Роль 11 · ДОЗНАВАТЕЛЬ

А на следующее утро весь состав криминалистического отдела был вызван в высочайший кабинет и поставлен пред грозные герцогские очи. И что-то подсказывало мне, что коллеги задолжали одной леди большую благодарность за то, что Кьер вчера спустил пар и разгромил библиотеку, потому что, судя по взгляду, он не против был бы разгромить еще и кабинет, а вместе с ним пару особо пустых голов, но запал уже пропал, увы-увы…

— Ну? — Герцог обвел всех нас мрачным тяжелым взглядом. — И где результаты? Семь трупов, господа!

«И дама», — по привычке мысленно добавила я, прикусив язык.

— Семь! А все, что я моту по этому поводу сообщить его величеству, ограничивается словами «мы над этим работаем». И в их правдивости я начинаю уже сомневаться!

Весь суровый мужской коллектив стоял потупившись, как школьники перед учителем с линейкой, даже Трейт выглядел менее спесивым, чем обычно.

— Итак, господин Трейт, что вы имеете мне сообщить? — словно прочитав мои мысли, Кьер уперся взглядом в первого криминалиста. — Вы несколько месяцев назад заявили, что отделу не хватает специалиста, я нанял вам этого специалиста. И? Где результаты, я спрашиваю?

Я посмотрела на Кьера почти восхищенно: так метко надавить на самую больную мозоль человека — это надо уметь!

— И я неоднократно уже докладывал, ваша светлость, что новый специалист с выполнением своей работы не справляется! — Найджел Трейт честно попытался направить начальственный гнев по иному руслу, но вот с выбором этого русла определенно ошибся. Даже если опустить то, что нас с Кьером связывает, не надо, ох не надо было тыкать разозленному герцогу в то, что он где-то мог быть не прав…

— Так! — Герцог выпрямился и так громко хлопнул ладонями о крышку стола, что все присутствующие вздрогнули под мелодичный звук звякнувших письменных принадлежностей. — С меня хватит! Я по горло сыт вашими внутренними разборками. Начиная с сегодняшнего дня, вы, господин Трейт, представляете леди Рейвен полную свободу действий в работе, не чините препятствий и оказываете всяческую поддержку. И если через два месяца она не найдет убийцу — я ее уволю.

Я поперхнулась воздухом и тут же наткнулась на торжествующий взгляд первого криминалиста, для которого жизнь только что вновь заиграла яркими красками. Вот только ликование его длилось всего мгновение…

— А вместе с ней, — уже тише и спокойнее продолжил герцог, но от голоса его по спине пробежал холодок, — я уволю и всех остальных, потому что если за два месяца вы не найдете мне убийцу — на черта вы мне вообще все сдались?! Ясно?!

— Да, ваша светлость… — нестройно пробормотали коллеги.

— Свободны.

Кьер опустился обратно в кресло и принял такой вид, будто бы мы все только что растворились в воздухе и перестали существовать. Отдел криминалистики в полном составе согласился с таким положением вещей и покинул кабинет высокого начальства со всей поспешностью. Я морально готовилась к неприкрытой враждебности — в конце концов, если дело и впрямь дойдет до увольнений (в чем я лично глубоко сомневалась!), виноватой окажется кто? Леди! Но этим ожиданиям удалось оправдаться лишь наполовину. Другая половина испепеляла спину Трейта. Так что если бы взгляды на лету превращались в стрелы, мы бы оба были утыканы ими как ежи!

— Вы не выглядите опечаленной, леди Эрилин. — Ричи придержал шаг, спускаясь по лестнице, чтобы отделиться от основной массы криминалистов и прибиться ко мне, вечно идущей особняком.

— Не вижу причин для печали, — спокойно отозвалась я. — Два месяца — это не неделя. Печалиться я буду, если через месяц и три недели у меня на руках по-прежнему не будет ни малейшей зацепки.

— Откровенно говоря, вы выглядите так, будто они у вас уже есть. — Ричи посмотрел на меня с хитрым прищуром.

— Это почему же?

— У вас очень таинственный и загадочный вид.

— Разве таинственный и загадочный вид — это не обязательный атрибут каждой женщины? — отшутилась я.

— Хорошо, я поправлюсь — он еще более таинственный и загадочный, чем обычно. Признавайтесь, у вас есть идеи?

Я улыбнулась и манерно закатила глаза, жалея, что в руках нет веера, его мелкое трепетание у самого лица здесь просто напрашивалось.

А может, и правда рассказать? Одна голова хорошо, а две лучше. Кьер, конечно, тоже на моей стороне, но он начальник департамента, управленец, а не криминалист. Будь у меня напарник, возможно, и быстрее получилось бы распутать этот клубок. У Ричи голова на плечах имеется, и закостенелыми предубеждениями он не страдает…

— Возможно, — осторожно ответила я, наблюдая за реакцией коллеги.

— Вот как! — Патологоанатом сверкнул глазами и незаметно придвинулся ближе. — Расскажете?

