Роль 17 · ВЕРНЫЙ ПОДДАННЫЙ

Просыпаться на новом месте было странно. Я сама удивилась, насколько успела сжиться с маленьким особняком на Молочной улице, и действительно считала его домом, несмотря на то что это было всего лишь съемное жилье.

Хотя новый дом роду Рейвен соответствовал куда больше.

Ему, конечно, далеко было до роскошных особняков высшего дворянства, но старое здание почти в самом центре города выглядело прекрасно. Небольшое, но солидное и представительное, с настоящим садом, а не маленьким озелененным двориком, с высокой массивной дверью и тяжелым посеребренным кольцом на ней. И даже от пылинок, кружащихся в воздухе, исходил дух родового гнезда. Хотя маменька утверждала, что от пылинок исходил совершенно иной дух. И Марианна, скоро повышенная до экономки, теперь заставляла двух горничных полировать все поверхности до слепящего блеска.

Я никогда не видела матушку такой счастливой.

Она помолодела на десять лет и порхала теперь, как вечно юная фейри из старых легенд, и уже неделю мы не слышали про капли знаменитого доктора Вифля. Глядя на нее, помолодел и отец. Он хоть и поглядывал на суету виконтессы со снисходительной усмешкой поверх очков, но чувствовалось, что безмерно счастлив дать наконец жене то, чего она по его вине лишилась, и то, что положено ей по праву.

Я не удержалась и в тот же вечер, когда была объявлена сногсшибательная новость, наведалась к нему в кабинет, где за запертой дверью потребовала мне все рассказать. Отец только улыбнулся.

— Ты знаешь, Эрилин, а герцог очень умный человек. Я ведь хотел отказаться от его предложения. Сделал бы он его, если бы не хотел жениться на моей дочери? Очень сомневаюсь. Нет, не мои финансовые таланты его привлекли, а желание обладать тем, что пока что мне принадлежит. И я сказал ему «нет». Тогда его светлость попросил меня прочитать предлагаемый контракт. Просто прочитать. И ты знаешь что? Контракт был составлен по всем правилам. По всем правилам, Эри. Включая гигантские неустойки на тот случай, если из-за моего неразумного управления герцог понесет значительные убытки. И вот тогда-то я не удержался… да и… как я мог все же упустить возможность сделать сразу двух моих любимых женщин счастливыми?..

Кьеру я о переезде сообщила мимоходом и заострять на этом внимание не стала. Он и без того выглядел таким довольным, что хотелось покусать. Просто так, из вредности. Впрочем, я и покусала, искренне наслаждаясь вкусом его кожи, силой мышц под зубами, губами и языком, и тем, что последовало за этими самыми укусами.

А вот на работе все шло обыкновенно уныло и безрадостно. Единственным положительным моментом могло считаться только то, что наш отдел отремонтировали. Вот только лаборатория оказалась совсем загублена, полное восстановление займет еще неизвестно какой срок, множество ценных и не очень бумаг уничтожено. Не осталось даже старых отчетов, за разбором которых я медитировала, когда нечем было заняться.

Мы с Тарном обошли всех запечатанных из присланных университетами списков, включая даже тех, кто жил не в Карваноне. Включая тех, кого я уже обходила после беседы с артефакторами. Ни один из них не являлся обладателем следа Живодера. Ни один из них в принципе не оставлял никакой магический след.

Надежда еще теплилась, поскольку до сих пор не пришел ответ от двух университетов. И дружественное государство таинственно молчало, не отвечая даже на магические послания с жаркой просьбой поторопиться. Впрочем, форсийцы всегда были легкомысленны и безалаберны…

Об этом я размышляла утром, направляясь к отделу, когда меня окликнули. Парень-посыльный сунул мне в руки несколько писем: «Почта только что была, примете, леди Рейвен?» — и, не дожидаясь ответа, исчез, будто за ним полиция гналась.

