькам.

Под ногами зашуршал гравий. Через несколько шагов центральная, освещенная желтыми магическими фонарями дорожка начала давать ответвления, и я свернула наугад в одно из них, навскидку показавшееся самым темным. О том, как меня найдет герцог, я не думала. Я просто была уверена — уж он-то найдет.

Тропинка привела меня к огороженной кустами беседке, в центре которой журчал маленький фонтан — пухленький амур целился куда-то с определенно злорадным выражением лица, и из наконечника в виде сердца била струя воды. Да уж, антураж — нарочно не придумаешь!

Чтобы не стоять на месте и не мерзнуть, я обошла беседку по кругу, сопровождаемая пристальным взглядом упитанного вредителя.

— Между прочим, миледи, при взятии Лунного форта генерал Финнеган оставил позиции не из тактических соображений, а потому что сразу несколько полковых магов подхватили дизентерию, и он просто побоялся соваться без них на поле боя.

Сердце екнуло и упало куда-то в район желудка.

Я обернулась. Герцог стоял на ступеньках беседки с каким-то темным свертком в руках.

— Я вижу, ваша эрудиция к вам вернулась. — Я улыбнулась, надеясь, что в голосе не проскальзывает нервная дрожь. — Куда же она отлучалась на балу?

— Уступала место желанию потанцевать с очаровательной леди.

Герцог неторопливо приблизился, остановившись в полушаге, так, что аромат его одеколона уже ощущался, но дистанцию еще нельзя было назвать неприличной. А потом он протянул мне свою ношу, которая на деле оказалась свернутой пуховой шалью.

Я приняла ее с благодарностью и накинула на плечи. Да, так и впрямь лучше.

— Мне казалось, у человека вашего положения нет недостатка в желающих потанцевать очаровательных леди. — Я хитро прищурилась, теперь в открытую изучая его лицо.

— Возможно. Но вы прекрасно знаете, что очарование — далеко не единственное ваше достоинство, Эрилин.

От звуков собственного имени, произнесенного низким глубоким голосом, у меня пересохло в горле и захотелось судорожно сглотнуть. Нужно было что-то сказать, но, пока я подыскивала слова, герцог меня опередил.

— Вы меня интригуете, Эрилин. Меня к вам тянет. Я прекрасно понимаю, что не смогу дать вам то, на что рассчитывает женщина вашего положения, но…

С моих губ сорвался невольный смешок.

— Конечно, не можете, — рассудительно заметила я. — Мне и в голову бы не пришло, что герцог захочет отказаться от всех земель и титулов и стать торговцем средней руки. Из тех, что жаждут породниться со знатью, а потому закрывают глаза на более чем скромное приданое и запятнанную репутацию благородного семейства. И все это — исключительно ради того, чтобы оправдать наилучшие ожидания девушки моего положения.

— Уверен, вы сгущаете краски. — Мужчина улыбнулся, к счастью, прекрасно уловив, что я шучу, а не жалуюсь. — Недостатка в кавалерах у вас я сегодня не заметил.

— А вы следили?

— Следил, — спокойно признал герцог.

В мою душу внезапно закралось подозрение, что мсье Арно, с которым мне было так весело, не удалился, а был устранен. Я могла бы продолжить беседу и дальше в ироничном ключе, полном флирта и намеков, но вместо этого просто спросила:

— Чего вы хотите, ваша светлость?

Герцог шагнул вперед, преодолевая расстояние в те самые приличные полшага, приблизившись ко мне вплотную, так, что для того, чтобы смотреть ему в глаза, мне пришлось вздернуть подбородок. У меня внутри от предвкушения все напряглось, натянулось звенящей струной.

— Для начала — перейти на «ты».

— Хорошо, — невозмутимо кивнула я. — Чего ты хочешь?

— Кьер.

— Кьер…

Выдерживать взгляд бездонно-черных глаз стало просто невыносимо, и я закрыла глаза. Не отстранилась, даже позы не поменяла — так и стояла, запрокинув голову, и вдыхала аромат одеколона, свежий, с легкими морскими нотками. И обострившимся восприятием особенно ярко ощутила прикосновение к щеке. Невесомое, обжигающее. Кончиками пальцев герцог провел от виска к подбородку, дотронулся до губ…

Я разомкнула их, судорожно вдохнув, а в следующее мгновение их коснулись уже не пальцы.

Легкий, как перышко, поцелуй обжег сначала нижнюю губу, затем верхнюю. Снова нижнюю. И я потянулась за ним всем телом, отчаянно желая ощутить ярче, полнее. Прижалась к сильному телу вплотную, царапая ногтями ткань фрака на груди, в которую уперлись мои ладони. Приподнялась на цыпочки, жадно требуя большего.

И желание было немедленно исполнено.

Никто и никогда не целовал меня так страстно. Возможно, потому что никого и никогда я не целовала так страстно — отдаваясь этому поцелую без остатка, будто через мгновение мир перестанет существовать, а губы этого мужнины — последнее, что я успею ощутить перед тем, как все канет в бездну.

К дьяволу правила! К дьяволу условности! Шанс того, что я встречу достойного мужчину, которого полюблю, который полюбит меня, которого не будет волновать мой титул, мое приданое с его фактическим отсутствием, таял с каждым прожитым годом, с каждым прожитым днем. Я не хочу превратиться в брюзжащий синий чулок, не почувствовав в полной мере, что значит быть желанной женщиной. И что значит — быть с желанным мужчиной.

И если бы герцог был чуть более напорист, я бы отчаянно отдалась ему прямо здесь, на холодных перилах беседки под одобрительным взглядом пухлого амура. Но лежащие на моей талии ладони надавили на бедра, заставляя спуститься с носочков и отрывая меня от чужих губ.

Перед глазами плыло, губы горели так, что жаркое прерывистое дыхание не обжигало их, а, наоборот, охлаждало. А в голове царила невероятная легкость, как тогда, когда мы с братом стащили у матери графин вишневого ликера и распили его на двоих. Благо там и было-то на донышке. Казалось, что, если я сейчас попробую сделать шаг, меня точно так же поведет в сторону.

Я открыла глаза, снова встречаясь с взглядом герцога.

Кьер а…

У него странное имя. Не местное. Да и внешность, если подумать, для Ланланда нехарактерная. Черные глаза, волосы, смуглая кожа… готова поспорить, в его родословной отметилась какая-нибудь дочь анлисского султана.

Кьер.

Мне нравилось думать это имя. Смаковать его…

— Будь моей. — Хриплый голос с вибрирующими будоражащими нотками выдернул меня из чувственного опьянения.

— Что?

— Ты спросила, чего я хочу. Отвечаю — будь моей. Я сделаю все для того, чтобы сохранить в неприкосновенности твою репутацию. Проси что угодно.

— Луну с неба? — Я прильнула щекой к мягкой ткани сюртука и вслушалась, как быстро стучит под ней сердце.

— Луну не получится, — с некоторым сожалением признал герцог.

— Почему-у? — разочарованно протянула я.

— Она не поместится в Карваноне, не говоря уже о доме почтенного виконта Рейвена, при всем моем к нему уважении.

— А, то есть вопрос складирования луны — это единственная преграда. — Я хихикнула и спрятала нос под лацкан фрака. — Ладно, я над ним подумаю!

— А что насчет другого вопроса? — Пальцы Кьера снова провели по моей щеке, но на этот раз спустились на шею, погладили тонкую кожу за ухом, обрисовали линию плеча, сдвинув в сторону край шали. Потом — еще ниже, вдоль кромки платья, по верхушке выглядывающего в декольте полушария груди…

Я задышала чаще, чувствуя, как охотно отзывается тело на нежные прикосновения.

— Над этим вопросом я тоже подумаю.

Ну а что? Раз не воспользовался моментом, пусть терпит! В конце концов, я же леди? Леди! Имею полное право немножко покрутить турнюром.

— Значит, подумаешь? — медленно переспросил герцог, и в его голосе мне померещилась скрытая угроза, от которой подкосились коленки и остро-приятно екнуло в животе.

— Подумаю, — храбро подтвердила я. — Для принятия решения сейчас мне, знаешь ли, не хватает аргументов!

Как я и предполагала, аргументы за этими словами последовали более чем убедительные.

Я уже всерьез подумывала о признании полной и безоговорочной капитуляции (только вот еще один махонький аргументик в ушко, и в шею, и снова в губы…), как что-то заставило меня замереть изваянием и прислушаться. Но что именно, я поняла только тогда, когда вопль «Эрилин?» раздался уже буквально на дорожке перед беседкой.

Я отскочила от герцога ошпаренной кошкой, а в следующее мгновение Грей показался в свете единственного фонаря.

— О, прошу прощения, — заметно стушевался он, увидев в беседке две фигуры — мужскую и женскую. — Я разыскиваю свою сестру… э… Эрилин?..

Уже в карете, когда мы возвращались домой, под аккомпанемент братских возмущений о моей беспросветной глупости, я подумала о том, что ответа герцог так и не получил. Впрочем, у меня имелись все основания полагать, что он о нем смутно догадывался. И мысль об этом и о том, что ждет меня дальше, вызвала улыбку и новое, удивительно приятное томящее чувство внизу живота.

— …ты чему улыбаешься?

— Да как представлю, что с тобой сделает маменька за то, что ты за мной не уследил, если ты ей все расскажешь, как обещаешь…

Остаток пути до дома прошел в благословенной тишине.

— Пожалуйста, миледи, — слова Марианны выдернули меня из паутины воспоминаний.

Я встрепенулась и покрутила головой, придирчиво разглядывая себя в зеркале. Высокая прическа открывала длинную шею, украшенную маминым сапфировым ожерельем — одним из тех немногих, что удалось сохранить при конфискации как родовую ценность виконтов Рейвенов. Декольте темно-синего бархатного платья было бы просто неприлично низким, если бы не кружево, оттеняющее белизну кожи и прикрывающее ее от жадных глаз. Отражая глубокий цвет платья, и мои глаза, обычно серые или серо-голубые, казались почти синими.