А потом добавил непринужденно:

— Может быть, за ужином после «Лебединой песни»? Вы еще не видели эту пьесу? Говорят, шедевр сезона…

Настроение делиться рабочими откровениями было мгновенно убито. Ну зачем, Ричи? Зачем вам нужно было все испортить?..

— Извините, Ричард, — только и сказала я, зная, что он прекрасно поймет.

Хитрая улыбка сделалась слегка натянутой.

— Ну и правильно, — произнес он, несколько натужно пытаясь сохранить непринужденность. — Кто же так легко выдает тайные наработки? Желаю удачи вам в вашем расследовании, леди Эрилин.

— Благодарю. — Я кивнула без улыбки, и коллега ускорил шаг, оставляя меня за спиной.

Было досадно. И грустно. И гадать еще теперь, не переметнется ли оскорбленный мужчина в лагерь «врага». Нет, не зря я зарекалась, что теперь буду все держать при себе до тех пор, пока не уверюсь в выводах на сто процентов. Так вернее будет, без напарников обойдусь!

А я зайти вслед за всеми в лабораторию не смогла — путь мне перегородил Трейт собственной плюющейся ядом и испаряющейся на солнце (сейчас прямо дым из ушей повалит!) фигурой.

— Я вижу, его светлость верит в ваш невероятный криминалистический талант, леди Рейвен, — процедил он, скрестив руки на груди.

— Это крайне мило с его стороны, — спокойно признала я, вскинув на начальника глаза.

— Мило?! По вашей вине над отделом угроза роспуска, и это, вы считаете, мило?!

— При всем уважении, господин Трейт, угроза роспуска над отделом не по моей вине. Я свою работу выполняю безукоризненно. Полюбуйтесь, — я кивнула на лабораторные столы. — Ни пятнышка, ни пылинки!

Возможно, в своих мыслях первый криминалист меня уже и четвертовал, и повесил, и отравил, и скормил собакам, но материальной мощью они, как и пылающий взгляд, увы, не обладали!

— Это больше не ваша работа, — отчеканил он. — И раз уж наша леди так жаждет себя проявить, может, вы пойдете и поищете нашего маньяка? Очевидно ведь, он только того и ждет — пойти и сдаться в руки леди-криминалиста.

— Хорошо, — с достоинством согласилась я и, повернувшись спиной к начальству и затаившимся, с интересом наблюдающим за скандалом коллегам, направилась к вешалкам с одеждой. — Пойду и поищу. Очень невежливо с моей стороны заставлять кого-либо ждать.

Долетевший мне в спину скрип начальственных зубов лег на сердце сладкой музыкой.

Едва я сбежала по ступенькам департамента, дорогу мне перегородила высокая мужская фигура, облаченная в черное.

— И куда это вы собрались без меня, милая леди? — поинтересовалась она. На смуглом лице сверкнула белозубая улыбка.

— Простите? — Я недоуменно вскинула брови.

— Адриан Стивенсон к вашим услугам, миледи.

— К моим?.. — повторила я, нахмурившись, и лишь спустя несколько мгновений до меня дошло. А вместе с осознанием в памяти всплыло и лицо незнакомца — он был одним из тех людей герцога, кто спас меня в квартире Арчи.

— Вашим-вашим, — любезно подтвердил выделенный мне от щедрот его светлости охранник, разглядев на моем лице понимание, и деловито повторил вопрос, несколько его переиначив: — И куда же мы с вами направляемся?

— Блейк-клуб.

Я машинально обернулась на здание департамента — окна герцогского кабинета выходили на бульвар — и снова посмотрела на навязанного спутника, тот, в свою очередь, высказал изумление:

— У меня есть подозрения, что женщинам вход туда воспрещен.

— Женщинам — да, — кивнула я и, не желая больше терять время, зашагала вверх по улице, незримо ощутив, как господин Стивенсон пристроился рядом и чуть позади. — Криминалистам — нет.

Блейк-клуб занимал трехэтажное здание почти в самом сердце столицы и считался одним из самых старых клубов города. Джентльмены приходили туда, чтобы скоротать время, скрыться от домашних забот, встретиться с друзьями, партнерами и просто поиграть в карты и выпить бокал хорошего, но безумно дорогого алкоголя. Членство в нем мог купить любой, кому по силам было заплатить членский взнос, пусть и более чем солидный, поэтому высшая аристократия посматривала на клуб косо, не чураясь, тем не менее, время от времени заглядывать во всегда распахнутые для нее двери. А уж такие люди, как Арчи, и вовсе там практически жили, опустошая чужие карманы, полные золота, и набивая свои. Или — наоборот.

Как и следовало ожидать, швейцар на входе в пышной ливрее прошлого века вежливо, но решительно преградил мне вход. Но прежде чем он успел что-либо сказать, я сунула ему под нос значок департамента.

— Леди Рейвен, криминалист, по делу об убийстве лорда Арчибальда Оллина.

Я обещала Кьеру, что не полезу копаться в прошлом до того, как выясню как можно больше деталей. Поэтому, пока за меня копается в деталях профессор Блайнт, займусь настоящим. В конце концов, уговора о том, что я буду просиживать юбки в департаменте, не было.

