Роль 14 · ДОЧЬ СВОЕЙ МАТЕРИ

Где вы были вчера, позвольте узнать, леди Рейвен? — голос Трейта раздался над головой, стоило мне усесться в свой уголок.

— Работала, — честно ответила я.

«Первую половину дня — по части криминалистической, вторую — по герцогской!»

Эту мысль я, конечно же, оставила при себе, но едва заметная улыбка, наверное, все же коснулась губ, потому что взгляд первого криминалиста едва ли не кровью налился.

— Отчет о проделанной за последнюю неделю работе мне на стол, — отчеканил он. Я застыла, разом растеряв все веселье, а Трейт с наслаждением добавил: — Немедленно. Ваша свобода действий не отменяет того, что вы, леди, моя подчиненная, и отчеты входят в ваши непосредственные и прямейшие обязанности как криминалиста.

Вдоволь полюбовавшись моим, как мне очень хотелось верить, невозмутимым, а на деле наверняка растерянным выражением лица, первый криминалист покинул секретариат.

Гад! Форменный, склизкий, мерзкий ползучий гад!

Очевидно, чего он добивается. Или выяснить, над какими именно версиями я работаю, или обнародовать то, что я не работаю в принципе. В первом случае можно опять бессовестно присвоить мои идеи, во втором — просто уволить за невыполнение обязанностей. С доказательствами это вполне в силах Трейта, и Кьер ничего не сделает.

И ведь наверняка не поленится как-то проверить все, что будет указано в моем отчете. Была ли там, где была, делала ли то, что делала… С него станется.

Зло стиснув зубы, я взяла чистый лист бумаги и принялась писать.

А спустя полчаса этот самый лист, но уже мелко исписанный, лег на стол первого криминалиста.

— Я могу идти? — сдержанно поинтересовалась я, когда Трейт, взяв его в руки, пробежал глазами раз, второй и не произнес ни слова.

— Нет. Присядьте, леди Рейвен. У меня шея болит на вас смотреть, — добавил он, чтобы, не дай бог, я не заподозрила в нем вежливости в свой адрес.

«Не смотрите», — мысленно огрызнулась я, но подчинилась.

— Признаться, леди Рейвен, — Трейт положил мой отчет, пристроил на него сцепленные в замок руки и поднял на меня тяжелый взгляд, — вы уже порядком утомили меня своей настойчивостью, достойной лучшего применения.

Я открыла рот и тут же его закрыла. Начальство жаждало выговориться, и негоже начальству в такой надобности мешать.

— Неужели вам еще не ясно, что я сделаю все — вы понимаете? — все, от меня зависящее, чтобы вы покинули наш отдел. Мне даже не нужно проверять, я прекрасно знаю, что все то, что вы понаписали в так называемом отчете, — это абсолютная чушь, и не бегали вы по улицам Карванона в поисках случайных свидетелей. Но я удивлен, что у вас вообще хватило наглости это написать. Я не могу понять вашего упорного цепляния за эту должность. Леди не место в отделе криминалистики.

— Почему? — наболевший вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела себя одернуть.

— Почему? — недоуменно переспросил первый криминалист.

Я уже жалела о том, что не промолчала, но отступать теперь было некуда.

— Почему вы не хотите, чтобы я здесь работала?

— Вы — женщина! — Почему-то у меня в голове это заявление из уст Трейта прозвучало примерно, как «Вы — таракан!» из уст благородной леди.

— И почему женщина не может работать криминалистом?

— Потому что Господь Бог создал вас для иного, — отрезало начальство.

— При всем почтении, господин Трейт, мужчину Господь Бог создал тоже не для криминалистики… Науки тогда такой еще не было.

— Вы издеваетесь?! — Костяшки сжатых пальцев, лежащих на столе, побелели.

— Нет, издеваетесь — вы, — спокойно отозвалась я, окончательно теряя остатки терпимости в адрес отдельных представителей мужского рода. — А я терпеливо сношу ваши издевательства из уважения к вашему статусу, прожитым годам и накопленному опыту. И буду дальше терпеливо сносить, пока герцог не уволит меня через два месяца, если я не раскрою это дело. Так что ради всего святого, господин Трейт, потерпите и вы еще немного!

— Вы мне указываете?!

— Я вас прошу! — раздражение в моем голосе плескалось и булькало, точно так же, как ярость в словах первого криминалиста. — Если вы все равно не верите, что женщина способна выполнять эту работу, то почему вы не можете просто оставить меня в покое до тех пор, пока не истечет выданный герцогом срок? Вы что, считаете, что его светлость не сдержит слово? Или боитесь, что у меня получится? И если второе, господин Трейт, то объясните мне еще раз — почему женщина не может быть криминалистом, только я вас умоляю, без ссылок на Библию!

Я сказала это и подумала, что Трейт сейчас вышвырнет меня вон. И из кабинета, и из отдела. И будет не так уж не прав. Даже мужчина, разговаривая подобным тоном с начальством, мог поплатиться за это работой, что уж говорить о тарака… тьфу ты, женщине!

Пришлось с отчаянием признать, что напряжение последних недель здорово подкосило мою выдержку. Арчи, Кьер, Трейт, маньяк — по отдельности я бы со всем справилась. Но вместе… я чувствовала, как разрываюсь между необходимостью быть сильной, независимой и уверенной в себе, такой, какой меня видит та же Джейн Свифт, и стыдным, неприятным желанием все бросить, лечь в кровать, закатить глаза и потребовать свои семьдесят пять капель. Особенно подтачивало мою выдержку то, что я могу это сделать и никто, абсолютно никто, меня не упрекнет.

Даже наоборот. Все вокруг с облегчением вздохнут. Господин Трейт — в первую очередь…

Все это промелькнуло в голове за считаные секунды, пока первый криминалист, обалдевший от подобной наглости, смотрел на меня, выпучив глаза. А потом он вдруг прищурился, потер пальцами подбородок и медленно, раздельно произнес:

— Вы что-то знаете.

— Простите?

Я уже готовилась взорваться окончательно, когда мне прикажут скрыться с глаз и больше на них не показываться, но это вдумчивое заявление сбило меня с толку.

— Вы что-то нашли. Что?

— Я не понимаю, о чем вы говорите. — Недоумение сменилось настороженностью.