Маменька определенно превзошла себя. Ее жизненный девиз: «В обществе главное не быть, главное — казаться», — буквально звучал над ухом. Не знаю, сколько бедному папеньке придется пролить слез над распиской, но выглядела я не хуже, чем какая-нибудь герцо… принцесса. Пусть лучше будет принцесса.

— Спасибо, Марианна. Превосходно. Можешь идти.

Горничная поспешила спасать терпящую бедствие виконтессу, а я провела рукой над скромным рядом флаконов с духами, и пальцы сами собой замерли над пробкой в виде аметистовой розы.

Я улыбнулась. Вечер определенно обещал быть… насыщенным.

А спустя полтора часа я стояла у окна в компании маменьки, почтенной баронессы Голденфайр — стародавней маменькиной подруги — и ее дочери, девицы примерно моего возраста с кислым лицом и презрительным взглядом. Дамы утверждали, что в детстве мы были неразлучны, я смутно припоминала, что, кажется, оттаскала одну девчонку за подобного цвета волосы, когда та разбила мою куклу, но с уверенностью сказать, что это была достопочтенная госпожа Голденфайр, не могла.

В любом случае, если учесть, что прямо сейчас баронесса вещала о приготовлениях к скорой свадьбе драгоценной деточки (ради которой приданое, по слухам, пришлось увеличить вдвое), маменька наверняка в душе была бы не против, повтори я этот трюк на бис.

Я слушала их беседу краем уха, изредка кивая (надеюсь, в тему), куда больше увлеченная разглядыванием толпы. Осенний бал герцога Тайринского превосходил департаментский прием в три раза по количеству людей и раз в двадцать по количеству бриллиантов. Маменькины старания я на этом фоне оценила еще больше. Любое из имевшихся у меня вечерних платьев здесь выглядело бы просто рубищем.

Герцог поприветствовал нас на входе в бальный зал сдержанно, но радушно, что вполне вязалось с нашими рабочими отношениями, почти сразу повернулся к следующим гостям, и больше я его не видела. И, надо признать, при таком скоплении людей мы благополучно могли бы избегать друг друга весь вечер.

С точки зрения конспирации это было бы идеальным вариантом, а вот с женской точки зрения — я хотела танцевать. И танцевать я хотела с Кьером!

Но Кьер гулял неизвестно где, а я отчаянно скучала.

Ладно. Можно подумать, у меня больше дел нет — только тосковать о герцогской недоступности. У меня еще женихи не исканы, комплименты не получены, маменька не осчастливлена.

Непринужденный светский флирт на подобных мероприятиях мне давался легко и даже доставлял удовольствие. Мужчины чаще всего в общении были куда интереснее дам, и танцевать я любила. А поскольку никогда не ставила перед собой целью захватить в брачный плен любого представителя мужского пола, появляющегося у меня на пути, то и разочарований это общение не приносило. Разочарования доставались только маменьке, когда она понимала, что с окончанием вечера все мои поклонники таяли, как фигуры случайных прохожих в тумане.

Зато моя совесть была чиста.

Я окинула толпу прицельным взглядом. Вот, пожалуйста, лорд Сейшел! Начнем с него.

Словно бы случайная встреча взглядов. Приветливая улыбка. Ненавязчиво-подманивающий знак веера. И вот уже высокий, рано облысевший, но зато щеголяющий военной осанкой третий сын виконта Сейшела, закруглив беседу с пожилой дамой в рюшах, направляется ко мне.

Маменька проводила нашу пару таким умиленным и полным надежд взглядом, что мне даже на короткий момент сделалось стыдно.

Три танца пролетели мгновением, а на четвертый — кадриль, на которую меня сопроводил молодой человек, чье имя тут же вылетело из головы, — я внезапно обнаружила в паре напротив Кьера.

Сердце подпрыгнуло, в животе екнуло, губы пересохли. Тяжелый герцогский взгляд мне определенно что-то обещал, но вот что — разобрать не получилось. Я краем глаза изучила его партнершу и сама себе удовлетворенно улыбнулась — юная прехорошенькая кукла. С фарфоровой кожей и наивным, граничащим с глупостью взглядом.

Взвились скрипки, грянули барабаны, и я мелкими танцевальными шажками пошла навстречу Кьеру, чтобы уже через несколько мгновений ощутить, как его пальцы сжали мои с куда большей силой, чем полагается. Прикосновение обожгло, кровь ударила в виски, и я как-то особенно остро ощутила, что нескольких поцелуев в чулане обоим было определенно мало.

Взмах ресницами, как веером. Мажущее касание юбкой. Царапающее прикосновение ноготков к шершавой ладони. Ничего, что могло бы нас выдать, и в то же время было абсолютное ощущение, что танцую я вовсе не со своим незнакомым партнером.

Вторая фигура кадрили — мы оказались бок о бок.

— Как вам бал, леди Рейвен? — с искренней заинтересованностью спросил герцог.

— О, ваша светлость, он чудесен, — отозвалась я с восторженной улыбкой, вложив пальцы в мужские ладони.

— Не скучаете?

— Что вы, нисколечко!

— Я вижу! — В низком голосе прорезались раздраженные нотки, и я смиренно опустила ресницы, не сумев тем не менее задавить самодовольную улыбку на губах.

И мы снова разошлись каждый к своему партнеру.

А когда кадриль отыграла последнюю ноту, я смогла пронаблюдать, как Кьер отводит «куколку» к ее родственникам. И заметила, что вокруг него концентрация представительниц прекрасного пола значительно возрастает. И веера трепещут, привлекая внимание к белой коже грудей, и взгляды полны томной неги пополам с затаенной надеждой, и разноцветные юбки кружат и кружат, постепенно сокращая дистанцию, ненавязчиво, но прочно устраивая одному из именитейших холостяков королевства затяжную осаду.

В способностях Кьера выйти из окружения я не сомневалась. Как и в том, что мне стоит устроить передышку и забиться на некоторое время под крыло маменьке, к ее вящему недовольству. Маменькино недовольство — оно величина постоянная, привычная. А вот испытывать на прочность герцогское самообладание на людях мне не хотелось. Это процесс, между прочим, почти интимный и требующий уединения!

В конце концов, надо отдать должное тому факту, что до кадрили среди танцующих я его не видела. Я поблагодарила партнера, раскланялась, отговорившись от следующего танца усталостью, но до маменьки дойти не успела.

— Леди Рейвен? — окликнул меня смутно знакомый голос.

Я обернулась и обнаружила за спиной… графа Грайнема собственной нахальной персоной — холеного и ухоженного, в прекрасно скроенном фраке, правда, все с той же хмурой морщиной между бровей. Если бы не трость с посеребренным набалдашником, на которую он опирался, можно было бы подумать, что крушение «Гордости Лестренжа» прошло для него бесследно.

— Вы обещали, что я вас больше не увижу, — поджав губы, бросила я вместо приветствия.

— Позвольте, но обещал я ровным счетом противоположное. И вообще речь шла о «услышать», если мне не изменяет память.

— Значит, вы не только хам, но еще и зануда.

— А вы на диво злопамятны.

— Я? Вы меня оскорбили, а я должна это забыть?

— Был не прав. Болевой шок, знаете ли, не способствует хорошим манерам.

— Я сомневаюсь, что они у вас вообще есть.

— Можете проверить.

— Могу. Вот только хочу ли?

— А это уже вам решать.

Словесная пикировка произошла так стремительно, что я на мгновение растерялась от того, какой поворот она приняла. Я мазнула взглядом по толпе, как-то машинально выискивая Кьера, сама не знаю зачем, а потом вдруг подумала — а что это я? Ладно, допустим, количество танцев можно и впрямь сократить, но не разгонять же мне собеседников! Сам-то он не особенно справляется со своей кукольной лавкой.

Впрочем, я и не была уверена, что мне нужен такой собеседник, как данный конкретный граф.

— Простите, лорд Грайнем, но у меня сейчас нет желания танцевать.

— А у меня — возможности, — мужчина с едва заметной улыбкой кивнул на трость. — Так что я прекрасно могу составить вам компанию за бокалом хорошего красного вина. Или леди предпочитает белое?

Признаться, интерес графа к моей персоне меня интриговал. Он не был похож на тот тип мужчин, кто просто не против потанцевать с очаровательной леди, отвесить пару комплиментов и раствориться в ночи. Не был он похож и на дурака, который способен закрыть глаза на многочисленные недостатки партии в моем лице. А потому я поджала губы и с явным снисхождением к просьбе почти калеки приняла предложенную руку.

— И какими же судьбами леди-криминалист оказалась на герцогском балу? — задал неожиданный вопрос Грайнем, когда мы устроились с бокалами в стоящих у стены креслах. Популярностью они, надо признать, не пользовались. Высший свет предпочитал не рассиживаться, а использовать собрание в одном месте такого количества влиятельных людей по полной.

Хам, нахал и к тому же еще и паршивец. Он ведь прекрасно осведомлен о моей связи с Кьером.

— Мужа ищу, — ни капельки не смутившись, заявила я, глядя прямо в зеленые глаза. — Вы как, лорд Грайнем? Не свободны, часом?

— Помилуйте, леди, вы из опального рода, да и, будем честны, характер у вас для примерной супруги категорически неподходящий.

— Кто бы говорил про характер, милорд! Вы навязываете мне свою компанию уже добрую четверть часа, а прекрасных манер, которые вы мне посулили, я так и не заметила.

По вечно хмурому лицу все же расползлось подобие улыбки.

— Возможно, вы правы, мы были бы чудесной парой.

— Вот видите! Так и быть, если вы несколько раз падете на колени, умоляя принять ваше предложение, я над ним поразмыслю.

Мужчина рассмеялся уже в открытую и в этот момент показался даже менее отталкивающим, чем обычно. Ну хоть чувство юмора у него имеется, несмотря на противную натуру.