Осматривать само место убийства я не планировала. Коллеги наверняка выжали из него все, что только можно. Умнее профессионалов с многолетним опытом я себя не считала — глупее, впрочем, тоже! А вот побеседовать с членами клуба мне хотелось. Хотя бы потому, что они могли видеть и заметить больше, чем можно предполагать. И пусть я была женщиной, но еще я — леди. А леди иногда может выяснить больше, чем унылый госслужащий. Особенно если речь идет об аристократах.

Я видела список тех, кто приблизительно присутствовал в клубе в ночь убийства, но мне даже не понадобилось воскрешать его в памяти. Потому что удача улыбнулась мне с порога. В самом темном углу просторного зала, уставленного креслами и столиками, сидел граф Грайнем.

К нему-то я и направилась, не обращая внимания ни на изумленные взгляды остальных присутствующих, ни на шлейф шепота за спиной, ни на не отступающего от меня ни на шаг господина Стивенсона.

Лишь в нескольких футах от столика я сделала охраннику знак остановиться здесь и приблизилась к тому, кого я уже скоро смогу называть старым знакомым, одна.

В отличие от всех находящихся здесь членов клуба, граф не обратил на мое приближение ни малейшего внимания. Он сидел, уставившись невидящим взглядом в рюмку, затем опрокинул ее в себя, налил заново из стоящей рядом, пустой уже более чем наполовину бутылки и снова уставился в собственное коньячное отражение.

Я опустилась в кресло перед ним без приглашения и просидела в этом кресле, наверное, не меньше минуты, прежде чем Грайнем заметил чужое присутствие и вскинул на меня расфокусированный мутный взгляд.

— Опять вы, — припечатал он и скорбно уронил голову на подставленные ладони. — Леди, поищите себе другого мужа, ради всего святого! И оставьте меня в покое.

Речь его звучала удивительно внятно, хоть и заторможенно. Чувствовалось усилие, которое мужчина прилагал, чтобы эту внятность обеспечить.

— Боюсь, что мои матримониальные планы на ваш счет сейчас отошли на второй план, граф. Мне нужно с вами поговорить. Впрочем, я начинаю думать, что беседу стоит отложить ввиду вашего состояния…

— А что с ним не так? С моим состоянием? — Он выпрямился, приосанился. — Я чувствую себя просто ве-ли-ко-леп-но! Давайте, леди, задавайте ваши вопросы.

— С чего вы взяли, что я буду задавать вопросы? — Я почему-то насторожилась.

— Ваши коллеги — задавали, — граф поднял руку и показательно загнул палец. — Полиция — задавала. Владельцы клуба — задавали… эти хоть выпивку дармовую предоставили… а вы чем хуже? Ничем не хуже! Во многих отношениях даже лучше! Особенно… — Он неопределенно покрутил пальцем в воздухе, указывая мне то ли на лицо, то ли на грудь, и тут же руку уронил. А затем жестко потер ладонями собственное лицо, будто пытался взбодриться. — Так что валяйте. Ну? Я вам даже помогу. Да.

— Что — да? — Я уже начала думать, что мне действительно стоит выбрать другого собеседника, чтобы поговорить о случившемся, но просто встать и уйти что-то мешало.

— Да, я был той ночью в клубе. Да, я был с Арчи.

Сказав это, граф потянулся к бутылке, но я его опередила. Решительно перехватив горлышко, отставила в сторону и посмотрела мужчине в глаза.

— Почему вы пьете, Трей? Что вы знаете?

Грайнем внезапно громко хохотнул и хлопнул в ладоши.

— Что я знаю? Я много чего знаю, прекрасная леди. Как вам это, например, — Арчи был обречен. Он задолжал огромную сумму очень опасным людям. Таким людям, которым все равно, кого резать, если не получается вытрясти долг, — рабочего или виконта. Он все рассказал мне в тот вечер. Все. Он пил, как я сейчас пью, и рассказывал. Про долг. Про то, как вы с вашим герцогом его подставили и оставили без возможности этот долг вернуть. Так что, если бы не Живодер, через день-другой его все равно нашли бы мертвым.

Граф вдруг навалился всем телом на стол, приближаясь ко мне, и я невольно поморщилась от стойкого коньячного духа, окутавшего всю его фигуру.

— А пью я, прекрасная леди, потому, что мог дважды спасти ему жизнь. Он просил у меня денег. А я не дал. Ясно вам? Отказал. Арчи разозлился и ушел. И напоролся на вашего маньяка. А если бы дал, то он остался бы в клубе и, вполне возможно, с ним бы разминулся. Он вернул бы долг тем людям. И был бы жив.

У меня на языке вертелось «нашли по кому скорбеть», но я усилием воли это замечание удержала при себе. Если уж даже меня кольнуло подобие чувства вины, когда я узнала о смерти этого подонка, то что уж говорить о графе, который признался, что Арчи был чуть ли не единственным его другом. Пусть паршивым. Но единственным.