А Трейт не торопился отвечать. Он смотрел на меня со странным выражением лица, которое прежде в свой адрес мне видеть не доводилось, и расшифровать я его не могла. Оно застыло на какое-то время… и пропало, а его место заняла привычная недовольно-раздраженная физиономия.

— Идите, леди Рейвен, работайте, — неожиданно спокойно заявил он. Я медлила, окончательно потерявшись в непредсказуемой реакции на мою речь, и тогда криминалист добавил грубовато: — Ну? Мне для вас дверь открыть? Чай, не на приеме, а я вам не лакей.

Я поднялась и, помедлив мгновение, вышла из начальственного кабинета с ощущением полного непонимания происходящего. Трейт понял, что в моем расследовании есть подвижки? Очевидно. Почему тогда не стал допытываться, а вместо этого меня выставил? У меня внезапно получилось достучаться до его разума и он решил дать мне шанс? Даже подумать такое смешно. Тогда почему?

Я пересекла комнату под пытливыми мужскими взглядами, точно такими же, какие провожали меня в начальственный кабинет десять минут назад, вернулась в свой маленький уютный секретариат, села за стол…

И, тряхнув головой, принялась писать письма-запросы в магические университеты Форсии. Начальство приказало работать — а я прилежный служащий!

А незадолго до окончания рабочего дня в мой «кабинет» заглянул Ричи.

Вообще секретариат по определению был тем еще проходным двором, и я совершенно не удивлялась, когда мимо маршировал тот или иной коллега. Поэтому, когда хлопнула дверь, ведущая в лабораторию, я даже не обернулась, продолжая расставлять очередные рассортированные папки. Заняться все равно сейчас было больше нечем, я ждала ответы от университетов, идей, в каком еще направлении копнуть, не было, а под монотонное перебирание бумаг лучше думалось.

Вот только второго хлопка двери я не дождалась и обернулась, чтобы посмотреть, кого и что задержало в секретариате. И увидела Ричи.

Патологоанатом смотрел на меня, стоящую на стремянке, снизу вверх и вполне доброжелательно улыбался.

— Вам помочь, леди Эрилин?

— Нет нужды, спасибо.

Я сгрудила папки одной кучей на полку — потом займусь! — и спустилась вниз.

С того самого дня, когда криминалистический отдел отчитывало высочайшее начальство, а Ричард недвусмысленно выразил заинтересованность в романтических отношениях, мы с ним больше не обмолвились ни словом, помимо вежливых приветствий и прощаний. Я не могла сказать, что от коллеги веяло обидой и враждебностью, но мне казалось, что и некое дружеское взаимопонимание, которое царило между нами, было безвозвратно разрушено. Однако сейчас эта располагающая улыбка отозвалась в душе знакомым теплым чувством.

— Вам что-то нужно? — Честно говоря, иного мотива, зачем Ричи пожаловал сейчас в секретариат, я не видела. Может, бумагу какую-то найти…

Выставленные герцогом сроки и условия, помимо очевидного преимущества свободы действий, имели и небольшой недостаток — фактически противопоставили меня остальному коллективу. Прямо сейчас меня это не волновало и не напрягало совершенно — мне действительно хотелось доказать, что я чего-то стою сама по себе. Но вот поводов для общения с коллегами теперь практически не было.

— Да как вам сказать. — Ричи засунул руки в карманы и качнулся с пятки на носок и обратно. — Господин Трейт подослал меня, чтобы выведать, в каком направлении вы копаете и что именно нарыли.

— Неужели? — в моем голосе против воли скользнул холодок.

— Да-да, — патологоанатом активно покивал. — Поэтому давайте, леди, помогайте мне! Будем вместе разрабатывать стратегию дезинформации противника!

— Вы хотите сказать — начальника? — Я почувствовала, как губы растягивает улыбка.

Ричи ухмыльнулся.

— А я так и сказал!

И пока мы шли к столу, чтобы устроиться за ним со всем удобством — стратегия это вам не шуточки! — я не выдержала и поинтересовалась:

— Ричи, а почему именно вас?

— Ну, леди Эрилин! Наши с вами трепетные отношения ни для кого не были секретом, — в голосе его звучала беззлобная насмешка: и над коллегами, и над собой, и над ситуацией в целом. — Вы же сидели на моем стуле!

— Да, как я могла позабыть, — пробормотала я себе под нос. — Стул — это очень серьезно и, без сомнения, трепетно.

— И-мен-но. Наверняка он решил, что уж от кого, а от меня вы подлости не ждете! Не ждете ведь?

— Ни в коем случае, — искренне заверила я.

— Вот и славно. А то, знаете, обидно было бы! Вы ждете, а я без подлости. Некрасиво…

Стратегию мы обсудили быстро. В конце концов, не может же Трейт ожидать, что Ричи с ходу придет и принесет ему все на блюдечке с голубой каемочкой. Так что в ближайшее время патологоанатом будет условно искать ключики к моей разговорчивости, а я условно испытывать к нему глубочайшие подозрения, чтобы оттянуть тот момент, когда начальство потребует результатов шпионской миссии как можно сильнее.

— А с чего вообще Трейт взял, что вам известно что-то такое, до чего не додумался остальной коллектив? — поинтересовался Ричи, когда обсуждение было закончено, и тут же торопливо добавил: — Нет-нет, вы не подумайте, что я все хочу выведать, просто он выглядел крайне уверенным в себе и своих подозрениях.

Я пожала плечами и ослепительно улыбнулась.

— Наверное, я выгляжу слишком уверенной в себе с учетом грядущего увольнения через полтора месяца. А как продвигаются ваши дела?

— Так себе. — Ричи недовольно поморщился. — Сплошные тупики. Трейт заставил нас даже зарыться в дело тридцатилетней давности, представляете? Убийства со схожими показателями. Убивал маг, близкий к срыву, который самоуничтожился, прежде чем его успели взять. Не знаю, что он хотел, чтобы мы там нашли…

Ричи, кажется, не заметил, как я напряглась при этих словах, более того, будучи подосланным ко мне в качестве шпиона, совершенно не стеснялся выдавать информацию о следствии отдела.