— К моему величайшему сожалению, миледи, несмотря на ваши очевидные достоинства, в которых вы меня сейчас убедили, я пока не готов связать себя узами брака.

— Жаль-жаль. Ну, будем искать…

— В качестве утешения и в знак бесконечной признательности за спасение моей жизни могу заверить вас, миледи, как только я соберусь жениться, ваша кандидатура будет рассмотрена первой.

— Кажется, вы категорически не верите в успех моего достойного начинания… — я скорбно покачала головой.

Тонкие губы тронула усмешка.

— Не верю. Примерно как и в то, что вы вообще собираетесь замуж, раз уж на то пошло. У меня есть подозрение, что вы пошли в криминалисты не для того, чтобы пить чай с подружками по утрам, вышивать крестиком по вечерам и беспрекословно подчиняться супругу все остальное время.

— И почему это криминалист не может любить вышивку крестиком?

— А вы любите?

— Ненавижу! Но категорически не приемлю, когда меня по определению лишают законного права ее любить.

— Да, я заметил, что леди не стесняется использовать свое право любить что угодно. И кого.

Все веселье с меня тут же слетело, а обмен непринужденными колкостями разом лишился очарования.

— А вот это, лорд Грайнем, уже не ваше дело, — отрезала я ледяным тоном и поднялась. Желания продолжать разговор, чтобы выйти на очередной виток оскорблений, у меня не было ни малейшего. — Всего доброго.

Граф открыл рот, чтобы что-то сказать. Были это извинения или новый хамский выпад, я слушать не стала. Дернуло же меня вообще начать с ним разговор. Еще с ночи в поезде было ясно — ничего хорошего от этого человека ждать не стоит.

И только сделав несколько торопливых шагов, я поняла, что иду не в ту сторону и маменька с ее заклятыми подружками осталась за спиной. Разворачиваться и шествовать мимо графа с гордо поднятой головой мне не хотелось, и я вышла из зала в коридор. Как выяснилось, один конец его упирался в балкон, куда я, поразмыслив, и направилась.

Ночной осенний воздух впился в кожу колкими укусами, я обхватила себя за плечи, понимая, что долго на таком холоде не простою и надо будет вернуться в зал. Зато здесь было тише — музыка, смех, голоса проникали сквозь высокие витражные двери как из другого мира. А в этом была только ночь, тишина и бездонное темно-фиолетовое небо, расшитое блестками звезд.

Дверь приоткрылась, на мгновение позволяя тому миру ворваться в этот, и тут же снова опустила завесу. Я оглянулась, чтобы узнать, кто решил составить мне компанию, и ошеломленно замерла еще вполоборота.

— Эри, — улыбнулся высокий привлекательный мужчина с яркими голубыми глазами и непокорной челкой, которую он откидывал небрежным жестом, неизменно привлекающим девушек.

Его звали Арчи Оллин. Он же виконт Арчибальд Оллин, будущий граф Ривер. Он же — мой первый и единственный до встречи с герцогом мужчина.

Мне было семнадцать, и я еще верила в то, что нам с Греем говорили родители. Что все наладится, что опала закончится, богатство вернется. Что дети не отвечают за грехи отцов и что с моей красотой, обаянием, умом и прочим-прочим-прочим я обязательно встречу прекрасного лорда, который полюбит меня всей душой. Любовные романы, которыми я тогда зачитывалась, им вторили — у настоящей любви нет преград в виде сословий и состояния.

Именно этой настоящей любовью мне тогда и показался Арчи Оллин, совершенно внезапно нагрянувший в соседнее поместье, в нашу богом забытую глушь. Уже потом я узнала, что отец сослал его туда за кутежи и чрезмерное увлечение азартными играми. А перед нами он предстал чудесным молодым человеком из прекрасной семьи, приехавшим отдохнуть от суеты столицы и насладиться тишиной, спокойствием и очаровательным обществом провинциальной знати, не испорченной и не развращенной чрезмерным столичным изобилием.

Он очень красиво ухаживал. Дарил цветы, скромные, ни к чему не обязывающие подарки вроде конфет и ленточек, осыпал комплиментами. Говорил, что влюблен до смерти. Что не может без меня жить. Что я свет в окне его мрачных будней. Что ему не нужно больше ничего в этом мире, только быть возле меня и смотреть в мои прекрасные глаза…

Слова лились сладкой патокой, те слова, что мне так хотелось услышать, в которые мне так хотелось верить. И я верила — вот она справедливость, вот она — награда за страдания. И накануне того дня, когда он собирался просить у родителей моей руки, ночь была так особенно тиха, речи — проникновенны, а поцелуи — сладки, что я сдалась, искренне полагая, что днем раньше, днем позже — это мужчина, с которым я проведу остаток своей, несомненно, счастливой жизни.

А на следующий день соседнее поместье стремительно опустело. Прощание было мимолетным и скомканным — весть из столицы, срочный вызов, отец при смерти. Он непременно напишет мне, а чуть позже и приедет, чтобы на этот раз наверняка забрать с собой.

Я даже тогда еще верила. Правда, недолго.

Благо все это необъяснимым чудом осталось между нами. Какие-то крохи благородства у Арчи все же сыскались, потому что даже когда мы вернулись в столицу, несмотря на мои опасения, ни одного намека на то, как глупо я себя скомпрометировала, ни разу ниоткуда не прозвучало. С другой стороны, и верно, смысл хвастаться тем, что от скуки в глуши соблазнил дочку опального виконта? Такие истории уже давно никого не удивляют.

И когда я осознала, что никакого письма не будет, и никакой свадьбы не будет, и никакого другого шанса встретить здесь достойного молодого человека у меня в ближайшее время тоже не будет, что, когда мы вернемся в столицу, мне будет уже двадцать четыре, старая дева, провинциалка без приданого, с запятнанным родовым именем — да что родовым! — кому я теперь вообще буду нужна? Лишенная того, что определяет женскую добродетель до свадьбы… Когда я готова была уже поверить, что жизнь моя на этом кончена, темна и беспросветна во веки веков, тогда я услышала, как отец с матерью обсуждали статью, восхвалявшую его величество Эдгара VII за его неординарный и просвещенный ум в связи с приказом, отныне и впредь позволявшим женщинам получать высшее образование в Ланландском всенаучном университете.

Папенька сочувствовал профессорам. Маменька утверждала, что это баловство и нонсенс и ни одна уважающая себя женщина не будет заниматься такой ерундой…

— Я не поверил своим глазам, когда тебя увидел беседующей с Треем… графом Грайнемом, — с абсолютной непринужденностью продолжил Арчи, не обращая ни малейшего внимания на отсутствие реакции с моей стороны. — Даже подошел к нему уточнить, кто эта прекрасная леди, решил, что не могла же милашка Эри превратиться в такую неземную красавицу.

Арчи улыбался как ни в чем не бывало. Будто мы были старыми друзьями, волей судьбы раскиданными по разным городам и весям и вдруг случайно встретившимися на одной улице.

Я продолжала молчать, внезапно понимая, что вообще ничего сейчас не испытываю, кроме легкого удивления и столь же легкой досады на то, что мое уединение было прервано. Я уже отрыдала свое, и отистерила, и отпроклинала, и отненавидела. Сейчас у меня была совершенно другая жизнь, в которой этот человек занимал не больше места, чем булочник, у которого я по дороге с работы иногда покупала для мамы слойки с яблоками. А может, даже меньше.

— Ну же, Эри, — улыбка сделалась слегка растерянной. — Ты что, меня не узнала?

— Узнала, — спокойно признала я и направилась к выходу.

Мужчина сделал шаг в сторону, загораживая мне путь, и мой раздосадованный взгляд не произвел на него ни малейшего эффекта.

— Ты удивительно похорошела, Эри. А еще говорят, что женщины с возрастом прекраснее не становятся.

— Уйди с дороги, — произнесла я все тем же, абсолютно лишенным эмоций голосом.

— Да ну брось, милая! Ты же не держишь на меня обиды до сих пор? Мы тогда были детьми, чего только по глупости не случается. И я правда собирался за тобой вернуться, но все так закрутилось. А потом, когда опомнился, то решил, что ты уже наверняка вышла за кого-нибудь другого, и мне не хотелось оказаться униженным опоздавшим просителем.

— Уйди. С моей. Дороги.

Безбашенная добродушная улыбка сделалась кривоватой.

— Зря ты так, Эри. Я ведь просто хотел поговорить, вспомнить былое, как нам хорошо было вместе. Как мы были близки. Очень близки…

Он вскинул руку, будто собирался коснуться моей щеки, и я отшатнулась от него, как от прокаженного, чувствуя, как в груди закипает слепая ярость.

— Что вы себе позволяете, лорд Оллин?

— Эри…

— Леди Рейвен, — отчеканила я.

— Ах вот, значит, как ты теперь со мной. Только, милая моя, ты ведь недавно в высшем свете, и на месте такой очаровательной провинциалочки, как ты, я бы сотню раз подумал, что и кому говорю… — выдохнул он, обдав меня стойким спиртным духом.

Арчи сделал шаг вперед, тесня меня к перилам. Я откровенно запаниковала, не зная, что предпринять, и когда готова была уже отчаянно рвануть к выходу мимо виконта — и будь что будет! — дверь на балкон снова отворилась.

Вот уж не думала, что я однажды все же буду рада видеть графа Грайнема.

— Арчи, друг мой, тебя там заждались, партию не могут начать, — ровно произнес он, будто не стал свидетелем скандальной и провокационной сцены.

Виконт раздраженно мотнул головой и отступил под аккомпанемент моего бешено бьющегося сердца. Лорд Грайнем придержал дверь, пропуская его вперед, очевидно, чтобы убедиться, что друг действительно уходит. Друзья, один противнее другого. Хотя, будем честны, до Оллина Грайнему далеко.

— Спасибо, — произнесла я, не желая опускаться до уровня неблагодарных хамов.