И первое же письмо притянуло мой взгляд вычурной, будто позолоченной печатью с гербом и надписью — Форсийский университет магических наук. Я не утерпела, взломала печать тут же и жадно вчиталась в строки письма. А потом так и застыла, не веря своим глазам.

Впервые я увидела знакомое имя. Очень знакомое имя.

Я еще раз перечитала и все письмо, и короткие строчки списка. «Оставил обучение по собственному желанию…»

По собственному желанию.

Я стояла, и смотрела, и думала. Что-то внутри протестовало: «Быть этого не может», но разум упорно твердил — очень даже может, почему нет. Более того, если подумать, то можно и припомнить несколько занятных совпадений.

От «занятности» этих совпадений у меня по позвоночнику пробежала дрожь, а пальцы заледенели. Может. Еще как может быть.

Так. Спокойно, Эрилин. Это просто подозреваемый. Как десятки других, к которым ты уже наведывалась, не испытывая ни малейших сомнений, страхов и волнений. И то, что этот человек тебе знаком, не значит ровным счетом ничего. А вот другая деталь имеет значение.

Сообразив внезапно, что проходящие мимо уже начинают бросать на меня, стоящую посреди коридора с письмом в руке, недоуменные взгляды, я убрала лист обратно в конверт и продолжила путь в отдел.

В секретариате никого не было, но за стеной слышались негромкие голоса коллег.

Сказать им? Стоит ли?

Я неторопливо стягивала с себя верхнюю одежду, все еще терзаемая мучительными размышлениями. Мне было жутко от того, как легко конкретный образ вставал в картину совершенных преступлений. Как мелкие детальки с легким воображаемым щелчком занимали каждая свое место и смотрелись там донельзя гармонично. До ужаса гармонично.

Если до сих пор я без особых сомнений стучалась в дома людей из списков одна или в компании Тарна, то сейчас я вдруг поняла, что идти туда одной мне страшно. Страшно до шевелящихся на голове волос. Чувство самосохранения требовало взять с собой сразу пару-тройку боевых магов, поднять по тревоге весь отдел и чуть ли не оцепить город, но…

А вдруг я ошибаюсь?

Если это просто игра воображения и все ужасы мне кажутся, просто потому, что я знаю это чертово имя на этой чертовой бумажке.

Будет такой скандал, который ни мне не простят, ни я сама себе не прощу.

Нет, надо действовать иначе.

Я решительно натянула только что снятое пальто и поспешила в кабинет к господину Трейту.

— Мне нужен усилитель.

Артефакт Трейт хранил теперь в своем сейфе, куда мы возвращали его всякий раз после обхода. И выдавал он его с такой неохотой, будто мы с ним игрались, а не работали. Правда, весь этот спектакль с «зачем он вам, леди Рейвен?» разыгрывался всякий раз только для меня.

— Зачем он вам, леди Рейвен? — привычно пробубнил Трейт, продублировав скрипучий голос, отзвучавший в моей голове.

— Пришел новый список. В Карваноне есть еще один запечатанный целитель.

Трейт смерил меня таким недовольным взглядом, будто я у него эту вещь от сердца отрывала, и с нечленораздельным ворчаньем извлек артефакт из недр сейфа.

— Поторопитесь, леди, во второй половине дня артефакт будет нужен здесь.

Зачем — он, естественно, не сказал. Возможно, и незачем. Но это было уже совершенно не важно.

Я надела усилитель в уборной и покинула департамент, выглядывая долговязую и темную фигуру Стивенсона еще на ступеньках.

— Держитесь рядом, пожалуйста, — попросила я, когда охранник, уловив ищущий взгляд, возник передо мной, как по волшебству. — И будьте очень внимательны.

— Я всегда внимателен, леди, — слегка оскорбился Стивенсон, сверкнув глазами.

Кивнув, я махнула рукой, подзывая пролетку, а через четверть часа, чувствуя, как вспотели под перчатками ладони, постучала кольцом о тяжелую дверь особняка Трея Лоули, графа Грайнема.