— Тарн съездил по его месту жительства, но толку-то. Самого мага там уже и не помнит никто. Вроде как бабка там жила с той же фамилией, кто знает, кем она ему приходилась, но бабка пару недель назад померла…

Остро кольнуло жалостью — профессиональную ведьму, слепую старуху, было действительно жаль. Если бы не она…

Значит, Трейт все же вспомнил про свой запрос. Неудивительно, конечно, он же не идиот и склерозом не страдает. Только поздно вспомнил. Казалось бы, что значат несколько недель против тридцати лет, а поди ж ты — тридцать лет, если покопаться, еще можно было дойти до правды, а спустя несколько недель — уже все, последняя ниточка оборвалась. И я оказалась не лучшей из криминалистов, а просто самой удачливой.

— У Дорна есть идея, как вычислить магический след убийцы в следующий раз, он работает над каким-то зельем. Но получится у него или нет…

— Магический след? — переспросила я. — Но ведь убийца не оставляет магических следов, в этом-то и проблема.

— Тарн выдвинул теорию, что все-таки оставляет, просто слишком незаметные для того, чтобы амулеты или запечатанные могли их отследить. Отсюда и минимальные колебания фона. Слишком мелкое вмешательство. И если алхимик действительно придумает что-то, способное вычленить этот след, то, возможно, у нас появятся новые зацепки. — Ричи помолчал и добавил куда более мрачно: — Правда, для этого нужен свежий труп.

«Амулеты или запечатанные». «Вычленить след». Кажется, Джейн Свифт может стать находкой не только для герцога — девочка просто месторождение ценных материалов! Если магический след действительно есть, то ох как бы нам пригодилось ее бревно… да под это бревно департамент бы телегу и грузчиков отрядил, только чтобы доставить на место преступления и выяснить наконец хоть что-то! Определенно нужно будет нанести еще один визит юной изобретательнице.

— Ричи, а это не страшно, что вы мне все рассказываете?

— Вдруг вы воспользуетесь этими ценными знаниями? — Парень усмехнулся. — Пользуйтесь, леди, пользуйтесь. Что бы там ни думал наш дорогой господин Трейт, лично я считаю, что мы с вами в одной лодке, а не на разных берегах. И если это хоть как-то поможет вам найти маньяка, я буду только рад. Вы не представляете, какая смертная скука царила в отделе до вашего появления! А теперь? Скандалы, интриги, козни, ух! Одна женщина, а сколько адреналина.

Я пихнула коллегу локтем в бок, не удержав в себе сию маленькую вольность, и сделала строгое лицо.

— Идите уже! Противник заждался.

— Начальник!

— Я так и сказала.

Остаток рабочего дня прошел в приподнятом настроении, а дома меня встретила маменька с горящими глазами.

— Эрилин, мы завтра приглашены к лорду и леди Стайлз!

— Я очень за вас с папой рада, — вполне искренне отозвалась я.

Речь шла о графской чете Стайлз, давних знакомых родителей, которые после нашего возвращения из ссылки пусть и не шарахались от семейства виконта Рейвена при встрече, но и на официальные мероприятия звать его не торопились. А тут на тебе, приглашение, да еще и в субботний вечер, наверняка там планируется что-то достаточно масштабное. Кажется, маменькина настойчивость давала плоды, и светское общество Карванона начало смиряться с нашим в нем присутствием.

— Что значит «за вас с папой»? Разумеется, ты идешь с нами! У графа есть сын, он год назад овдовел, к тому же брак был бездетным, так что родители подыскивают ему новую супругу, и…

— Я не могу, мама, — отозвалась я, содрогнувшись. — У меня завтра дежурство.

— Как дежурство? — всплеснула руками виконтесса. — У тебя оно было на прошлой неделе!

На прошлой было настоящее, на этой — фальшивое. И даже не обозначь Кьер конкретного дня, когда хотел бы меня увидеть, то есть по счастливой случайности именно завтра, я бы все равно придумала что-нибудь, лишь бы не присутствовать на приеме, где меня опять будут пытаться выставить в качестве племенной кобылки для очередного жеребца. Да еще и сомнительной свежести. Знаю я наследника графского титула Стайлзов! Ему же за сорок! Я, конечно, тоже сомнительной свежести, но пока не настолько!

— Я, право, не знаю, доченька, может быть, тебе все же поговорить с герцогом? Он же, как человек благородный, должен понимать, что подобная эксплуатация леди недопустима и противоречит всем правилам хорошего тона!

Господи, молю, убереги рабу твою от смеха громкого и неуместного.

— Мама, вы серьезно? Вы бы еще папеньку послали с герцогом поговорить…

Виконтесса просветлела лицом, и мне стало страшно.

— Это шутка, маменька! Шут-ка!

Выражение суровой решимости с лица обожаемой матушки сходить не желало, поэтому я торопливо продолжила, стараясь увести разговор в сторону:

— И право слово, я понимаю, что вы отчаялись, но лорд Стайлз?.. Вы настолько скромно оцениваете мои шансы? Я готова рассматривать варианты, но давайте, маменька, мы все же будем выбирать из тех, из кого еще пока не сыплется песок.

— Тех, из кого не сыплется песок, надо было выбирать десять лет назад, — отрезала матушка, поджав губы. — Впрочем, ладно. Послезавтра мы ждем графа Грайнема, он любезно принял мое приглашение на чай, так что будь добра после дежурства вернуться свежей и благоухающей. Розами, моя дорогая, розами! А не, прости господи…

— Трупами? — невозмутимо озвучила я то, что виконтесса предпочла умолчать, и маменька, охая и ахая, исчезла в гостиной, громко вопрошая, за какие грехи ей Господь послал такое наказание.

Я победно улыбнулась — избавилась! — и только тогда вздохнула. Граф Грайнем. А на этого что нашло, что он принимает подобные приглашения? Вот уж кто не создавал у меня впечатление светского человека, наслаждающегося обществом малознакомых людей и принимающего приглашения на чай от опальных виконтесс преклонного возраста…

Да уж, выходные обещали быть насыщенными.

Порог герцогского особняка в этот раз я переступила, сгорая от любопытства. Ощущение, что Кьер не просто так уточнял именно про субботний вечер, не отпускало, как бы невинно ни звучал тот вопрос. Однако герцог не спешил оное любопытство удовлетворять. Мы спокойно поужинали, наслаждаясь вкусной едой и друг другом, потом плавно переместились в гостиную, где открыли дорогущее форсийское вино, которое едва не оказалось на моей юбке, пока мы самозабвенно целовались на диване, и я уже предвкушала сладкое продолжение, но тут часы пробили девять, и Кьер отстранился.