Граф ответил мне почтительным полупоклоном и произнес то, чего я совершенно не ожидала услышать:

— Я не хотел оскорбить вас последним замечанием, миледи. Наоборот, если бы у меня была шляпа, я снял бы ее перед столь неординарной для прекрасного пола смелостью.

С этими словами он поклонился еще раз и скрылся, так и не задав ни одного напрашивающегося вопроса.

Я устало потерла виски и почти бегом направилась в сторону зала. Хватит с меня уединения.

Настроение было безнадежно испорчено. Я не смогла заставить себя пойти к маменьке или влиться в круг беседовавших знакомых, просто стояла у стены, крутила в пальцах бокал с шампанским и бездумно скользила взглядом по толпе, не различая лиц.

Меня терзало нехорошее предчувствие, в душе поселилась уверенность, что Арчи не оставит меня в покое так просто. А неприятностей он мог доставить множество. С этим надо будет что-то делать, только что?

От уже выпитого вина слегка кружило голову, и дельные мысли упорно не желали в ней задерживаться. Вздохнув, я сделала еще глоток, отставила бокал в сторону и двинулась вдоль стены, вальяжно обмахиваясь веером с видом отдыхающей от бесконечных танцев дамы. А на деле разыскивая Кьера, которого мне остро захотелось увидеть.

Я нашла его быстро. Герцог стоял возле стола с закусками и беседовал с представительным пожилым мужчиной и его спутницей, скорее всего дочерью. Высокая, красивая, одетая с безупречным вкусом. Изысканное бриллиантовое ожерелье сияло на пышной груди, коралловые губы изгибались в приветливой улыбке. Но больше всего мне не понравился взгляд. Взгляд этот принадлежал не глупышке, способной говорить лишь о погоде, нарядах и развлечениях. Это был взгляд умной целеустремленной женщины, и то, куда он сейчас целеустремился, мне не нравилось категорически.

— Эри, — из ниоткуда под боком вдруг вынырнул Грей. Братец раскраснелся, глаза сияли задором и отвагой. Хоть кто-то хорошо проводит здесь время! — А ты чего тут стоишь? Последний раз, когда я тебя видел, у тебя отбою от партнеров не было.

— Сначала не было, а потом-таки отбилась, — проворчала я и, подцепив братца под локоток, кивнула в сторону раздражающей красотки. — Ты знаешь, кто это?

— В красном? О, это сегодняшняя королева бала, леди Алиссон Арундел, дочь графа Арундела, шестнадцатое состояние по величине, первая невеста всего королевства. А что?.. О…

Он сообразил, с кем беседует леди Арундел, и замолк в растерянных чувствах, не зная, то ли сочувствовать, то ли поучать.

— Она была помолвлена с маркизом Лепелье, форсийцем, но тот почти сразу после помолвки был отправлен их королем на подавление восстания в одной из колоний, все дело затянулось на пару лет, и буквально недавно выяснилось, что маркиз из этого похода уже не вернется, то ли вражья пуля, то ли желтая лихорадка, на этот счет мнения разнятся, но итог один. Поговаривают, что граф больше смотрит в сторону заграницы, но если удастся подыскать подходящую партию в Ланланде…

Зачем он мне это рассказывает? Зачем я слушаю? Зачем я смотрю, как веер выписывает томные фигуры, как глубокие карие глаза неотрывно ловят взгляд мужчины напротив. А мужчина напротив улыбается. Пусть пока просто вежливо, пусть. Но она красива, богата и родовита. Она — ровня.

Горло сдавило. В этот момент герцог отвлекся от разговора, мазнув взглядом по гостям. Я прерывисто вдохнула-выдохнула, рывком повернулась так, что юбка захлестнула ноги, и направилась прочь. Еще не хватало, чтобы он увидел, как я тут пожираю его взглядом, будто какая-то безнадежно влюбленная дурочка.

Брат кинулся за мной, но отстал, увязнув в компании, мимо которой я проскользнула незамеченной. Я увидела маменьку, все на том же месте, но теперь с другими собеседницами — гордая осанка, высокий подбородок и взгляд, говорящий всем вокруг, что у виконта Рейвена с семейством все в самом лучшем виде, а то, что с этим утверждением не согласуется, лишь досужие сплетни. И не смогла подойти к ней. Отец наверняка в карточном зале. Он не играл, но там любили собираться многие мужчины, спасаясь от своих дражайших супруг, чтобы порассуждать о вещах приземленных и сугубо деловых.

Мне было душно и плохо, и отчаянно захотелось домой — в кровать, под одеяло, закрыть глаза, чтобы этот день скорее закончился и начался другой, который обязательно будет лучше.

Я не выдержала и снова вышла в коридор, только на этот раз, вместо того чтобы отправиться дышать свежим воздухом, огляделась, убедилась, что поблизости никого нет, шмыгнула в первую попавшуюся дверь. Провернула торчавший в замке ключ.

Вот вам и принцесса. Вместо того, чтобы блистать, прячется по балконам и запирается в пустых спальнях.

К горлу подкатил ком. Я сглотнула его, подошла к окну, обогнув кровать с тяжелым бархатным пологом. Окно выходило на улицу, освещенную желтыми фонарями, совершенно пустынную в этот час. Я прижалась лбом к холодному стеклу и почувствовала, что глаза защипало. Такой безнадежно несчастной я себя не ощущала уже очень давно.

В отчаянных попытках задавить зарождающиеся слезы, я не услышала, как бесшумно провернулся в замке ключ, как негромко щелкнул дверной замок. Не услышала и нескольких шагов за спиной по мягкому ковру. Только испуганно вздрогнула и рывком обернулась, когда на плечи легли тяжелые ладони.

— Это я, — озвучил очевидную истину Кьер. — Извини.

— Как ты?.. — Я метнула взгляд в дверь. Я же заперла ее! Точно заперла!

Дуновение ветерка, невидимое, но плотно осязаемое, коснулось щеки. Ах да… магия. Вслед за воздухом по коже провели уже пальцы, и я закрыла глаза, сжала губы. Отчего-то присутствие Кьера, эти нежные прикосновения еще больше расшатывали и без того разваливающееся самообладание.

Сухие горячие губы коснулись виска.

— Что случилось, Эрилин? Я тебя обидел?

Ты?..

Это стало последней каплей. Судорожно всхлипнув, я уткнулась лбом в шершавую ткань фрака и расплакалась. Слезы скатывались одна за другой, плечи, которые Кьер продолжал сжимать теперь еще сильнее, дрожали от беззвучных рыданий, а я плакала и не могла остановиться.

Я просто устала. Смертельно устала. Устала от этой долгой борьбы с постоянно, ежедневно возникающими на пути препятствиями. Устала от того, что конца-краю этой борьбе не видно. Я ведь не железная. А этот идиот и негодяй Арчи Оллин стал последней каплей. Да, он! И нет мне никакого дела до всяких графских дочек, будь они хоть сто раз прекрасны, умны и состоятельны. И до того, с кем беседует Кьер, мне тоже нет никакого дела. Он свободный мужчина, может беседовать, с кем ему пожелается. Мне все равно, все равно, все равно…

Кьер молчал. Не пытался утешить или вытрясти из меня объяснения. Он просто гладил меня по спине, прижавшись губами к моим волосам, и ждал. И это было правильно.

Постепенно слезы иссякли, и, хотя все еще хотелось некрасиво шмыгать носом, я затихла, боясь нарушить вновь обретенное равновесие, боясь показаться на глаза герцогу такой, не зная, что и как отвечать на вопросы, которые он наверняка все же будет задавать…

Господи, за что?

— Эри…

— Давай потом? — жалобно попросила я, не поднимая головы. — После… твое исчезновение наверняка заметили и лучше вернуться поскорее. Да и мне. Потом.

— Ты останешься? — уточнил герцог. Кончики пальцев подцепили мой подбородок, заставляя поднять голову, и я нехотя подчинилась. Хорошо хоть в комнате темно!

— Останусь.

Родители все равно вернутся раньше, оставив «молодежь» в нашем с Греем лице развлекаться. Грея спровадить — дело ерундовое, а под утро я буду дома, и никто ничего не заметит.

— Хорошо. — Бездонные глаза продолжали пристально изучать мое лицо. — Следующий танец мой.

— Нет, — я покачала головой. — Ты все правильно делал. Это не департаментский прием, где незамужних дам, за которыми можно шутя поухаживать, было раз-два и обчелся. Здесь нам лучше держаться друг от друга подальше. Хватит того, что ты снизошел и пригласил опальное семейство. Если еще и начнешь знаки внимания оказывать, кто-нибудь может начать задаваться ненужными вопросами.

А если к ненужным вопросам Арчи подкинет этому кому-нибудь еще и ненужных ответов, я могу ставить крест на всей своей жизни. Но герцогу об этом знать совершенно не обязательно.

Кьер кивнул и наклонился к моим губам. Поцелуй вышел долгим, многообещающим и каким-то успокаивающим.

— Я бы не отходил от тебя ни на шаг, если бы мог. — Кьер мазнул губами по щеке и снова поцеловал, и я ощутила горько-соленый привкус.

— И распугал бы всех моих кавалеров! — отважно отозвалась я, усилием воли возвращая себе прежнее присутствие духа — порыдали над загубленной судьбой и хватит.

Кьер чувствительно куснул меня за шею, и я ткнула его кулачком в грудь — осторожнее! Еще останется след, не дай бог…

Герцог тяжело вздохнул и отстранился. Я оправила на нем фрак, встав на цыпочки, пригладила волосы, коротко поцеловала еще раз «на прощание».

— Иди. Я приведу себя в порядок и тоже вернусь.

Кьер кивнул и направился к двери, но, уже взявшись за ручку, обернулся.

— Она меня не интересует. Алиссон Арундел. Меня никто, кроме тебя, не интересует.

Я фыркнула с независимым видом, никак не комментируя сказанное, Кьер на это только смешливо сверкнул глазами и вышел, оставив меня улыбаться пустынной улице.