Остро захотелось как-то поддержать, сказать что-то ободряющее. Но на ум не приходило ничего толкового. Все мысли сводились к тому, что Арчи получки то, что заслужил, и страдать по этому поводу смысла нет. Поэтому я отстранилась от эмоций и задала вопрос, который интересовал меня больше всего:

— Скажите, Арчи жаловался на здоровье?

Граф недоуменно сморгнул, мотнул головой.

— Это вы о том, как герцог высказал ему свое неодобрение?

— В том числе.

— Ну это, уж простите, у него на роже было… нарисовано. На лекаря-то у него денег не было. А что, Живодер нынче жертв по разбитому носу выбирает?

Я вздернула бровь.

— Даже если и так — вам какое дело?

— Да ни малейшего… — Граф откинулся на спинку кресла. — Верните коньяк.

— Я еще не закончила.

На всякий случай я взяла в заложники еще и рюмку.

— Я так понимаю, Арчи открыто упоминал обо мне и герцоге в разговоре с вами. Кто еще мог это слышать?

— Без паники, прекрасная леди, мы были одни. Вашей репутации ничего не угрожает. — На его лице вдруг возникло новое, озаренное выражение, вкупе с пьяным взглядом смотрящееся несколько жутковато. — Или вы не о том беспокоитесь? Постойте-ка… а Живодер ли… а уж не герцог ли?..

— Замолчите, — прошипела я, разозлившись. — Кьер не имеет к смерти этого идиота ни малейшего отношения. И если вы попробуете распускать подобные слухи…

— Боюсь-боюсь, — Грайнем вскинул руки в защитном жесте. — Не переживайте, прекрасная леди, я буду молчать! Но только при одном условии!

— Каком еще условии?

Вот уж верно, скажи мне, кто твой друг, и я скажу; кто ты! Решил тоже встать на шаткую дорожку шантажа?!

— Коньяк верните, — невозмутимо отчеканил граф.

Помедлив мгновение, я передвинула бутылку обратно. В конце концов, какое мне дело до того, как проводит свое время какой-то там граф.

— Ехали бы вы лучше домой и отоспались, — все же произнесла я.

— О, вы так заботливы! Я непременно последую вашему совету. Завтра. Или послезавтра. Или на будущей неделе.

Он протянул руку за рюмкой, которая по-прежнему стояла возле меня.

— Вы уверены, что Арчи больше ни на что не жаловался, кроме своего бедственного финансового положения?

— Более чем.

— И вас никто не слышал?

— Никто.

— И у него точно не было лечащего врача?

Грайнем пожал плечами.

— Насколько мне известно. В крайнем случае вы всегда можете спросить их семейного целителя.

Я вздохнула и вернула рюмку владельцу, после чего поднялась.

— Вы зря так убиваетесь, Трей. Ваши деньги не спасли бы Арчи, а только отсрочили неизбежное. Если бы его не убил Живодер и не тронули бы те страшные люди, он все равно влез бы в новые смертельные долги или отдал Богу душу под опиумом. Его было уже не спасти.

Граф промолчал. Только опрокинул в себя очередную рюмку коньяка.

Советом Грайнема я все же воспользовалась и, выяснив, кто врачевал благородное семейство, нанесла ему визит. Однако никакой пользы не извлекла. Целитель сообщил, что последний раз он видел виконта пару лет назад. А на вопрос, мог ли Арчи обратиться к другому врачу, только надменно поджал губы и сказал, что виконт имел на это полное право, но ни малейшего смысла в этом не было, ибо уважаемый доктор занимал свой пост при графской семье уже более двадцати лет.

Сильно расстроиться по поводу очередного тупика в расследовании я не успела. Буквально на следующий же день мне пришло письмо от профессора Блайнта, и вот оно-то обещало, что теперь дело наверняка сдвинется с места.

Первый и единственный ученик господина Стэнли, изобретателя печати, Альберт Дин был жив. В течение пятнадцати лет после открытия печати он числился одним из самых известных артефакторов страны, сам воспитал множество мастеров печати, преподавал, а потом… потом запечатал собственный дар, покинул должность в университете и ушел на покой в возрасте пятидесяти лет. Вместе с профессором Блайнтом работает один из учеников Дина, он-то и поведал, что бывший учитель пребывает в добром здравии, несмотря на достаточно солидный уже возраст.

И, сидя в пролетке, которая везла меня за черту Карванона, в тихий пригород под названием Блу, я испытывала странную смесь недоумения, предвкушения и, нельзя не признать, некоторого страха. Столь четко выстроенная картина прошлых событий основывалась все же большей частью на догадках, а теперь у меня появилась возможность выяснить, как все происходило на самом деле. При условии, конечно, что профессор Дин не выставит меня за дверь. Я имею полное право требовать ответы на вопросы по делам текущим, а вот прошлые… прошлые дела сданы в архив и погрызены мышами, ответа за них он уже не несет.

И мне было страшно. Страшно, что приоткрывшаяся дверь захлопнется перед носом, снова оставляя меня наедине со смутными догадками.

А еще, с учетом того, сколько предположительно людей загубил этот человек, я все же была крайне признательна Кьеру за выделенное сопровождение.