— Леди Эрилин Рейвен, — сдержанно бросила я дворецкому, и тот проводил меня в уже знакомую гостиную.

Граф не заставил себя ждать. Он вошел в комнату стремительно, без следа давешней хромоты и даже сдержанно улыбнулся, отчего мне тут же сделалось до отвращения неловко. Этот человек был в моем доме, поддержал меня в трудную минуту, я собственными глазами видела, как он убивался над смертью Арчи Оллина… а сейчас я его подозреваю в хладнокровном убийстве почти десятка людей? Включая его товарища?

— Леди Эрилин! Неожиданный, признаться, визит, — проговорил он и напоролся взглядом на моего охранника, пристроившегося позади.

— Господин Стивенсон, — бегло заметила я, — сопровождает меня по приказу его светлости.

— Его светлость совершенно правы, — невозмутимо отозвался Грайнем. — Герцогские сокровища надлежит всячески беречь. Я могу поздравить вас с расторжением помолвки, милая леди?

— Вы отвратительно бестактны.

— Какое счастье, что для вас это не новость. Прошу, присаживайтесь же. Чаю?

— Не стоит.

Мой ответ, Грайнема, кажется, слегка удивил, но настаивать он не стал, устроился удобнее и откинулся на спинку дивана, забросив на нее руку. А я… отрывисто выдохнув, повела ладонью по шее, будто отводила с нее щекочущий волосок, и незаметно приласкала руны активации усилителя.

Нечего тянуть — чаи распивать.

— Так чем же я обязан?..

Запах конфет и плесени. Два абсолютно несочетаемых аромата. Тонких, на грани восприятия даже с десятикратным усилением, но совершенно отчетливых. И — у меня внутри все сжалось в тяжелый ледяной ком — легкая, невесомая сиреневая дымка. Слегка мерцающая.

Не оставляющая ни малейших сомнений.

— Простите?.. — Я выключила артефакт и с некоторым трудом шевельнула языком в пересохшем рту.

— Я спрашивал… — Граф выпрямился и подался вперед с обеспокоенным выражением лица. — Вам нехорошо? Вы как-то побледнели.

— Нет, со мной все в порядке, — все еще с усилием произнесла я, слегка повернула голову в сторону Стивенсона, жалея, что не могу на него посмотреть, а потом медленно перевела взгляд на… убийцу. — Скажите, лорд Грайнем, кто и при каких обстоятельствах поставил вам печать?

В зеленых глазах в первую очередь мелькнуло недоумение, даже брови взлетели вверх. А потом он понял.

И улыбнулся.

Он не попытался разыграть изумление. Не испугался. Не разозлился. Нет. Улыбнулся.

Я обмерла, даже сердце, кажется, на мгновение остановилось. И над ухом должен был вот-вот прозвучать щелчок затвора, а может, даже и громыхнуть выстрел, опережая попытку бегства или нападения.

Но ничего не происходило. Грайнем сидел как сидел — рука вольготно на спинке дивана — и просто смотрел на меня с этой совершенно жуткой, потому что она не вписывалась в мои представления о его реакции, улыбкой на губах.

— С чаем это я, пожалуй, правда был не прав, — медленно и раздельно произнес он, не отрывая от меня взгляда. — Тут нужно что покрепче.

— Трей Лоули, лорд Грайнем, вы арестованы по подозрению в убийстве девяти человек. Предупреждаю, что при попытке бегства мы имеем право стрелять на поражение, а также уведомляю, что содействие следствию может способствовать смягчению вердикта в случае обвинительного приговора.

Я впервые проговаривала эти слова в реальной жизни. Не вслух над учебником, не строгому преподавателю, а вот так — глядя в глаза преступнику. Человеку, который еще час назад был для меня просто хорошим знакомым. Грубоватым, но с понятиями о чести и достоинстве. Боже, да сложись жизнь хоть чуточку иначе, маменька меня за него уже просватала бы!