В зал я вернулась, только убедившись, что на лице не осталось ни следа красных пятен, глаза сияют, на губах уверенная улыбка. Минутная слабость прошла, и сейчас я очень жалела, что Кьер стал ее свидетелем. Было неловко и стыдно, и я чувствовала себя капризной взбалмошной дамой, привлекающей внимание кавалера истериками. Появление Арчи выбило меня из колеи, но больше я подобного не допущу. Откуда-то я знала, что он не успел еще раструбить на всю округу, как леди Рейвен согревала его постель, и я обязательно что-нибудь придумаю, чтобы не позволить ему этого сделать.

Я скользнула взглядом по присутствующим, пытаясь решить, кого же осчастливить своей благосклонностью (да-да!), и внезапно приметила за колонной очень любопытную фигуру с выражением мрачной тоски на красивом породистом лице. Жертва моего очарования определенно была выбрана.

— Лорд Томас. — Я приблизилась к несостоявшемуся политическому деятелю и поприветствовала его почтительным реверансом.

— Леди Эрилин! — Юноша выглядел обрадованным и смущенным одновременно. — Я рад вас видеть.

«…одетой», — мысленно прибавила я и улыбнулась собственной категорически неприличной шутке.

— Чудесный бал.

— Вы так считаете? — По вернувшейся кислой физиономии было очевидно, что брат Кьера готов был находиться где угодно, но не здесь. — Я не любитель подобных мероприятий.

— Политику не любите, балы не любите, — перечислила я. — И что же вас в жизни влечет, милорд?

Томас посмотрел на меня подозрительно, но, не разглядев насмешки, произнес почему-то полушепотом:

— Миледи, вас когда-нибудь посещали мысли о том, чтобы заниматься делом, недостойным вашего происхождения?

Я прыснула смехом в веер, и скажите спасибо, что не расхохоталась в голос под недоуменным и даже оскорбленным взглядом мальчишки, кажется, вознамерившегося мне довериться. И, прежде чем створки нежной устрицы схлопнулись обратно, я задавила рвущийся наружу смех и пояснила:

— Лорд Томас, его светлость, очевидно, не упоминал в разговоре, как именно мы познакомились?

— Боюсь, что нет…

— Я работаю в его департаменте. Криминалистом.

— Вы?!

Он произнес это с таким изумлением и восхищением, что стало ясно: во-первых, лучшего собеседника для поднятия самооценки мне определенно не найти, а во-вторых, паренька уже давно распирает поделиться хоть с одной живой душой своими, несомненно, грандиозными планами, и выбор его по каким-то причинам пал на мою скромную персону.

— Я хочу посвятить себя техническому прогрессу!

— Хорошо хоть — не в жертву принести, — не удержалась я.

— Вы надо мной смеетесь, — упрекнул Томас.

— Чуточку. И в чем же будет выражаться посвящение?

— Я собираюсь открыть изобретательскую мастерскую.

Я изумленно заломила бровь. Прямо скажем, леди-криминалист ничуть не лучше лорда из герцогского рода, ковыряющегося в ржавом железе.

— Сами изобретаете?

— Нет, я… у меня… есть… приятель. — Мальчишка поначалу как-то странно запутался в словах, но подобрав их, расправил плечи, а в глазах зажегся знакомый маниакальный огонек увлеченной юности. — Он — гений! Он такое может сотворить, такое! У него уже, между прочим, даже один патент есть! И отец у… него… профессор. Величайших знаний человек, мы познакомились в Альбурге, а потом они перебрались в Карванон. Профессору предложили здесь должность…

— И что же такое он изобрел и запатентовал, ваш приятель?

Прекрасные выразительные уши Томаса внезапно снова заалели, а вишневые глаза уставились в пол.

— Я полагаю, вы успели уже воспользоваться этим приспособлением…

Я сообразила не сразу и, только перебрав в памяти всю сцену, которую застал юный лорд, вспомнила про медную перевернутую пиалу, бьющие из нее струи, клубы пара, окутывающие массивную обнаженную фигуру…

— Очень удобная вещь, — похвалила я. — И как называется?

— Душ. Хотите, мы у вас в доме установим? Придется, правда, немного сломать стены и переделать трубы, но…

Я представила маменькино лицо, когда к нам придут «немного» ломать стены ради сомнительного бесовского изобретения, и вежливо отказалась. Да и потом, главная прелесть этого самого душа была в том, что под ним был герцог. А герцог, увы, в комплект изобретения не входит!

— А вы сами, получается, при друге… чем занимаетесь?

— Я… — Юный лорд опять растерялся-засмущалея, все больше укрепляя во мне веру, что что-то с этим мероприятием нечисто. — Я учусь! У меня не очень получается пока, но вдруг однажды…

— Вы простите, милорд, глупую женщину, но у меня есть подозрение, что талант изобретателя — он либо есть, либо нет, и случайно «однажды» не прорежется. А еще, насколько я знаю, предприятие это не из дешевых — материалы, время… и то, и другое периодически тратится впустую и не дает результата. Я так полагаю, вы намереваетесь пустить на это свое содержание?

— Верно, — Томас неуверенно кивнул.

— А если в какой-то момент его перестанет хватать? И если это случится до того, как ваш, вне всякого сомнения, гениальный друг сделает свое величайшее открытие, которое принесет вам золотые горы?

Я не была уверена, что это стоит говорить. В конце концов, брат Кьера мне не родственник, не друг, не приятель даже. Мы знакомы-то всего ничего. Но его неожиданная доверчивость по отношению ко мне заставляла принять чаяния юного лорда близко к сердцу. И приспустить его с небес на нашу прекрасную, но во многом несправедливую землю.

Томас поджал губы, и взгляд его сделался куда менее доброжелательным. Опять поучают! Опять заставляют! Да они ничего не понимают и никогда не поймут! Но я все же продолжила ровным спокойным голосом, не добавляя уже ни грамма насмешки.

— Судя по тому, что его светлость вы в известность пока не ставите, просить деньги у него вам не хочется. Это я прекрасно могу понять, но на свете не так уж мало людей, которые готовы вкладывать деньги в прогресс, за который вы ратуете. Более того, вам, как представителю высокопоставленного семейства, выйти на этих людей гораздо проще, чем никому не известному изобретателю.

На лице мальчишки нарисовалось озадаченное выражение.

— Вы предлагаете мне искать спонсоров? — переспросил он удивленно.

— Не сразу. Сразу вы вряд сможете их чем-либо заинтересовать, но готовиться можно уже сейчас, правда, для этого вам надо расстаться с сей замечательной колонной и начать общаться с людьми. Практически каждый из присутствующих здесь, — я кивнула на разноцветную толпу, — неплохая возможность.

Всплеска энтузиазма мое заявление у парнишки не вызвало. Он покосился на гостей со скепсисом и опаской и перевел на меня полный сомнений взгляд.

— Что-то вы сами этой возможностью не пользуетесь!

— А я уже нашла себе спонсора. — Я хихикнула в веер, и юный лорд снова отчаянно покраснел.

— Я не это имел в виду! — Томас оскорбился до глубины души и уже собирался пуститься в путаные извинения-объяснения, но я его перебила. Ни к чему они, я и так знаю, что мальчик никоим образом не хотел меня обидеть.

— А еще, милорд, скажите, кто в вашей мастерской будет заниматься юридической стороной дела? Патенты, защита интересов, разбирательство тяжб… людей, жаждущих присвоить себе чужие заслуги, немало. Вы об этом размышляли?

— Нет… — отозвался мальчишка, и голос его теперь был задумчив. — То есть вы считаете…

И тут его снова перебили.

Громыхнуло так, будто над домом ударило сразу несколько молний. Пол под ногами содрогнулся, и грохот оконных рам, распахнутых воздушной волной, звон стекла потонули в испуганных криках присутствующих дам. Мне в ноздри ударил такой удушающий запах горелой шерсти, что закружилась голова, и я едва не потеряла сознание, повиснув на подхватившем меня Томасе.

— Леди Эрилин? — над ухом звучал его взволнованный голос. — Что с вами?

— Все хорошо, — пробормотала я не столько ему, сколько себе.

Вдох. Выдох. Через силу, через удушливо-мерзкий запах. Вдох. Выдох. И дурнота отступила, ощущения притупились. Если кто-то в зале сейчас и гадал, что же там такое приключилось, я знала наверняка — это был срыв. Мощнейший выброс накопленной магом энергии. И судя по тому, какой силы волной он разошелся по фону, нам очень повезло, что на всех зданиях центра города установлена минимальная структурная защита от подобного рода «казусов».

Постепенно взволнованно-испуганный гул голосов смолкал, а взгляды устремлялись на герцога.

Тот дождался воцарения тишины и, глядя на голые распахнутые окна зала, в которые теперь беспрепятственно вливался холодный ночной воздух, произнес:

— Здесь действительно становилось душновато…

Гости рассмеялись. Кто облегченно, кто нервно. Но вместе с этим смехом напряжение, сгустившееся в воздухе, таяло как снег под первыми весенними лучами — медленно, но неотвратимо. Становилось ясно, что взрыв прогремел не в доме, и даже не под стенами особняка, как всем нам показалось с перепугу.

Герцог продолжил спокойным веским голосом:

— Долг требует, дамы и господа, чтобы я отлучился выяснить, кто же столь любезно позаботился о моих гостях. Прошу, продолжайте веселиться, я скоро снова составлю вам компанию.

С этими словами он направился к выходу, сопровождаемый сдавленными шепотками, а я, сбросив с себя поддерживающие руки Томаса, кинулась следом, не особенно переживая, что это кто-то заметит. В конце концов, мой провокационный род деятельности ни для кого не секрет.

Правда, пробиться сквозь возбужденную толпу оказалось непросто, и Кьера я нагнала только у входа — он как раз надевал поднесенный лакеем плащ. В холле мы были одни, чем я и воспользовалась, опустив реверансы.