Господин Стивенсон оказался молчалив, практически невидим, и время от времени я вообще забывала, что он присутствует рядом, и вздрагивала, натыкаясь взглядом на его затянутую в черное фигуру. Он не был магом — маги слишком дороги, чтобы такая леди, как я, могла позволить себе подобную роскошь, герцог подумал и об этом. Но он обладал двумя пистолетами, несколькими амулетами и уверенностью в собственных силах, которая передавалась и мне.

Экипаж остановился у нужного дома — небольшой коттедж с выбеленными стенами, палисадник, вовсю пестрящий астрами и хризантемами, темная дверь с вычурной ручкой. Собравшись с духом, я постучала в нее, и уже через несколько секунд до меня донеслись глухие шаги. Дверь приоткрылась, и выглянула горничная в белом накрахмаленном чепце.

— Леди Рейвен, — представилась я. — Профессор предупрежден о моем визите.

— Добрый день, миледи, проходите. Профессор вас ожидает.

Он принял меня в кабинете — светлой комнате с деревянными панелями на стенах и бежевыми, в мелкий цветочек, шторами на окнах. При моем появлении профессор поднялся из-за стола, чтобы чуть поклониться, и приглашающим жестом указал на стул напротив себя. Высокий, худой, с вытянутым лицом и залысинами, он казался как будто сплюснутым в пространстве с обеих сторон. Он мелко покачивал головой, глядя на меня поверх очков, но глаза, несмотря на старчески блеклую радужку, выдавали живой интерес.

— Итак, леди Рейвен, криминалист департамента по контролю магии, — произнес он, и я, не удержавшись, вздрогнула, услышав не совсем внятную, шепелявую речь. — Чем же я обязан вашему появлению? Мне казалось, что к магии я уже давненько не имею ни малейшего отношения.

Я слегка сжала сложенные на коленях руки, призывая на помощь всю свою собранность. Начало этого разговора я обдумывала долго и тщательно, поэтому, чуть улыбнувшись, произнесла спокойным и дружелюбным тоном:

— Право слово, профессор Дин, вы недооцениваете свой вклад в развитие магической науки. После того, что вы сделали с господином Стэнли, вы даже после смерти будете иметь отношение к магии. Впрочем, я подозреваю, что к подобного рода комплиментам вы уже давно привыкли.

— Как сказать, миледи, как сказать… менее приятно их слышать от этого не становится! Так чем же может помочь вам старый и к тому же бывший артефактор?

— Вы слышали о Живодере, профессор? — отозвалась я вопросом на вопрос.

— Кто же в Ланланде о нем не слышал? Страшные трагедии, без сомнения, но при чем тут?..

Я набрала в грудь воздуха и спокойно проговорила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, уверенно и безэмоционально:

— При том, что точно такие же убийства совершались в Карваноне тридцать лет назад и имели непосредственное отношение к вашим испытаниям новой печати.

Сказала.

На несколько мгновений окружающий мир замер. Замерло как будто бы даже время, потому что с периферии слуха пропало мерное тиканье больших напольных часов. Все мое внимание сосредоточилось на артефакторе, а тот, в свою очередь, застыл изваянием, даже подбородок подрагивать перестал. С трудом разомкнув губы, он медленно и сухо произнес:

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

Чего и следовало ожидать. На это у меня тоже была заготовлена речь.

— Послушайте, профессор, я здесь не для того, чтобы выдвинуть вам обвинения, не для того, чтобы вас осуждать, не для того, чтобы потребовать ответа за содеянное. Я здесь потому, что уже который месяц на улицах столицы гибнут люди. Точно так же гибнут, как гибли те, кого убивали ваши подопытные. И я должна найти убийцу. Ответьте на мои вопросы и живите дальше вашей спокойной счастливой жизнью.

Но старик повторил, пристально глядя на меня:

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Я думаю, миледи, что вам стоит покинуть этот дом.

— Хорошо, — невозмутимо кивнула я и поднялась, тщательно оправив юбку. — Придется мне поискать собеседников на эту тему в другом месте. Думаю, газетчики, в отличие от вас, будут очень рады со мной поболтать. Всего доброго, профессор Дин.

Я сделала два шага в сторону двери, и в спину мне прилетело:

— Стойте. — А потом неуверенное: — У вас нет доказательств.

— И как бы я вышла на вас спустя тридцать лет, если бы у меня их не было? — поинтересовалась я, повернувшись вполоборота. — Вас тогда спасло лишь заступничество главы департамента. Если бы не его вмешательство, и вы, и господин Стэнли закончили бы жизнь в тюрьме, а не на лаврах почета. Сейчас за вас заступаться некому. Да, пожалуй, никто не будет поднимать дело такой давности, да еще и при том, что практически все его участники уже в могилах. Но, уверена, пресса в такой скандал вцепится зубами, особенно с учетом непростой ситуации с магией в наше время. Подумайте хорошенько, во что превратится ваша жизнь в этом уютном местечке, когда все королевство узнает, что великий ученый — хладнокровный и безжалостный убийца.