— Я забыл сказать, у меня сегодня аудиенция с его величеством. Я полагаю, это ненадолго — дождешься?

— Даже не знаю. — Я сделала глоток вина и слизнула терпкие капли с губ. — В качестве альтернативы у меня визит к графу Стайлзу и маменькины матримониальные махинации. Это так заманчиво…

— Я однажды точно тебя отшлепаю. — Кьер с силой сжал мое бедро, ощутимо даже сквозь слои ткани, и я выгнулась, подставляя шею поцелую, больше похожему на укус, а потом, коварно улыбнувшись, выскользнула из объятий.

— Иди. Короли ждать не любят. Но помни, что леди тоже!

Он вернулся через два часа.

Я уже придремывала в кресле смежного со спальней кабинета, когда входная дверь особняка хлопнула так, что содрогнулось все здание. Я удивленно вскинулась, зябко спросонья кутаясь в шаль. Шаги по коридору — резкие, торопливые. Я встала из кресла, и в то же мгновение вошел Кьер, рывком распахнув дверь. Увидев меня, он уже тише ее притворил, но все равно в движениях, во всей напряженной фигуре сквозило раздражение. Если не злость.

— Что-то случилось? — обеспокоилась я, шагнув к нему; но ответа не получила.

Не произнеся ни слова, Кьер в два шага преодолел разделяющее нас расстояние и, обхватив ладонью мой затылок, впился в губы поцелуем. Таким жадным, требовательным и напористым, что я мгновенно в нем потерялась, растворилась без остатка, подчинилась, выгибаясь послушно, как глина в руках горшечника.

— Кьер, что… — попыталась произнести я в то краткое мгновение, на которое он оставил мои губы, расстегивая, почти отдирая пуговицы блузки.

Договорить он мне не позволил. И вообще больше ничего сказать не позволил, снова заткнув рот, пока руки стаскивали с меня одежду и тонкая ткань едва не трещала по швам. Крючки корсета, завязки юбок. Голова кружилась, горячие губы обжигали теперь прикосновениями шею, плечи, грудь. И я хватала ртом ставший вдруг каким-то вязким воздух, вцепившись в твердые плечи, зарывшись пальцами в волосы, не понимая, что на него нашло, но утопая в этой яростной, злой страсти.

На пути Кьера оставалась лишь самая хлипкая из преград — тонкая шелковая сорочка, когда он подхватил меня на руки, не прекращая исступленно целовать, и унес в спальню.

Я лежала на кровати, тяжело дыша, чувствуя, как горят губы и все тело, как ноющая пульсация внизу живота становится почти невыносимой, и смотрела, как герцог торопливо обнажается. Галстук — жалобно звякнула об пол бриллиантовая булавка. Сюртук. Жилет. Рубашка…

Я почти захныкала от желания немедленно прикоснуться к этому телу, впиться ногтями в смуглую кожу, ощутить на губах ее солоноватый вкус.

Ботинки. Щелкнула пряжка ремня — внизу заныло еще сильнее. Брюки. Белье…

На мгновение он навис надо мной огромной темной тенью, и я не выдержала, застонала, выгибаясь, сама нетерпеливо раздвигая ноги, чтобы тут же ощутить его в себе. Глубоко. До упора.

Кьер почти лежал на мне, придерживал руками, полностью лишив возможности двигаться самой, вынуждая подчиниться, полностью раствориться в нем. Хриплые, рваные стоны перемежались с обрывочным шепотом на грани сознания.

Э-ри-лин.

Э-ри.

Нет, он не пил меня, словно дорогое вино, как пишут в дамских романах. Скорее жадно глотал, захлебываясь, как человек, набредший на оазис в пустыне.

Каждый поцелуй горел будто рабское клеймо.

Он трижды доводил меня до исступления, почти до потери сознания, и словно никак не мог насытиться. Только упивался моими стонами, моими криками, моими мольбами, даря невыносимую пытку пополам с опустошающим наслаждением.

А потом, пока я лежала и пыталась прийти в себя, отдышаться, вернуться в реальность, которая рассыпалась, как картинка калейдоскопа, он уснул, так ничего и не объяснив. Только плотно обхватил меня рукой — не высвободиться.

Впрочем, мне и не хотелось.

Несмотря на усталость и сладкое измождение во всем теле, я лежала без сна, терзаемая опасениями, осторожно перебирала темные пряди волос и думала о том, что все зашло слишком далеко. Так далеко, что я теперь не имела ни малейшего представления, как буду из этой ситуации выбираться.

Я проснулась от щекочущих поцелуев. Под ушком, в шею, в плечо, прямо в ухо, заставив недовольно заворчать и потянуть одеяло на голову. Маневр удался, поцелуи прекратились, и я с облегчением почти уснула обратно, когда выглянувшую из-под одеяла пятку пощекотали!

Брыкнувшись, я окончательно растеряла весь сон, но все равно поджала под себя ноги и закуклилась плотнее, не торопясь выбираться на свет божий.

— Подъем, спящая красавица, — глухо прозвучало над ухом сквозь пуховую преграду. — Дежурство подходит к концу!

Я обреченно застонала и нехотя выглянула из своего такого теплого и уютного «домика».

Кьер полулежал рядом — такой же лохматый, сонный и обнаженный, как и я.

А вот это странно. Как правило, когда я просыпалась, герцог был уже на ногах, и если не при полном параде, то умыт, причесан и одет хотя бы на нижнюю половину. В крайнем случае — в процессе умывания и одевания! Я давно привыкла к тому, что валяться в постели противоречит его деятельной натуре, и видеть его сейчас таким, здесь, было странно. А если к этому прибавить вчерашнее…

Я протерла глаза, тряхнула головой и села, прижимая одеяло к груди.

— Кьер, что вчера случилось?

Проигнорировав вопрос, он качнулся и припал губами к моей пояснице. Поцелуи двинулись вверх, обжигая, щекоча, вызывая мелкие острые вспышки удовольствия, рассыпающегося мурашками под кожей. Очень хотелось поддаться, но я с усилием отстранилась и завернулась в ткань полностью. Герцог с тяжелым вздохом упал обратно на подушки, прикрыв глаза ладонью.