— Срыв как минимум четвертой степени, — сообщила я. — Не приближайся к эпицентру, может «повести».

Магический фон в радиусе пары метров от того места, где стоял маг, в течение нескольких часов просто сходил с ума. Силы бушевали так, что магов, особенно опытных, с широко открытым «окном», там штормило. Сила начинала вливаться стремительно, резкими всплесками, и ее не всегда удавалось тут же взять под контроль.

Кьер кивнул, а потом произнес жестко, строго, непререкаемо с явной готовностью стоять на своем до победного:

— Ты остаешься здесь. Живых преступников там точно нет, а мертвые прекрасно дождутся дежурного криминалиста.

— Хорошо, — смиренно кивнула я с ангельской улыбкой на губах.

Мой мужчина уставился на меня с глубочайшим подозрением.

Ну не объяснять же ему, что эту мысль я успела обдумать, еще пока его догоняла, и, глядя на то, как торопливо выныривают из-под подола вечернего платья обшитые бархатом туфельки, пришла к выводу, что к месту взрыва мне нельзя категорически. Пыль, грязь, еще кровища поди… и все это я подмету юбками. А когда маменька увидит, что ее неблагодарная дочь сотворила с драгоценным платьем, оплаченным (еще даже не оплаченным!!!) потом, кровью и слезами почтенного виконта Рейвена…

Единственное, что меня могло бы в таком случае спасти, — это политическое убежище в Форсии. И то без гарантии. Но посвящать Кьера в трудности быта леди-криминалиста сейчас было не время и не место, поэтому я просто согласилась. Вот только это его почему-то не удовлетворило.

— Почему? — поинтересовался он.

— Что — почему?

— Почему «хорошо»?

— Потому что ты так сказал.

Чем невиннее становился мой тон, тем подозрительнее делалось у его светлости выражение лица.

— Эрилин, предупреждаю, если я тебя там увижу…

Я фыркнула, не дослушав, повернулась на каблуках и отправилась обратно в зал с гордо поднятой головой. Его светлость, видите ли, изволят мне не верить! Ой-ой-ой, можно подумать, я ни разу места срыва не видела! Ну, допустим, четвертой степени — не видела… но герцогу-то откуда это знать?

Ничего-ничего. Он мне потом все-о-о расскажет.

На лестнице я столкнулась с несколькими гостями. Двух бледных, с прозеленью дам, едва стоящих на ногах, выводили под руки их спутники. Запечатанные. Если бы не постоянные тренировки контроля восприятия, я бы тоже сейчас могла еще висеть на Томасе в полуобморочном состоянии. Вслед за ними особняк герцога покинули и несколько пошатывающихся мужчин. Наутро все они будут страдать от сильнейшего «похмелья».

Впрочем, не только запечатанные решили, что вечер продолжать не имеет смысла, несмотря на то что лакеи сноровисто вымели из зала все стекло, а кто-то из присутствующих установил на окна водяные пленки — мутные, зато не пропускающие ночной холод. Распрощались со знакомыми и потянулись к выходу многие пожилые пары. С особенным удовлетворением я проследила, как исчезло за дверями алое платье — скатертью дорога!

Зато в зале стало свободнее и легче дышать, и молодежь уже вовсю выстраивалась в центре для очередной кадрили.

На горизонте показались папенька с маменькой. Отец был хмур и озадачен, мама нервно обмахивалась веером и недовольно поджимала губы.

— Отвратительное завершение вечера, — заявила она, едва приблизившись. — Просто отвратительное. Только я начала питать какие-то надежды, как кому-то непременно нужно было разрушить их в прах!

— Какие надежды, мама? — Я перехватила взгляд отца, и тот с улыбкой закатил глаза.

— Какие надежды? Моя дорогая, ты же не думала, что я не замечу, как мило вы беседовали с графом Грайнемом? Я все про него узнала. Не женат, не помолвлен, крайне состоятелен. Предыдущий граф Грайнем скончался, не оставив прямого наследника. Его сын погиб, когда два года назад затонула «Виктория» — страшная была трагедия, страшная! — оставив вдову с тремя дочерьми, поэтому титул перешел внучатому племяннику, можешь себе представить? Так что молодой человек выходец из респектабельного, но простого семейства, и, уверена, ему необходимо упрочить положение в обществе достойным браком!

— Жаль, достопочтенная госпожа Голденфайр уже помолвлена, — с печальным вздохом произнесла я. — Что-то мне больше никто не приходит в голову.

— Не ерничайте, юная леди! Вы прекрасно поняли, что я имею в виду.

— Да, маменька.

— Что — да?

— Да, я прямо сейчас разыщу графа, преданно загляну ему в глаза и попрошу взять меня в жены с обещанием хорошо себя вести.

Меня распирал смех, стоило вспомнить, что практически из этого и состоял наш с Грайнемом недавний разговор.

— Ах, если бы! — горестно воскликнула маменька, с замечательной непринужденностью пропустив мимо ушей весь мой сарказм. — В этом-то и заключается трагедия! Граф среди прочих покинул бал. Нет, определенно, эта жизнь жестока и несправедлива. Поэтому мы возвращаемся домой! У меня от расстройства разболелась голова, и мне срочно нужны мои капли.

— Мы? — осторожно уточнила я.

— Мы с отцом. А ты, юная леди, остаешься, благоухаешь, цветешь и являешь собой безукоризненный эталон женственности и обаяния. Граф — это, конечно, прекрасно, но его мы пригласим на чай, а пока он не ответил согласием и, желательно, перед алтарем, тебе есть чем заняться! В конце концов, не для того мы с отцом потратили на это платье целое состояние, чтобы ты вернулась домой до полуночи!

Ах, дорогая моя, милая маменька… после полуночи, поверь, платье мне уже не очень пригодится.

Отец пожелал мне хорошо провести время и повел скорбящую виконтессу к выходу. А я, проводив их взглядом, отправилась… благоухать!

Кьер вернулся спустя часа полтора, и его тут же обступили жадные до новостей гости. На вопросы он отвечал сухо, на детали скупился, да и в целом, несмотря на вежливую улыбку, выглядел недовольным. Я наблюдала за ним украдкой, стоя в компании офицеров вместе с Греем, и откровенно мечтала, чтобы все присутствующие уже разошлись. От выпитого вина в голове и теле царила легкость, а душа требовала его светлость в мое единоличное пользование.

Однако еще больше часа бал не угасал — слишком хороша была музыка, слишком приятна компания, слишком вкусны напитки. Случившаяся трагедия обошла стороной, так чего ради позволять ей портить вечер?

И все же был отыгран последний вальс, розданы комплименты хозяину вечера, и особняк стремительно опустел. Я наблюдала из-за шторы, стоя в комнатах Кьера, как вереницей отъезжают от крыльца кареты — в одной из них недовольно надутый Грей, — и чувствовала, как с каждым покинувшим дом гостем в душе разливается сладкое, томительное предвкушение.

— Я думал, они никогда не уедут, — пожаловался герцог, едва зайдя в комнату.

Я отвернулась от окна, подошла к нему и, положив руки на широкие плечи, поцеловала без лишних слов.

Аромат дорогого парфюма смешался с запахом пыли, дыма и гари, пропитавшим волосы и ткань фрака, на губах — горьковатый вкус виски. Я прижалась к Кьеру всем телом, стремясь стать частью этого запаха, этого вкуса, впитать их в себя.

Любые разговоры отошли на второй план.

Остались губы, выцеловывающие причудливые узоры на коже. Пальцы, зарывающиеся в волосы, безвозвратно рушащие сложную прическу, терзающие застежки платья. Горячее дыхание, щекочущее грудь.

Когда Кьер внес меня в спальню, драгоценного маменькиного платья, как я и предсказывала мысленно, на мне уже не было. И мы столь увлеченно избавляли от многочисленных элементов туалета меня, что результат в итоге вышел неравнозначный. Я в одной сорочке, белье и чулках, Кьер — полностью одетый за вычетом разве что фрака.

Он застыл, глядя сверху вниз на меня, раскинувшуюся на расшитом золотыми лилиями покрывале, и в бездонных глазах плясал воистину дьявольский огонь.

Дыхание сбилось. Господи, прости, но я хочу этого мужчину до безумия!

Кьер протянул руку и обхватил ладонью мою стопу. Скользнул выше, по лодыжке, огладил колено. Еще выше. Кровать едва слышно скрипнула, когда Кьер опустился на нее прямо между моих разведенных ног. Пальцы, дразнясь, прошлись по кружеву чулок, не касаясь жаждущей этого прикосновения кожи, и я прерывисто вдохнула, задержав дыхание.

Напрасно.

Перескочив полоску обнаженной кожи, ладонь легла на прикрытый сорочкой живот и снова двинулась вверх, а вместе с ней нависал надо мной темной тенью герцог. Пальцы коснулись напряженных сосков, вызывающе выступающих и просвечивающих сквозь тонкую ткань, стянули бретельку с плеча, обнажая кожу, но не касаясь ее. Все тело ныло, меня ломало от желания — нет, острой необходимости — получить свое сейчас же, сию же секунду, но я нечеловеческим усилием воли сдерживалась, подчиняясь правилам негласно предложенной игры, и просто наблюдала за действиями Кьера сквозь подрагивающие, полуопущенные ресницы.

Он навис надо мной всем своим немаленьким весом, и я, хитро улыбнувшись, изогнулась и потерлась грудью о ткань жилета, запрокинула голову, беззащитно открывая шею, на которой все еще красовалось родовое сапфировое ожерелье.

Кьер воспользовался приглашением, склонился и… игра продолжилась.

Кожи коснулось лишь дыхание, губы застыли в каком-то дюйме от нее, и я замерла, будто надо мной сейчас склонился не мужчина, а опасный хищник. Одно неосторожное движение — и в плоть вопьются клыки.

Я беззвучно облизнула пересохшие губы.