От этой дикой, неуместной мысли я чуточку пришла в себя и сунула руку в сумочку, извлекая из нее наручники. Вот уж незаменимый аксессуар каждой приличной леди.

Судя по тому, как искривились в ухмылке губы графа, он подумал о том же, но продолжал сидеть без движения и сейчас, и тогда, когда я не глядя протянула наручники Стивенсону. И только когда мой охранник приблизился, Грайнем пошевелился — выпрямился и спокойно протянул руки, позволяя защелкнуть на запястьях браслеты с окаемкой рун, запирающих магию.

Я перевела взгляд на охранника.

— Мне нужно отправить послание в департамент. Не спускай с него глаз.

— Да, миледи.

— Секретер там. — Граф любезно кивнул головой в угол, и меня снова остро кольнуло чувство неправильности, нереальности происходящего. Все не так! Все должно быть не так!

Почему он ведет себя так, будто даже рад, что я явилась его арестовывать? Почему?

Я торопливо нацарапала послание господину Трейту, запечатала его расплавленным над свечой сургучом и вышла из гостиной. Мальчишку-посыльного удалось поймать быстро, я сунула ему монету, пообещала, что если он домчит это послание до департамента как можно быстрее, то получит еще столько же, и некоторое время стояла на ступеньках, наблюдая, как он воодушевленно улепетывает. Возвращаться не хотелось.

До конца поверить не получалось. Как? Как такое возможно?

Впрочем, если я так и буду здесь стоять, пока не прибудут силы департамента, то я рискую получить ответы на эти вопросы куда позднее. А то и не получить вовсе.

Я зябко потерла плечи и вернулась в дом под недоуменным взглядом дворецкого, озадаченного моим шастаньем туда-сюда.

В гостиной ничего не изменилось. В тишине громко тикали большие напольные часы, да шорох моих юбок звучал отчетливее обычного. Я села обратно на свое место напротив графа и отметила, что он уже не улыбается. Грайнем был сосредоточен и серьезен, но по-прежнему не высказывал ни малейших признаков гнева.

— Это правда… вы? — спросила я, и вопрос прозвучал совершенно беспомощно.

— Правда. Я, — спокойно кивнул граф, и у меня по спине пробежал холодок.

Я помолчала немного, собираясь с мыслями, и повторила свой первый вопрос:

— Кто и при каких обстоятельствах поставил вам печать?

Вообще-то Грайнем не обязан был отвечать. По протоколу допрос должен был проводиться в департаменте, в присутствии его адвоката, и сейчас он имел полное право молчать как рыба и прекрасно это знал. И тем не менее заговорил.

— Вы наверняка знаете, как мне достался титул? Двоюродный дедушка скончался, не оставив прямых потомков мужского пола. Мой дед, его младший брат, помер годом раньше. А мой отец погиб, когда мне было три года. Наша семья никогда не рассчитывала на титул. Граф был крепок, при молодой жене и далеко не бездетен, просто с сыновьями не задалось, так это дело наживное. К тому же он относился к нам хорошо — поддерживал деньгами, когда отца не стало. А когда у меня открылось «окно», предложил оплатить обучение в лучшем форсийском университете. Он рассудил, что толковый целитель семье никогда не помешает, а в Ланланде насидеться я еще успею, и, мол, надо мальчику мир повидать.

Грайнем не смотрел на меня. Он сидел, чуть сгорбившись, упершись локтями в колени и устремив взгляд на собственные закованные, сцепленные в замок руки. И я вдруг поняла, что он говорит не потому, что я задала вопрос. Он говорит, потому что хочет это рассказать.

— Я уехал из дома в тринадцать и больше не возвращался туда. В Форсии обучение поставлено еще жестче, чем у нас. Нет каникул — только перерывы, короткие, не более недели, пусть и достаточно частые. Это для того, чтобы маги находились под контролем постоянно и срыв не произошел, пока юное дарование лакомится вареньем у матушки под крылом. Мне нравилось. Учителя хвалили меня, говорили, что меня ждет большое будущее, особенно в области хирургии. Талант.