— Ничего страшного, Эри. Просто мы с его величеством в очередной раз не сошлись во мнении. А не сходиться во мнении с королем — это очень утомительно и нервно.

Не было похоже, будто он врал. Но что-то определенно недоговаривал…

— Я устал. Сорвался, — видя мое недоверие, продолжил разъяснять Кьер. — Как ты заметила, со мной это последнее время бывает куда чаще, чем мне хотелось бы.

В голосе звучала горькая насмешка пополам с недовольством на собственное поведение, и я почему-то почувствовала себя так, будто вместо того чтобы как-то облегчить жизнь любимого (от этого слова, произнесенного даже просто мысленно, на пробу, внутри все екнуло, а сердце забилось быстро и панически) мужчины, только добавляю ему проблем. А думать о том, что я вообще и не должна облегчать, да и в принципе никто, ничего и никому в этой постели не должен — по крайней мере, так предполагалось изначально, — не хотелось.

— И что на этот раз не устроило его величество?

Кьер поморщился.

— Я не хочу об этом сейчас говорить, Эри. Как-нибудь потом.

Порыв ткнуть ему в то, что кое-кто требовал о всех проблемах ему докладывать, я задавила. Ладно, не хочет — как хочет. В конце концов, я вряд ли могу приставить к его светлости охрану или потребовать не ходить во дворец, раз его там обидеть могут!

Я собиралась откинуть одеяло, чтобы направиться в ванную, но Кьер меня перехватил.

— Куда?

— Домой. Ты же сам сказал, что время…

— У тебя еще больше двух часов, — сообщил коварный тип, растолкавший меня, как оказалось, чтобы подло воспользоваться! — У нас. У нас еще больше двух часов.

Спустя два с половиной часа я вошла в отчий дом свежая, сияющая и благоухающая, как того потребовала маменька.

— Эрилин? Ты? — тут же бдительно донеслось из столовой. — Завтракать!

Я улыбнулась, стащила шляпку и пальто и отправилась на умопомрачительный запах свежих булочек с изюмом — по странному стечению обстоятельств в ванную из герцогской постели я перебралась, а вот до столовой добраться уже не успела и теперь была зверски голодна.

Чмокнув в макушку папеньку с газетой, в щеку маменьку в чепце, я взлохматила волосы Грею под возмущенный вопль и, довольная собой, плюхнулась на свободный стул.

— Грация, дорогая, где твоя грация! — Виконтесса закатила глаза.

— Там же, где ее восемнадцать лет, — буркнул себе под нос Грей, пытаясь поправить прическу в отражении металлического бока масленки.

Я пожалела, что булочка слишком вкусная, чтобы кидаться ею во всяких растерявших последний страх офицеров, но от души пнула под столом по начищенному до блеска сапогу, надеясь, что оставила пыльное пятно.

— Грей! Манеры! — строго одернула маменька.

— Она первая начала!

Отец приспустил газете посмотрел на нас поверх нее и очков и снова спрятался за сероватыми листами. Судя по этому короткому взгляду, он как говорил себе лет пятнадцать назад, что однажды дети повзрослеют и в этом доме наконец наступит покой и порядок, так и продолжает твердить, как волшебную мантру.

— Как на работе, Эрилин, все в порядке? — поинтересовался он, закончив чтение, сложив газету и пристроив ее по левую руку от себя, рядом со мной.

— Ну, если не считать того, что маньяк так и разгуливает по улицам Карванона, выискивая новую жертву, можно сказать, все в порядке! — улыбнулась я, и маменька оскорбленно поджала губы — подобную тему для семейной беседы за завтраком она считала вопиюще неподходящей.

— Ясно… — Отец как-то отстраненно кивнул, будто размышляя о чем-то о своем, и задумчиво побарабанил пальцами по бумаге.

Я бросила на газету непроизвольный взгляд. Светская хроника — смерти, помолвки, любимая страница престарелых сплетниц. Против воли я зацепилась за отличающийся от остального витиеватый шрифт в красивой ажурной рамке. Зацепилась. Прочитала. Прочитала еще раз. И почувствовала, что теряю возможность дышать, будто мне враз перетянули корсет.

Герцог Тайринский… и леди… Алиссон Арундел.

Помолвлены.

Вычурные строчки плыли перед глазами, сердце стучало в висках, а вдохнуть так и не получалось.

— Эрилин? Дорогая, с тобой все в порядке?

Я вздрогнула, воздух все-таки ворвался в легкие, кислород ударил в мозг, я очнулась, вскинула взгляд на мать.

— Что?

— Ты как-то резко побледнела. — Виконтесса смотрела на меня одновременно с беспокойством и недовольством. — Такой цвет лица никуда не годится. Ты хорошо покушала, иди-ка вздремни, граф Грайнем и баронесса Голденфайр с дочерью и ее супругом все равно прибудут не раньше чем через три часа.

Сознание уловило только спасительное разрешение сбежать, скрыться, и я послушно поднялась и направилась в свою комнату, чувствуя себя какой-то механической куклой на последних витках завода.

— Милая моя, ну почему вам нужно было устраивать все это именно сегодня! — словно сквозь вату долетел до меня раздраженный голос отца.

Ступеньки поскрипывали под тяжелыми шагами, я цеплялась за полированное дерево перил, будто не по лестнице поднималась, а покоряла горную вершину.

— Чтобы вы знали, дорогой мой виконт, я специально выбрала неделю, когда у Эрилин нет дежурства! Откуда мне было знать, что оно появится? Я столько всего делаю для этой семьи, и хоть бы кто оценил! Сплошная черная неблагодарность и никакого, никакого понимания! Марианна!..

Дверь комнаты закрылась за моей спиной, я провернула ключ в замке и прислонилась к ней затылком, закрывая глаза.

Перед ними тут же встал витиеватый шрифт. Ажурная рамочка. Герцог Тайринский и леди Алиссон Арундел.

Я с силой потерла лицо, отгоняя навязчивое видение, и помассировала виски.

Почему?

Почему он мне не сказал?..

Мысль билась в голове, вытеснив все иные.

Почему?