Кьер шумно вдохнул мой запах, наверняка узнав аромат духов. Я едва не застонала и потянулась к пуговицам жилета. Расстегнула его, рубашку, распахнула ее, открывая доступ к смуглому горячему телу, но вместо того, чтобы прикоснуться, повернула голову и куснула не ожидавшего этого Кьера за ухо. Обвила руками шею, приподнялась, прижимаясь к нему — живот к животу, кожа к коже. Еще один укус — в шею, а потом туда, где она переходит в плечо. Сильно, оставляя след, который потом сама же зализала.

Я с нажимом провела ногтями по твердой груди — жест, куда больше похожий на сопротивление, чем на ласку. И снова лизнула, наслаждаясь терпким, солоноватым вкусом.

— Кошка, — хрипло выдохнул герцог мне в ухо.

— Ш-ш-ш, — отмахнулась я, скользнув ладонями под ткань рубашки и впиваясь ногтями в плечи. Его светлость изволит играть в свои игры, значит, я буду в свои!

Мне вовсе не хотелось сделать ему больно — что ему мои укусы да царапки? Так, щекотка. Но, раздразненная его то ли прикосновениями, то ли нет, я жаждала сама ощутить его полнее. Это не недостижимая мечта, он здесь, он мой. Пусть на час, на два, но — мой! И я буду делать что захочу, и он с усмешкой подчинится опять моим желаниям. Любым.

Чувство вседозволенности пьянило почище вина, кружило голову. Как и близость, и ласки, и жадный огонь в черных глазах.

Арчи был моим первым мужчиной формально, по факту. Настоящим первым мужчиной стал Кьер.

Остатки одежды были сорваны, сброшены. Игры — забыты.

Проникновение, такое желанное, такое долгожданное, заставило меня выгнуться, сдавленно ахнуть. Я обвила Кьера ногами в жажде усилить ощущения до предела. И, угадывая мою бессловесную мольбу, он подхватил меня под ягодицы, выпрямился, утягивая за собой, так что вес собственного тела помогал мне ощутить его так глубоко, как это только возможно.

Я всхлипнула, запрокинула голову. Его пальцы впивались в мои бедра, наверное, даже больно. Я не могла с уверенностью сказать, потому что всем существом сосредоточилась на медленных движениях внутри — не резких, но мучительно приятных, растягивающих наслаждение.

Соглашаясь на его предложение, я знала, была уверена — это будут прогулки над пропастью. Неосторожный шаг — и можно сорваться вниз.

Волна всепоглощающего наслаждения пронеслась по телу. Мышцы сжались, силясь ухватить его, удержать, продлить. Я застыла натянутой струной, забыв, как дышать, забыв вообще все на свете.

И только потом, когда сильные руки опустили меня обратно, на подушки, в это краткое мгновение в воздухе я подумала — а что, если я уже лечу?..

Нет. У меня все под контролем. Почему? Потому что я так сказала!

Я расслабленно лежала на подушках, выравнивая дыхание. Шершавые мужские пальцы коснулись бедра, провели по влажной коже, кольнули иголочками магии, очищая. Тяжелая ладонь легла на живот. Кьер поцеловал грудь, прихватил сосок, оттянул, выпустил, лизнул — ленивая ласка, призванная привлечь мое внимание. Не открывая глаз, я запустила пальцы в копну жестких волос, взъерошила их, погладила… и снова бессильно уронила ладонь. Нет, слишком хорошо, чтобы шевелиться.

— Эри.

Вот неугомонный. Отстаньте от леди, леди почивать изволит!

— Эри, если ты сейчас уснешь, то мне, конечно, не жалко, но я не уверен, что смогу внятно объяснить твоей драгоценной маменьке, как это произошло.

Аргумент.

С тяжелым вздохом и все так же не открывая глаз, я села и потянулась всем телом, до приятной боли в суставах.

— Вообще, кровать — это, конечно, приятное разнообразие! А то все ванные, столы…

— Скажи спасибо, что не чуланы. — Кьер остался полулежать и теперь с усмешкой смотрел на меня снизу вверх.

— Спасибо?! Да мое разочарование в тот день не знало границ!

Герцог неопределенно хмыкнул, но тему развивать не стал, вместо этого прищурился и произнес:

— Ну, рассказывай.

— Что? — недоуменно уточнила я, озираясь в поисках сорочки.

Полностью обнаженной под пристальным взглядом уже после занятий любовью я все еще чувствовала себя неловко, и отчаянно хотелось хоть чуть-чуть прикрыться. Как назло, противная тряпка будто испарилась.

— Что у тебя стряслось, — уточнил Кьер. — Я ни за что не поверю, что ты горько рыдала у меня на груди исключительно по вине леди Арундел.

Досадливо прикусив губу, я сползла с кровати и направилась в гардероб. Раз куда-то задевал мою одежду, пусть своей делится! И вообще. «Потом» в моем тогдашнем понимании означало «никогда», но что-то я сомневалась, что Кьер этим уточнением удовлетворится.

— Ты куда?..

Этот вопрос я тоже оставила без ответа, как несущественный. Вытащила из уже знакомого ящика свежую рубашку, просунула руки в длинные широкие рукава, закатала.

Что ему сказать? Правду?

Определенно, вмешательство герцога решило бы все мои проблемы с Арчи, как прошлые, так и те, что в перспективе. Но…

Я выправила волосы. Зябко запахнула ткань на груди.

Но. Но. Но.

Я не могла его об этом просить. Просто не могла. Потому что пришлось бы рассказать, какой я оказалась дурой тогда, восемь лет назад. Потому что мне было стыдно. Неприятно. Гадко. Что он подумает обо мне?

Я застегнула пуговицы. Пригладила растрепанные волосы, заплела их в свободную косу.

Прятаться больше причин не имелось, а со всех сторон правильное решение никак не находилось. Так что я вышла из гардеробной, кусая губы и терзаясь мучительными сомнениями.

Делать вид, что ему показалось и я действительно рыдала из-за этой леди в красном, не менее глупо. Она ведь и на самом деле так больно ударила по моему самолюбию только на фоне встречи с Арчи. Конечно, мысль о том, что рядом с Кьером скоро может оказаться какая-нибудь такая красотка, была неприятной. Но уж точно не до слез!

И герцог это прекрасно понимает…

Он лежал, так и не поменяв позы, и терпеливо ждал, пока я доварюсь в котле собственных мыслей.

Я забралась на кровать и легла рядом. Провела кончиками пальцев по едва заметным красным полосам на груди, которые сама же и оставила.

— У меня небольшие проблемы, — нехотя призналась я, не поднимая глаз и продолжая гладить царапины, словно надеялась их так затереть. — Из-за одного человека. Но я очень не хочу об этом говорить. Я попробую решить их сама, можно? И если не получится — все расскажу.

Я даже по дыханию — прервавшемуся на мгновение, с резким выдохом — могла сказать, что ответ Кьера не устроил. Но прежде, чем он попытался воззвать к моей совести, благоразумию или еще чему я вскинула голову и, глядя ему в глаза, попросила:

— Пожалуйста.

Долго этого взгляда герцог не выдержал. Закатил глаза, махнул рукой и признал:

— Эрилин, ты просто невозможная. Ты вообще в курсе, что для женщины нормально — просить мужчину о помощи? Мальчика ей подари, а сама…

Я не стала слушать. Зачем? Просто прильнула к губам благодарным поцелуем.

Ну и немножко затыкательным, что уж…

— Теперь твоя очередь! — объявила я, выпрямившись и примерно сложив ладони на коленях. — Рассказывать!

— Вот этот весь спектакль сейчас считается за то, что ты мне что-то рассказала? — скептически уточнил герцог.

— Конечно! — уверенно подтвердила я. — Даже больше, чем нужно.

Глава департамента вместо того, чтобы быть собственно главой департамента и ввести коллегу в курс дела, продолжал нахально усмехаться.

— Ну, Кье-ер…

— Мне нравится, как это звучит в твоем исполнении. С таким прелестным провинциальным акцентом…

— Ах провинциальным!

Я демонстративно отвернулась и даже попыталась демонстративно встать. Миг — и вот я уже барахтаюсь в подушках, пытаясь вывернуться из стальной хватки. Еще мгновение, и мужские губы целуют меня — властно, требовательно, ненасытно. Спускаются ниже…

Запустив пальцы в густую шевелюру, я мстительно дернула, заставляя оторваться, и тут же получила укус в грудь. Правда, следом Кьер отстранился и с ухмылкой наблюдал, как я извиваюсь в подушках, пытаясь принять более достойное положение. Лохматая, сопящая, растрепанная… леди, одним словом!

— Ты была права, — произнес он в ответ на мой сердитый взгляд. — Срыв четвертой степени. Найджел говорит, маг практиковал не менее пятнадцати лет, а то и больше.

Я воззрилась на герцога с удивлением. Все же самыми опасными для магов и их окружения были первые лет десять. Перевалив за этот рубеж, лишь единицы теряли контроль над магической силой. Более того, перепутать приближающийся срыв с чем-то другим опытный маг не мог. Вспомнить того же Майка — он чувствовал и знал, что с ним происходит, просто не хотел смиряться. Учитывая тогдашнюю печать — неудивительно. А с новой почти все предпочитали просто запечатать готовый рвануть дар, нежели отсчитывать секунды до своей кончины… Что-то здесь у меня вызывало подозрения.

— Да. — Кьер будто читал мои мысли или же думал в том же направлении и кивнул своим. — Есть предположение, что это был не срыв, а выброс.

— Теракт? — с замиранием сердца уточнила я.

Выброс — по сути то же самое, что и срыв. Единомоментный слив всей накопленной в теле мага энергии в окружающее пространство. С теми же последствиями, чаще всего летальными. С единственной лишь разницей: выброс — процесс осознанный и запускаемый самим магом.