Грайнем хмыкнул. Я против воли тоже уставилась на его пальцы — длинные, с красивыми полукруглыми ногтями. Мне вспомнились по обыкновению теплые и суховатые прикосновения целителей и исходящая от этих прикосновений сила.

— А потом мне пришло письмо от матери, с требованием немедленно вернуться в Ланланд. Граф при смерти, требует меня. Меня отпустили, и я помчался. Идиот.

Я вздрогнула всем телом, когда комнату огласил удар часов, даже Стивенсон, кажется, дернулся схватиться за оружие. И долгих десять ударов мы мучительно ждали, пока они отзвенят, чтобы услышать, что было дальше.

— Графа я не застал. И, войдя в этот особняк, узнал, что уже являюсь его владельцем, наследником титула и состояния, потому что последним ребенком, рожденным у деда, была снова девочка. Мать с отчимом ликовали, с трудом натягивая на себя маски скорби на людях. Я? Я был ошарашен. Я не совсем понимал, зачем мне это. У меня была совсем другая жизнь, и она меня полностью устраивала. Когда мать подошла ко мне с этим разговором в первый раз, я просто отмахнулся. Печать? Графу не пристало? Долг по отношению к родителям и обществу? Забота о состоянии? Мне показалось, что она бредит. Да, я понимал, что не смогу уже вернуться в Форсию, но печать? Зачем?

Да, сразу видно, что Грайнем не был воспитан в соответствии с доставшимся ему титулом. Урожденный граф таким вопросом бы не задавался. Целительство — абсолютно неподходящее занятие для человека благородных кровей. Иметь дело с больными и немощными не в рамках благотворительных мероприятий, а постоянно? И кого бы он лечил? Люди его круга не пошли бы к нему, слишком неприлично демонстрировать равному свои болезни да увечья — сколько потом неловкости при встречах на светских мероприятиях. А чтобы граф врачевал тех, кто ниже? Фи, как сказали бы дамы.

Впрочем, точно так же они это говорили и про криминалистику.

— Во второй раз я был категоричен — нет, я не собираюсь запечатываться, я хочу перевестись в Ланладский университет и, по крайней мере, закончить обучение, а там будет видно. — Грайнем помолчал немного, сжав губы так, что они превратились в тонкую полоску. — И тогда они меня опоили и запечатали против воли. В столице про меня толком никто ничего не знал, где я жил до этого, чем занимался, вот мать и надеялась оставить это тайной. Они с отчимом заплатили артефактору за то, чтобы он не вписывал мое имя в реестр. Как оказалось, обычная практика — много знатных клиентов не хотят светить «окно». Притащили меня бессознательного, наплели про то, что принял для храбрости и переборщил. Позднее раскрытие, мальчик напугался, запечатайте скорее, и мы уйдем. И артефактор не стал ни задавать дополнительных вопросов, ни устраивать дополнительный осмотр «окна» — все равно он перед законом оставался чист. Кто докажет, что он ставил эту печать? Никто, в реестре-то пусто. В каком-то смысле он даже подстраховался: на недавнее раскрытие обычно ставят единицу, а он ляпнул двойку, на всякий случай. Только мне после всех лет обучения нужна была тройка. Впрочем, эти детали я выяснил уже позже.

Да. Позже. У жуликоватого артефактора на черном рынке, в отчаянной попытке найти решение проблемы. Вот вам и форсийский акцент. Неудивительно, что за больше чем десяток лет жизни за границей он у него появился, и неудивительно, что выветрился — все же ланландский ему родной.

— Я его убил бы, — четко и раздельно произнес Грайнем, неожиданно вскинув на меня глаза, и под этим взглядом, полным отчаяния и боли, мне захотелось вжаться в спинку дивана, а лучше — сбежать. — Подкараулил бы в момент срыва, как с остальными, — и убил бы. Но сволочь был здоров как бык. А без срыва у меня не поднялась рука.