Сквозь глухое отчаяние и боль в сердце, будто даже физически ощутимую, пробивалась злость.

Как он мог так со мной поступить?

Нет, не заключить помолвку. Видит бог, это больно, но он имел на это право. Но почему он мне не сказал? Не посчитал нужным? Не посчитал важным? Забыл, прости господи?!

Из груди вырвался нервный, истерический смешок.

Я отошла от двери и принялась стаскивать с себя одежду практически так же яростно, как это делал вчера Кьер. И от воспоминания к горлу подкатил ком, а глаза защипало. Часто моргая, я содрала с себя корсет и, оставшись в одном белье, смогла наконец-то вдохнуть.

Только воздуха все равно почему-то не хватало.

Почему? За что со мной — так?

Или он думал, что его помолвка ничего не меняет? Какое дело любовнице до его семейной жизни? Всех перемен — домой водить больше не получится. Ну да ничего, герцог снимет домик, ему не в тягость. А там, глядишь, супруга, может, и возражать-то не будет! Вспомнить вон хоть герцога Дефортширского и его «любовь на троих» сто лет назад. Перееду в особняк, буду жить припеваючи!

Умом я понимала, что это не так. Кьер бы так не поступил. Он уважал меня, с самого начала наших отношений уважал. Я это знала. Но не находила ответа на вопрос «Почему?». И злилась. И нарочно себя накручивала, чтобы злиться. Чтобы мерить шагами комнату и кипеть раздражением, гневом, яростью. Чтобы возненавидеть его.

Чтобы только не думать о том, что минувшая ночь — жаркая, страстная, полная любви и нежности ночь — была последней.

А я даже об этом не знала.

У меня даже это отняли — возможность попрощаться, отпустить, как-то осознать. Что все в последний раз. Поцелуи, шепот, смешинки в черных глазах, вкус вина и горячих губ, низкий голос, от которого по позвоночнику пробегает дрожь, касания, взгляды, улыбки, острое, ослепительное наслаждение, зависимость и осознание собственной маленькой власти. Все в последний раз.

И все теперь отравлено этой несказанностью.

Как я смогу ее пережить? Как я смогу ходить на работу каждый день и натыкаться на него в коридорах? Как?

Господи, Эрилин, что ты наделала?..

Я села на кровать, закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.

— Нет, маменька, жонкилевый[3] — это прошлый век! Королева может себе позволить подобную экстравагантность, но не скромная девушка нашего круга. Все же блондовый[4] в этом отношении куда выигрышнее, с ним никогда не ошибешься. А вы как считаете, леди Эрилин?

Звук собственного имени выдернул меня из состояния звенящей пустоты, в котором пребывали мои мысли. Мозг, с малых лет привыкший фиксировать огромное количество ненужной информации, услужливо подсказал, о чем шла речь, и я отозвалась, надеясь, что голос мой звучит не слишком безразлично, что было бы оскорбительно:

— Несомненно, моя дорогая Ребекка, несомненно. Впрочем, я убеждена, что, учитывая ваш безупречный вкус, это мне надо спрашивать вашего мнения, а не вам — моего.

Ребекка Ландерфорт, урожденная Голденфайр, жена почтенного господина Джеральда Ландерфорта, эсквайра, смущенно потупилась, прикрывшись ресницами и признавая за мной в этом вопросе безоговорочную правоту. Разговор продолжился, уже не требуя моего участия, и я вернулась к своей чашке с чаем.

Болела голова.

Я кое-как сумела привести в порядок лицо, хоть и пришлось воспользоваться сначала льдом, потом румянами, но вот боль, сжавшая голову стальным обручем, все не проходила. Впрочем, и вряд ли пройдет, пока над ухом зудят назойливые голоса маменькиной подруги и ее дочери, которых виконтесса пригласила только для того, чтобы создать видимость светского мероприятия, а не охоты на завидного холостяка.

Грайнем сейчас беседовал в стихийно организовавшемся «мужском» углу, куда представители сильного пола сбежали, едва выдержав минимальное время, отведенное для совместного провождения с дамами. К вящему недовольству матушки, я туда даже не смотрела, но, право слово, скажите спасибо, что я вообще способна сейчас изобразить осмысленный взгляд, а не стеклянно пялиться в пустоту.

Все это было ужасно некстати.

Воспользовавшись тем, что дамы сильно увлеклись и окончательно перестали обращать на меня внимание, я поднялась и отошла почти в самый угол салона, к приоткрытому окну. В тонкую щель тянуло мокрой, прелой осенней свежестью, и мне очень хотелось просто закрыть глаза и вдыхать, вдыхать этот запах, до тех пор, пока не закружится голова.

Кажется, я и в самом деле их прикрыла, потому что совершенно не заметила приближения графа и вздрогнула, когда его голос раздался совсем рядом.

— Как вы себя чувствуете, леди Эрилин?

Он выглядел куда лучше, чем в нашу последнюю встречу, но хуже, чем в нашу встречу первую. Под глазами наметились синяки, которые одной бессонной ночью не наживешь, да и взгляд стал каким-то тяжелым. Хотя приветливым нравом душка Грайнем и раньше не отличался. А синяки… даже если граф и решил продолжить великое дело своего верного товарища и утопить жизнь в алкоголе, какое мне до этого дело?

— Прекрасно, — отозвалась я, буквально ощущая на нас пристальное внимание всех присутствующих в комнате. И можно было представить, как вытягиваются у них уши, пытаясь уловить хоть что-то из негромкого разговора. — А вы?

— Не жалуюсь.

— Зачем вы приняли приглашение, Грайнем? Вы же знаете, для чего вас позвала моя матушка. Все знают.

— Мне было неловко ей отказывать. — Граф пожал плечами, и я едва не хохотнула — несколько истерически и совершенно не свойственно леди, но в последний момент все же удержалась.

— Вам? Неловко? Лорд Грайнем, вы не больны, часом?

— Я просто пытаюсь быть вежливым, — в голосе мужчины явственно задребезжало раздражение. — Если вам так угодно, то я планировал отказаться в самый последний момент, то есть сегодня утром, сославшись на нездоровье.

— Этому я охотно верю. И что же заставило вас изменить решение?

— Все читают газеты, я, знаете, не исключение!