Выброс в самом центре столицы? В двух шагах, условно, от королевского дворца? А за несколько дней до этого обнаруженное и разогнанное гнездо самоучек…

— Эдгар меня сожрет, — мрачно признал Кьер, укладываясь на кровать и пристраивая голову ко мне на колени. — Он не жрет меня прямо сейчас только потому, что его величество изволят дышать целебным сосновым воздухом Ирланского дворца.

— Ну… может, еще просто покусает? — с надеждой предположила я, проглотив первую скакнувшую на язык фразу: «Да ты-то тут при чем?»

Действительно, глава департамента по контролю магии категорически ни при чем, когда эта самая магия из-под контроля выходит!

— Еще скажи — отшлепает, — фыркнул герцог, требовательно боднул меня в живот, и я послушно принялась перебирать черные волосы, представляя, будто почесываю гриву огромного льва. А тот мурлычет и жалуется, что смотритель зоопарка ему хвост дверью прищемил…

Нет. У нас тут не зоопарк — цирк! Форменный.

— Что планируешь делать?

— Пока не знаю. Надо думать.

Чувствовалось, что это не просто отговорка, чтобы не обсуждать со мной дела государственной важности, и я успокаивающе провела рукой по его лбу, разглаживая хмурые морщины.

— Что у вас с Живодером? Давно нет вестей.

— Ничего. Нужен свежий труп, — уверенно заявила я. — А то моя гениальная версия подтверждения пока не находит!

— И создал Бог криминалистов… — трагически проворчал герцог. — Лично мне на фоне этих событий нужен маньяк, а не еще один труп! В крайнем случае — труп маньяка.

Мне оставалось только развести руками.

К дому я подъезжала затаив дыхание — а вдруг заметили отсутствие? Устроили головомойку Грею, и он, конечно, во всем сознался, посыпал голову пеплом и ушел в монастырь? А маменька теперь громогласно рыдает в постели, Марианна капает ей не семьдесят, а сто семьдесят капель, а отец заперся в кабинете, отказываясь верить, что вот этот сумасшедший дом — его почтенное семейство.

Но особняк виконта Рейвена встретил меня благословенной тишиной и темнотой, как и вся Молочная улица. Я тенью выскользнула из герцогской кареты, которая тут же тронулась с места, будто и не останавливалась. Нырнув в дом, я бесшумно прикрыла за собой дверь, повернулась, подобрав юбки, чтобы на цыпочках пройтись по лестнице, и замерла.

На пороге своего кабинета стоял отец. В длинной ночной рубахе и старом колпаке с кисточкой, босиком и в очках. А напротив — я. Растрепанная, в мятом платье, с недвусмысленным красным следом на груди, за который Кьер был нещадно бит подушкой. Его, наверное, и не было видно в темноте коридора, но я особенно остро его сейчас ощутила под этим отцовским взглядом.

Сложно сказать, сколько продлилась немая сцена. Но когда я наконец открыла рот, чтобы что-то сказать, еще даже не зная что, какое-то нелепое оправдание… отец повернулся ко мне спиной и скрылся в кабинете. Беззвучно притворилась дверь, тихонько провернулся в замке ключ.

Я постояла еще несколько мгновений, отчаянно кусая губы, и, ничего не придумав, принялась подниматься к себе.

Дьявол!

На душе сделалось гадко. Разом испарилась воздушная легкость, оставшаяся после прощания с Кьером, навалилась усталость и какое-то отчаяние.

Что ж, вечер оказался на диво богатым на эмоции…

Я прошлась по комнате, избавляясь от одежды, и взгляд упал на белый конверт, лежащий на столе. Очевидно, письмо пришло, когда мы уже отбыли на бал. Имя отправителя заставило меня встрепенуться и отодвинуть все душевные терзания подальше. Торопливо переодевшись в ночную сорочку, я забралась под одеяло и с хрустом надломила сургучную печать с оттиском герба Ланландского всенаучного университета.

«Дорогая леди Эрилин!

Я спешу написать вам, чтобы снять со своей души хотя бы часть того долгового груза, который на ней висит. И в первую очередь хочу заметить, что ваш протеже проявляет себя с наилучшей стороны, несмотря на серьезные пробелы в теоретической базе, которые, впрочем, я надеюсь быстро восполнить.

Что же касается вашей скромной просьбы, то вот что мне удалось выяснить на сегодняшний день.

Господин Стэнли получил диплом артефактора в Высшей Карванонской магической школе, которую впоследствии перевели в ведомство нашего университета и переформировали в факультет магических наук. Несколько лет был учеником известного тогда в широких кругах артефактора, специалиста по печатям высшего класса. Затем открыл частную практику, совмещая ее с теоретическими исследованиями. Несколько его статей вызвали немалый ажиотаж, ему предлагали место в университете, но он отказался. Изобретение новой печати стало сенсацией для всего мира, никаких предпосылок для этого не имелось, несколько работ, которые велись в этом направлении другими артефакторами, провалились еще на теоретической стадии, а о том, что господин Стэнли в принципе занимался этим вопросом, никто даже не подозревал. Для всех знакомых с ним новость была абсолютным шоком, но высочайшую секретность изобретателя легко объяснить уникальностью разработки.

К вопросу о дефектах речи — оными Стэнли не обладал. Однако мне удалось выяснить, что шепелявил его ученик и, если верить источникам, самый близкий и преданный друг — профессор Дин. В отличие от своего учителя, он читал лекции на кафедре артефактики. Коллеги отзываются о нем высоко, хоть все и солидарны во мнении, что по уровню знаний учителю он все же уступал. Талант практика в нем был сильнее, нежели теоретика. После представления новой печати широкой публике именно он, в качестве представителя своего учителя, проводил демонстрационные испытания на добровольцах, которые, к слову сказать, прошли без единой осечки, благодаря чему печать и сумела распространиться столь стремительно.

Что же касается остального дружеского и родственного окружения многоуважаемого изобретателя, то, как я уже упоминал, в связи с его замкнутым образом жизни оно было не столь обширно. Ученик у него был один. С коллегами по ремеслу и науке он не особенно контактировал. Женат не был. Сам родом из уважаемого семейства, состоявшего в родстве с маркизом Тансендом.

На этом, дорогая леди Эрилин, у меня пока все. Но я остаюсь в полном вашем распоряжении для любой дополнительной информации.

С наилучшими пожеланиями,

профессор Роджер Блайнт».

Я перечитала письмо трижды, заставляя прийти в движение заржавевшие от вина и усталости винтики и шестеренки мозга. Все равно не усну, а если и лягу, буду думать о том, о чем лучше не стоит. Так что надо загрузить голову куда более полезными размышлениями.

Что мы имеем? Отшельника-изобретателя, шепелявящего ученика, официальные испытания, безукоризненно прошедшие уже после заявления об открытии.

В свете рассказанного старой ведьмой картина вырисовывалась простая и ясная.

Стэнли изобретает новую печать, но не желает представлять ее широкой публике, не убедившись в ее эффективности. Причины? Да бог с ними, их может быть сотня, начиная от нежелания выглядеть идиотом и растерять авторитет, если разработка окажется провальной, заканчивая боязнью конкуренции. Учитывая революционность идеи, именно это меня ни капельки не удивляет.

Дальше. Стэнли — теоретик Дин — шепелявящий практик, к тому же профессор. На его плечи ложится задача собственно провести испытания печати на добровольцах. Тайно. Все они наверняка, как и Майк, — из низов. Те, кого, если что, не хватятся. А если и хватятся, то не будут искать — полиции больше заняться, можно подумать, нечем.

Я уверена, за подопытными наблюдали. Но так, издалека, все же человеческие ресурсы у артефактора были ограничены. Да и поначалу все шло хорошо. А потом запечатанные стали убивать. Старуха сказала, что людей не только жгли, они умирали по-разному, значит, разум помутился не только у Майка, а и у других добровольцев, просто дело сумели замять.

А замять его сумели, потому что…

Я задумчиво посмотрела на ровную капельку свечного огня, разгладила лежащие на коленях листы письма, еще раз пробежалась глазами по каллиграфическому почерку. «Из уважаемого семейства, состоявшего в родстве с маркизом Тансендом…» Интересно, кто был главой департамента тридцать лет назад? Родственные связи многие проблемы решают, особенно те, которые могут бросить тень на репутацию семьи. Нужен ли маркизу Тансенду был родственник, ради «прихоти» положивший пару десятков человек? Сомневаюсь. Вот гениальный изобретатель — куда больше.

Если предположить, что сверху тихонечко подсуетились, прикрыли дела, повесили их все на одного, которого заранее устранили… впрочем, устранили, без сомнений, не только Майка, а всех подопытных. Все, дела закрыты, отправлены в архив, где и почивали бы до скончания времен, если бы не один стажер с пытливым умом, запомнивший странные магические показатели.

Стэнли погрозили пальчиком — ай-яй-яй, не делай так больше. И два года он убил на то, чтобы выявить оплошность в расчетах и исправить ее. В результате мы имеем изобретение мирового масштаба и испытания, не выявившие погрешностей. А что за всем этим возвышается горка трупов — дело уже десятое…

А ведь наверняка была еще и вторая волна тайных испытаний, после исправления дефекта. На сей раз — успешных. Повезло.

Глаза слипались. Насыщенный вечер наконец-то допил все ресурсы моего организма: физические, эмоциональные и умственные. Я отложила письмо на тумбочку, задула свечу, сползла по подушкам вниз.

Проваливаясь в сон, я все крутила выстроившуюся картину прошлого и думала о том, что надо будет все-таки узнать наверняка, кто тогда занимал руководящие должности в департаменте и имел ли он связь со Стэнли или маркизом Тансендом. О том, что надо будет узнать, остался ли кто-то из участников той далекой истории в живых. О том, что за великими деяниями порой скрываются великие преступления. О том, как поступила бы на месте Стэнли я…

Была еще одна мысль. Она заманчиво крутилась на самых задворках сознания, но усталый мозг был не в состоянии ее сформулировать и выдвинуть вперед.

Оставалось лишь ощущение, что я упускаю что-то очень важное.