Я могла представить, о чем думал сейчас старик. В его голове сейчас рушился выстроенный идеальный мирок. Ни о какой спокойной жизни после такого скандала можно даже и не мечтать. И дело не только в журналистах, которые налетят, как рой диких ос. Нет, журналисты как налетят, так и исчезнут, погнавшись за свежей сенсацией. А вот репутация профессора в глазах всего общества будет погублена. От него отвернутся все — от друзей и бывших коллег до соседей. Не говоря уже о разбирательствах, которые могут последовать на государственном уровне. Вплоть до отзыва патента и потери причитающихся за него выплат.

Все это ясно было написано на вытянувшемся лице старика. В глазах его метался ужас, будто перед ним стояла сейчас не незнакомая женщина, а все призраки его прошлого, и тиканье часов в воцарившейся в кабинете тишине звучало так, будто отмеряло последние мгновения жизни.

Я терпеливо ждала. Куда торопиться?

— Сядьте, — проскрипел наконец профессор. — Где гарантии того, что вы не понесете все это в газеты после нашего разговора?

— Я даю слово.

— И я должен ему верить?

— А у вас есть выбор?

— А ваш… спутник?

— Он глух и нем, — невозмутимо соврала я.

Профессор откинулся на спинку кресла, а в следующее мгновение в кабинете раздался характерный звук взведенного курка, и старик замер, уставившись в бездонное пистолетное дуло.

— Но не слеп, — недрогнувшим голосом добавила я, даже не заметившая, что ладонь старикашки нырнула под столешницу, что-то там нащупывая. Господи, спасибо! Спасибо, что послал мне такого мужчину, как Кьер! — Руки на стол. И я вас внимательно слушаю.

Профессор, неотрывно глядя на господина Стивенсона, медленно пристроил сцепленные в замок ладони поверх разложенных бумаг и перевел взгляд на меня.

— Что именно вас интересует? — голос его звучал надломленно и зло.

— Для начала — что именно произошло с первыми испытаниями печати. Что пошло не так и почему?

Старик вздохнул, снова покосился на моего охранника и заговорил:

— Мы совершили ошибку, простительную с учетом революционности открытия, — не приняли в расчет один из показателей… Вам известно, что современная печать разделяется на несколько видов?

— Да, они отличаются по направленности дара и степени раскрытия «окна».

Профессор кивнул.

— То, что для каждого типа дара необходима отдельная печать, Стэнли рассчитал сразу. Целители, стихийники, артефакторы и структурники взаимодействуют по-разному и с различными потоками магического фона. А вот степень раскрытия не была учтена. Нам понадобилось полгода, чтобы понять, в чем именно была проблема, и еще полтора — чтобы ее решить. Вы не представляете масштабы проделанной работы…

— Я представляю масштабы совершенных убийств, — холодно прокомментировала я. — Мне неинтересны ваши заслуги перед человечеством, о них уже сказано достаточно. Я хочу знать, почему Майк Коннер и подобные ему убивали? И убивали магией, несмотря на наличие печати.

Профессор покосился на господина Стивенсона, который, очевидно, своим пристальным вниманием его теперь нервировал, нервно постучал пальцами по столешнице.

— Магия — материя, до конца еще не изученная, и ее воздействие на человеческий организм куда многограннее, чем это может казаться на первый взгляд. Мы привыкли считать, что «окно» позволяет магу взаимодействовать с магическим фоном на уровне физики. Однако это взаимодействие на самом деле куда глубже и затрагивает не только физическую, но и психическую составляющую человека. Все прекрасно знают, что близкий к срыву маг, который не справляется со своей магией, даже будучи по жизни крайне уравновешенным и спокойным, становится вспыльчивым, озлобленным, а сам срыв зачастую сопровождается большим количеством жертв. Это списывается на страх смерти и невозможность взять магию под контроль. Наши исследования, которые, к сожалению, обнародовать по понятным причинам мы не смогли, утверждают, что дело отнюдь не в этом.

Старик прочистил горло, вздохнул. Я же, превратившись в сплошной слух, замерла в ожидании разгадки.

— Когда что-то идет не так, магия начинает влиять не только на физические возможности человека, но и на состояние его психики. Если говорить о срывах… — Он осекся на полуслове, потер пальцами лоб. — Впрочем, вас интересовали печати. Первые печати Стэнли были все одного размера, впрочем, размер в данном случае понятие относительное, используемое в упрощенном смысле. Если такая печать перекрывала «окно» полностью, то она превосходно работала. Если была слишком маленькой, то не работала совершенно, и маг мог в полной мере продолжать пользоваться своей силой. А если она вставала впритык, или зазор между краями «окна» и краями печати был похож на тоненькую щель — тогда и начинались проблемы.

Многоуважаемому профессору впору быть дипломатом на сложнейших межгосударственных переговорах. От мягкого слова «проблемы», характеризующего массовые убийства, а затем массовую зачистку убийц, меня передернуло. Профессор говорил обтекаемыми словами, используя абстрактные формулировки, — а я видела за его словами жизни. Покореженные и оборванные жизни людей, не абстрактно-обтекаемых, а конкретных, живых. Возможно, из-за того, что мне довелось посмотреть в слепые глаза старухи-ведьмы, и, если бы я не встретилась с ней, впечатления не были бы такими сильными. Но я встретилась и теперь слушала профессора, с трудом скрывая отвращение. Потому что за этими самыми формулировками чувствовался научный интерес, но никак не раскаяние.