Мне захотелось развернуться и уйти. Послав к черту всех присутствующих. Вслух.

— Черт, — вместо меня выругался граф. — Простите. Леди Эрилин, я правда пытаюсь! Так что не могли бы вы прекратить огрызаться и смотреть на меня, как на врага народа. Я пришел вас поддержать!

— Вы? Меня?.. — Заявление повергло меня в такой шок, что даже головная боль немного отступила. А может быть, это свежий воздух. Да, определенно. Свежий воздух.

Граф сначала закатил глаза, потом закрыл их и потер лоб между бровями, будто от мигрени сейчас страдала не только я.

— Послушайте, вы правы, я не любитель развлечений подобного толка, но я подумал, что вам и так сейчас нелегко, чтобы добавлять к ситуации еще тот факт, что потенциальные женихи уже обходят дом виконта Рейвена по широкой дуге, а представители высшего света игнорируют приглашения.

— Это очень любезно с вашей стороны, — отозвалась я прохладно.

Нет, благородный порыв графа был оценен. Он прав, для маменьки и для семьи его приход действительно важен. Но не для меня. Весь высший свет с его условностями сейчас мне просто противен. Впрочем, с чего я взяла, что, не будь Кьер герцогом, а я — дочерью опального виконта, что-то сложилось бы иначе? В любви мне никто не клялся…

Вновь всколыхнулись боль и злость, полыхнули и осыпались пеплом, оставляя после себя только алеющие угольки — до следующего ранящего напоминания.

Неожиданное внимание и даже забота от человека, которого я не считала даже хорошим знакомым, только разбередили с таким трудом призванные к порядку эмоции. Грайнему было меня жалко, просто по-человечески жалко, и от этого я ощущала себя еще более несчастной.

— Хотите, я поднапрягусь и даже с вами пофлиртую? Для общественности?

— Упаси Господь вас от таких нагрузок на организм, — открестилась я.

Граф ухмыльнулся, зеленые глаза сверкнули.

— Ну давайте хоть ручку облобызаю. Ну же, Эрилин, дайте этим пираньям повод обсуждать вас не только за скандальную профессию и измученный вид.

У меня не было настроения даже оскорбиться.

— Вы же понимаете, что подпишете себе смертный приговор от когтей орлиной хватки моей маменьки?

— Обо мне не беспокойтесь. Будем считать это окончательной расплатой за спасение моей жизни.

— Ладно, — вздохнула я. — Целуйте.

Грайнем даже не коснулся моих подрагивающих пальцев губами, только наметил прикосновение и обжег кожу дыханием, после чего улыбнулся и повел меня к вытянувшимся и замершим, как суслики, дамам.

А я подумала о том, что, если бы так сделал Кьер, я бы уже сходила с ума от желания.

Гости окончательно покинули наш дом лишь ко времени вечернего чая. Грайнем, конечно же, улизнул сразу после обеда, а вот баронесса с семейством еще долго испытывали на прочность мою выдержку и здорово по ней потоптались, обсуждая главную новость дня. Где будет свадьба? Сколько гостей? Кто приглашен? Кто первым родится — мальчик или девочка?.. Конечно, это очень важно! Герцогу уже давно пора обзавестись наследником!

И весь разговор — как ржавой пилой по оголенным нервам…

Поэтому, когда дамы отклонили любезное приглашение задержаться еще и на чай вечерний, а потом за ними закрылась дверь нашего дома, я испытала не просто облегчение. Я вновь почувствовала себя человеком, а не клубком ненависти и злобы.

— Миледи, — Марианна окликнула меня, когда я уже собиралась подняться к себе. — Вам письмо. Пришло еще утром, но вы спали, а потом…

Я взяла в руки конверт, посмотрела на почерк. Глубоко вдохнула. С хрустом взломала печать.

«Эрилин, нам надо поговорить. Где угодно, во сколько угодно. Пожалуйста».

Я пробежалась взглядом по двум скупым строчкам. Выдохнула.

Поговорить?.. О чем? О чем тут можно говорить?

Что ему жаль? Что он не хотел, чтобы так вышло?

Чуть-чуть остыв, под дребезжание голосов во время затянувшегося чая, я думала о том, что Кьер все же сказал бы мне, если бы мог. Что были все же какие-то причины. Какие? Я не знаю, но они наверняка были. Только эти причины не меняли совершенно ничего. И я верила, что ему жаль и что он не хотел. А еще я знала, что он человек слова. И титул для него — это не богатство и не положение в обществе. Это ответственность, долг. Ноша.

И если долг требовал жениться на подходящей партии и зачать наследника — он женится. И… зачнет.

Я просто не думала, что это наступит так скоро. Я просто не хотела думать, что это вообще наступит.

«Нам надо поговорить…»

Не хочу. Не могу. Я просто не смогу. Я не выдержу разговора. Я не хочу, чтобы он видел меня такой — разбитой, несчастной, слабой. Зависимой.

Я бросила взгляд на Марианну, застывшую в ожидании распоряжений, и порвала лист на клочки.

— Выброси, — ссыпала белые обрывки в ладони горничной и снова повернулась к лестнице.

Нет. Нам больше не о чем разговаривать.

На ужин я не спустилась. Я пока не знала, как смотреть в глаза отцу, и Грею, и даже ничего не подозревающей маменьке, потому что она сразу же что-нибудь заподозрит. Да и аппетита не было. Я собиралась лечь спать пораньше, по крайней мере, попытаться — потому что завтра работа. Департамент. И если Кьер попробует выловить меня там, то я должна быть готова. И морально, и физически — эта зареванная физиономия никуда не годится.

И я уже сидела и расчесывала волосы перед туалетным столиком, когда в дверь вдруг постучали.

— Эрилин, дорогая, можно?

Мама? О нет, приватных нотаций на тему моего отвратительного поведения с лордом Грайнемом я не переживу.

— Я уже ложусь, матушка. Мне завтра на работу.

— Это не займет много времени.

Глубоко вздохнув, я поднялась и, провернув ключ в замке, впустила родительницу в комнату. Та прошествовала к моей кровати и опустилась на покрывало, педантично расправив складки юбки.

— Закрой дверь, — строгий тон звучал набатом для моего едва обретенного душевного равновесия. — И присядь, — добавила она, когда я подчинилась, и похлопала по покрывалу рядом с собой.