Я хотела спросить, как звали этого артефактора, но не стала. В департаменте это узнают, и разберутся — точно разберутся, а мне сейчас важно было не разрушить эту хрупкую атмосферу внезапного доверия и откровения. И я спросила другое:

— Как… как это случилось в первый раз?

Грайнем поморщился.

— Мне сделалось дурно спустя пару месяцев после того, как поставили печать. Без конца мутило и болела голова. И я решил уехать из Карванона в графское поместье под Тарнхилом. Свежий воздух, отсутствие людей… особенно осточертевших рож матери и ее мужа. Только там не полегчало, а даже наоборот. А потом рядом прошла магическая буря. В самый первый раз я смутно понимал, что происходит. Вроде бы я — это я, но в то же время мысли и желания в голове — совершенно не мои, звон в ушах и какая-то острая потребность, до зуда в руках, взяться за скальпель и почувствовать вновь, как сквозь него моя сила устремляется в тело пациента. Меня буквально трясло от этого совершенно внезапного и удивительно сильного желания, и я решил пройтись. Это было последним внятным решением. Дальше я помню себя на полпути к Тарнхилу, и откуда-то у меня в руках скальпель. Да, я по привычке таскал с собой свой чемоданчик с инструментами, но он же остался в особняке. А потом я дошел до города и там… я чувствовал себя собакой, идущей по следу. Вернее, по следам. Я чуял их.

Звякнули наручники — Грайнем, забывшись, попытался запустить пальцы в волосы. Рука была остановлена на полпути, он бросил на браслеты несколько недоуменный взгляд, а потом с силой потер лицо раскрытыми ладонями.

— Их? — осторожно уточнила я.

— Болезни. Въедающуюся в человеческие тела гниль. И во мне билось желание очистить эти тела от этой скверны. Я понимал, что желание неправильно, пытался избавиться от наваждения, но только больше сходил с ума. Меня мотало, собственное тело не подчинялось. А потом я увидел идущую мне навстречу пару, и запах гнили от мужчины был настолько невыносим, что я направился к нему.

И был бит.

Обрывки той информации, которую мне удалось добыть, предположения, идеи сейчас медленно складывались в цельную пугающую картину. И мне было не по себе. Меня даже трупы не пугали так, как этот разговор сейчас. Такой нужный, такой важный, но такой жуткий разговор.

— …я очнулся от того, что меня тряс какой-то бродяга. Кажется, принял за своего и хотел помочь. А может, он просто ворочал меня, обыскивая, надеясь поживиться, кто знает. От него просто смердело гнилью. Я поднялся, нашел валявшийся на земле скальпель, подошел к нему, что-то бормочущему, и ударил камнем по голове. А потом вырезал ему сердце, которому оставалось стучать не более месяца, судя по состоянию. И только тогда, когда вся сила, бродившая в моем теле, растратилась на бесплодные попытки исцелить этот орган, я пришел в себя. Резко. Будто кто-то сдернул с разума накинутое на него темное покрывало. Вы знаете, каково это — очнуться посреди пустынной улицы над трупом, в крови и с человеческим сердцем в руках?

В голосе прорезалась ярость. Слепая, глухая. Отчаянная.

— Я не знаю, каким чудом этого никто не увидел. Я не знаю, каким чудом я не свихнулся там же уже сам по себе. Но я оттащил тело в ближайшую помойную канаву и вернулся в поместье, по дороге кое-как отмывшись в Оливии, которая благо текла неподалеку. Я трясся трое суток, ожидая, что вот-вот за мной нагрянет полиция, пытаясь как-то осознать то, что произошло. Но никто не пришел. Зато, прислушиваясь к себе в ожидании нового приступа сумасшествия, я понял, что магия по-прежнему просачивается в меня. Иногда по капле, иногда тоненьким ручейком, но я ничего не мог с ней сделать. Печать блокировала все способности, включая умение стравливать энергию.