— Магия продолжала просачиваться в тело мага, но при этом не в тех количествах, чтобы он мог сбросить ее, как при открытом окне. Она в какой-то степени «бродила» в организме, доставляя запечатанному мучительный дискомфорт, провоцируя безумие, навязчивые состояния, неконтролируемую агрессию и, как результат, убийства.

— Но если запечатанные не могли сбрасывать излишки магии, то как, в таком случае, они с помощью ее убивали? И почему это не отражалось существенно на измерительных амулетах и не оставляло следов, по которым можно выследить мага?

Профессор довольно хмыкнул, радуясь, наверное, моему верно поставленному вопросу и тому, что он может дать на него ответ. Даже сейчас для него все это было гордостью. Успешно решенной загадкой природы.

— И маги, и запечатанные — даже правильно запечатанные — очень чутко реагируют на колебания магического фона.

Да, это мне можно и не рассказывать…

— У первых, в зависимости от силы колебаний, возникают те или иные трудности с контролем потока — потому что он начинает прибывать резко, рвано, всплесками. Вторым — просто причиняет неудобство, потому что давит на печать, силясь ее смести. А те, у кого «окно» не закрыто полностью, получали в организм вброс чистой фоновой силы, не имея возможности долго его удержать или как следует преобразовать. С первой же вспышкой гнева или помутнением рассудка сила сбрасывалась и снова растворялась в фоне. Поэтому они колдовали. И поэтому — не оставляли магических следов.

Эти слова меня немного озадачили, потому что с характером преступлений Живодера не вязались.

— По вашим словам выходит, что убийства совершались исключительно импульсивно? Запечатанные себя не контролировали? Не понимали, что делают и что с ними происходит?

— Не совсем так, — профессор отрицательно качнул головой. — Большая часть действительно не понимала. Но как течение одной болезни у разных людей может протекать несколько по-разному, так и здесь от случая к случаю проявления психического расстройства могли разниться. Например, были и те, кто не убивал, но испытывал потребность в разрушении, острую, неконтролируемую. Одна девочка причиняла вред сама себе. Одно ясно, что расстройство это однозначно лишено какой-либо созидательной направленности. Что же касается импульсивности… Мне несколько тяжело судить. Полагаю, вы в курсе, что нам пришлось спешно избавляться от подопытных, поэтому детального исследования на этот счет не проводилось. Но я допускаю мысль, что контролировать это состояние так или иначе возможно.

— Почему?

— Я знаю, о чем вы сейчас думаете, леди Рейвен. Вы пришли, потому что думаете, что Живодер — неправильно запечатанный маг, но теперь задаетесь вопросом — а возможно ли это? Я отвечу: да, возможно, раз, как вы утверждаете, на месте убийств ощущается магия, но нет ее следов. И то, что другие убивали на срыве, на истерике, на вспышке гнева, вовсе не означает, что убийца не может быть хладнокровным и расчетливым. Видите ли, леди, все, на ком мы проводили испытания печати… скажем так, не отличались великим умом. Нам нужны были те, чьего исчезновения, при необходимости, толком никто не заметит — люди из низов, неудачники, дети из семей по двенадцать ртов, где одним меньше — и слава богу. А они не щеголяли ни образованием, ни зачастую даже простецкой смекалкой. Поэтому я не могу вам сказать, как именно действовал бы в такой ситуации человек более чем неглупый. Психическое расстройство, сумасшествие не равны идиотизму, леди.

Прекрасно. У меня начинает складываться психологический портрет преступника: сумасшедший, но не идиот! Правда, это я и до визита к профессору подозревала…

— Если маньяк действительно запечатанный маг, то, скорее всего, целитель, — вторил моим мыслям старик, задумчиво потирая подбородок. — Остальных не должны интересовать человеческие органы. Хотя та девочка-артефактор… но нет, все же артефакторов я бы не рассматривал. Среди наших неудавшихся экспериментов не попадалось целителей, к сожалению. Так что с точки зрения науки случай здесь выпал уникальный…

Разговор дал значительную пищу для размышлений, и сейчас было непросто не соскользнуть в них, а удержаться на волне разговора, выжать из старого экспериментатора все сведения до капли, чтобы больше с ним уже никогда не встречаться.

— Как вообще возможно, что первая неправильно поставленная печать после ваших испытаний возникла только спустя тридцать лет? О чем это может говорить?

Профессор недоуменно пожал плечами.

— О том, что я хорошо делал свою работу? Господин Стэнли был гением, но далеким от реальности, реализовывал его гениальное изобретение уже я. И, помня о том, во что вылились первые испытания, я очень тщательно подходил и к вопросу наложения печати, и к выбору тех, кому доверить это знание. В течение как минимум десяти лет, леди, новая печать ставилась далеко не каждым дипломированным артефактором. С учетом того, что снять или переставить печать нельзя, я вбивал в голову всем, что это великое спасение, но и великая ответственность. Я умалчивал вариант с сумасшествием, но достаточно было и знания того, что, если поставить человеку не ту печать, она не будет работать. И маг сорвется. И погибнут люди. Но ошибки рано или поздно совершаются. В нашем случае вышло поздно.