Прошлепав босыми ногами по полу, простоволосая и в сорочке, как ведомая на казнь средневековая ведьма, я села.

Маменька посмотрела на меня долгим взглядом, пробежав им по моему лицу, по фигуре, будто впервые видела, вздохнула и поинтересовалась ровным голосом:

— Ты его любишь?

Я сморгнула и прочистила горло.

— Кого? Лорда Грайнема? Маменька, вы простите, но…

Виконтесса поморщилась и закатила глаза, все с безупречно аристократичным видом, достойным самой королевы.

— При чем тут лорд Грайнем, Эрилин, упаси Боже. Я говорю о герцоге Тайринском!

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Закрыла. И неизвестно, сколько бы еще так и хлопала им, как вытащенная на берег рыба, если бы маменька не продолжила:

— Моя дорогая, возможно, и даже наверняка я не обладаю выдающимся умом, как виконт или ты, но даже мне понятно, что если после просмотра светской хроники моя дочь запирается в комнате и рыдает весь день напролет, то она похоронила любовь. И я посмела надеяться, что все же в смысле фигуральном, потому что в колонке некрологов всем было за шестой десяток.

Я продолжала молчать, не находя слов. Хоть рот открываться перестал, и то хорошо. Но чувствовала я себя на редкость глупо. Идиоткой, прямо скажем, я себя чувствовала.

Когда я думала о том, что мама может узнать правду, то я представляла скандал. Большой, громкий, отвратительный скандал с рыданиями, с каплями, с подвываниями о никчемности жизни и неблагодарности отпрысков. Это полностью соответствовало бы моим отношениям с матерью. Это полностью соответствовало бы ее привычному образу.

Спокойный взгляд и ладони, смиренно сложенные на мягко блестящей в свете лампы юбке, в предполагаемый сценарий категорически не вписывались.

— Так ты его любишь? — повторила виконтесса свой вопрос.

Голос ее дрогнул, и она поджала губы, недовольная столь предательским звуком.

— Люблю.

Я сказала и поняла, что впервые произнесла это вслух. И не глядя в глаза человеку, который, собственно, имеет к сказанному прямое отношение, а в разговоре с той, с кем, казалось бы, я буду говорить о подобном в последнюю очередь.

— Ох, моя девочка…

Виконтесса как-то разом изменилась. Куда-то испарились строгость и сдержанность. Она мягко обхватила ладонью мои пальцы на покрывале и потянула на себя. И я сама не поняла, как оказалась головой на остром плече, укрытом кружевами. И как из глаз снова покатились слезы, но какие-то иные в этот раз. Другие. Такие, от которых становилось легче.

— Поплачь, доченька, поплачь. Оно так лучше будет…

Сухие пальцы гладили меня по волосам, и виконтесса едва заметно покачивалась, будто младенца убаюкивала. Она говорила что-то полушепотом, но я не сразу вслушалась в слова, а когда вслушалась…

— …Мне всегда тяжело было тебя понять, это верно. Мы с тобой разные, родились в разное время, выросли в разное, и, видит бог, мое детство прошло без тех испытаний, которые выпали на твою долю. И я думаю иногда, верно ли поступила? Я ведь могла остаться в столице тогда, ведь сослали только моего мужа. Родители приняли бы и меня, и детей, и у вас с Греем было бы все то, что полагается по рождению и по статусу. И у меня было бы. И свет бы не отвернулся. В тот момент они бы, пожалуй, одобрили даже развод с изменником. Но все случилось так быстро, так стремительно, и в тот момент я думала только о том, что я мужняя жена, а значит, мое место с ним рядом. Вот все удивились. Даже виконт удивился. Виду не подал, слова не сказал, но ходил и смотрел на меня как на диво, странным взглядом.

Слезы высохли, я почти не дышала, боясь спугнуть неожиданное откровение. Приоткрывалась завеса над той стороной жизни, которая всегда была настолько скрыта от моих глаз, что я даже не подозревала о том, что она существует. Для меня мать всегда была «маменькой» — требовательной, капризной, строгой и в то же время абсолютно всеми игнорируемой с ее жалкими, как мне казалось, попытками слепить из нашей семьи то, чем она могла бы быть, но не стала.

— И я жалела потом, ох как я жалела… что же ты наделала, Амелия, говорила я себе. О чем ты думала? И всякий раз, когда ты потом делала что-то, что было просто вопиюще возмутительно — и твоя выходка с университетом, и с криминалистикой, и с, прости господи, работой, и категорический отказ соответствовать статусу, — я воспринимала это как собственную ошибку. Посмотри, это все из-за тебя. Это ты, ты виновата. Из-за тебя она оказалась в глуши, из-за тебя не получила достойной жизни. Из-за тебя у нее этот протест и желание что-то кому-то доказать. Из-за того, что ты тогда выбрала не то, что лучше для твоих детей, а мужчину. И я ведь просто хотела все исправить, доченька, все вернуть, хорошо выдать тебя замуж, чтобы ты узнала наконец, какое это счастье…

Мамин голос дрогнул, она тихонько шмыгнула носом.

— Но я смотрела на тебя сегодня и поняла наконец, что ты не сможешь, как я, быть счастливой с кем-то, кого для тебя выберут родители. И мне очень жаль, правда жаль, что ты не можешь быть счастливой с тем, кого выбрала сама. Мы с тобой разные. Ты сильная девочка, мужественная. Ты справишься и обретешь свое счастье, я уверена.

Она взяла меня за плечи, отстранила и невесомо коснулась губами лба. А потом поднялась и направилась к двери.

— Матушка, — окликнула я, не выдержав. Виконтесса обернулась, и я, слабо улыбнувшись, произнесла: — Это значит, что я могу не идти на прием к баронессе на следующей неделе?

Маменька промокнула пальцами уголки покрасневших глаз и строго отрезала:

— Вот еще, юная леди! Приглашение принято, платье заказано, и там будет множество совершенно очаровательных джентльменов, из которых еще пока не сыпется песок!

Она повернулась ко мне спиной — идеально ровная осанка, прямая как стальной стержень, — и вышла, бормоча себе под нос:

— Я стараюсь, ищу ей кавалеров, сортирую по возрасту, а она!..

Да, маменька. Не такие уж мы и разные…