Профессор смотрел на меня испытующе, словно я тоже была одним из его экспериментов, и от этого взгляда мне хотелось передернуть плечами.

— У меня есть еще несколько вопросов, более практического характера. Есть ли какие-то признаки, по которым можно определить человека с неправильно установленной печатью?

— Нет. Об этом может сказать только изучение артефактором собственно поставленной печати и окна, которое она закрывает. Даже беглый магический взгляд определит только наличие печати, но не ее дефектность. А уж обычные запечатанные, правильно или неправильно, и вовсе не отличаются от других людей. Как не отличаетесь вы.

Я вздрогнула. Мне же сообщили, что он запечатал свой дар, как он узнал? Вопрос, видимо, настолько явно читался на моем лице, что старик ухмыльнулся и, на всякий случай не делая движений руками, кивнул на угол стола. Там на резной деревянной подставке стоял круглый хрустальный шар, похожий на шар гадалки, а внутри его клубился неспешно фиолетовый дымок.

— Это просто игрушка, леди. Один из маленьких последних капризов. Определяет наличие у моего собеседника дара, не более. Никогда не жалели о том, что вам не довелось стать выдающейся структурницей?

— Не вижу в этом смысла. Жалеть. — Я пожала плечами и, с некоторым трудом оторвав взгляд от чем-то завораживающего зрелища, вновь повернулась к профессору. — Сколько времени проходит между наложением печати и началом приступов?

— От одного до пяти месяцев. Но в среднем — два-три.

— И приступы непосредственно связаны с колебаниями фона?

— Насколько мне удалось это изучить — да.

Я кивнула сама себе, тщательно перебирая в памяти вопросы, которые необходимо было задать. Кажется, ответы на все получены. Возвращаться за уточнениями мне бы не хотелось. Впрочем, есть еще один, пусть и не имеющий ни малейшего отношения к делу…

— Почему вы запечатали свой дар?

Профессор удивленно вскинул брови.

— А это как-то связано с убийствами?

— Нет, но мне любопытно.

— Научный интерес, — понимающе хмыкнул старик. — Я устал от него, леди. Дар дал мне все, чего я хотел добиться в жизни с помощью его, а потому стал не нужен. Я никогда не был гением вроде Стэнли, для которого магия — это жизнь и судьба. Моей жизнью стал проект с печатями. Он благополучно завершился, принеся мне деньги и имя. И теперь я могу доживать свой век в достатке и спокойствии — без осточертевших медитаций, без необходимости постоянно работать, без угрозы срыва. Зачем мне магия?

Прагматично и честно.

На этом разговор окончательно завершился, и я поднялась. Взгляд зацепился за артефакт, в котором продолжал кружиться в медленном танце фиолетовый туман. Рука потянулась к вещице сама собой.

— Вы позволите? На нужды департамента, — неожиданно для самой себя произнесла я, и ни один мускул на моем лице не дрогнул.

И без того длинное лицо профессора вытянулось еще сильнее. Он посмотрел на меня, на артефакт в моих руках, на господина Стивенсона. Снова на меня. Угроза разоблачения в прессе действительно сильно его напугала, потому что, изобразив вымученную, кривую улыбку, он произнес:

— Да, конечно. Для департамента — все что угодно.

— Благодарю. Всего доброго, профессор.

— И вам, леди. Искренне надеюсь, что наши пути больше не пересекутся.

— Взаимно, профессор, взаимно…

Покидая кабинет в сопровождении господина Стивенсона, бдительно прикрывшего спину амулетом, я услышала краем уха раздраженное, полное негодования бормотание:

— Ну и бабы нынче пошли. Криминалиста! Куда мир катится?..

Я поудобнее перехватила почти ворованный (изъятый на нужды следствия!) артефакт и улыбнулась.

И только когда мы покинули дом профессора и сели в пролетку, чтобы вернуться обратно в Карванон, меня отпустило. Разговор оказался еще сложнее, чем я себе представляла. И не знаю, что именно пытался достать старик из-под стола, но до меня только сейчас дошло окончательно, что если бы не господин Стивенсон, то неизвестно, смогла бы я выйти из этого дома. Я сжала в замок подрагивающие руки и ощутила на себе пристальный взгляд охранника. Одновременно задумчивый, насмешливый и испытующий взгляд.

— Вы имеете что-то мне сказать, господин Стивенсон? — строго поинтересовалась я.

— Никак нет, миледи. — Сверкающая улыбка снова озарила его лицо. — Я просто думал о том, что необходимо будет запросить у его светлости еще несколько амулетов. С вашим харак… — он наигранно откашлялся и «исправился»: — родом деятельности они мне понадобятся!

Я отвернулась, пряча улыбку в воротник. Правда, сдается мне, Кьера вся эта ситуация повеселит гораздо меньше.