— Но почему вы не обратились к властям? — вырвалось у меня против воли. — К артефакторам? Вас же запечатали неправильно, незаконно! Я уверена, что…

— К властям? — перебил меня Грайнем, криво ухмыльнувшись. — При всей вашей профессиональной хватке, леди Эрилин, вы на диво наивны. Я обратился. Я пошел к тому артефактору, который поставил мне печать. Но сукин сын сделал вид, что впервые видит меня. «Я не знаю, что вас беспокоит, лорд Грайнем, но печать поставлена по всем правилам. Тот, кто ставил вам ее — настоящий профессионал!»

Он передразнил голос неведомого артефактора с такой ненавистью, что мне окончательно стало дурно.

— Меня настолько разъярили слова этого урода, что, вместо того чтобы обратиться к другому официальному магу, я пошел на черный рынок — и был прав. Печать нельзя снять, а ее дефекты неискоренимы. Я покопался в литературе, леди Эрилин, поверьте, в теории работы печати я теперь разбираюсь, и получше некоторых артефакторов. С единожды поставленной печатью ничего нельзя сделать. Ни-че-го. Так что ждало бы меня, обратись я к властям? Комната с мягкими стенами и окончательное сумасшествие? Срыв? Смерть, когда меня пристрелят как собаку, чтобы не кидался на людей?

Стивенсон сделал шаг вперед, и почти вскочивший с дивана граф опомнился и снова сник. На несколько мгновений в гостиной повисла тяжелая тишина. Я посмотрела на часы. Сколько прошло времени? Сколько еще потребуется Трейту чтобы прибыть сюда с боевыми магами?

Я перевела взгляд на Грайнема и произнесла недрогнувшим голосом:

— Вы говорили про что-то покрепче.

— Да… — после короткой паузы отозвался мужчина, глянув на меня с недоверием.

— Где?

Граф дернул подбородком в угол, где на узком круглом столике стоял хрустальный графин и несколько бокалов. Я поднялась, подошла туда и щедро плеснула в два из них ароматного темно-янтарного напитка черт-те какой выдержки. Я бы и Стивенсону предложила, да он на службе.

С трудом сдержав истерический смешок, вызванный этой мыслью, я вернулась и непререкаемо сунула в ладони Грайнема коньяк.

— Значит, вы предпочли убивать?

— Я предпочел выжить. — Мой выпад не произвел на графа особенного впечатления. — Все это время я искал решение, проводил исследования. Я быстро понял, что приступы происходят вместе с сильными колебаниями фона, когда печать, и без того пропускающая магию, словно расшатывается, сила прибывает резкими всплесками и… наверное, последующее сумасшествие — очень своеобразная защитная реакция организма, попытка сбросить излишки, чтобы не допустить срыва и смерти. Какая-то очень извращенная техника стравливания, неподконтрольная разуму. Впрочем, я не ученый. Я пытался себя запирать, и мое счастье, что запер плохо и смог выбить дверь, потому что, если бы я остался в этой комнате, я бы окончательно сбрендил. Я пробовал накачивать себя снотворным, но, просыпаясь, испытывал еще более острую, уже практически неподконтрольную потребность. Я много чего пробовал, леди Эрилин. Все бесполезно. Но я честно старался выбирать тех, чья смерть не станет большой потерей для человечества. За исключением одного раза.

— Герцогский бал.

— Да. Всплеск был слишком внезапным и слишком сильным. Я едва не попался.

— Почему в тот раз вы сбросили труп в реку, а в остальное время оставляли их нетронутыми.

— Тогда я слишком торопился, слишком боялся быть замеченным, поэтому попытался избавиться от того мужчины, как в первый раз от бродяги. Жаль, не вышло. Я просто понял, что если я всякий раз буду еще и пытаться избавиться от трупа, то возрастают шансы быть обнаруженным, поэтому я делал то, что мне нужно было сделать, и исчезал.

То ли коньяк так на него подействовал (лично на меня — очень даже, привел в чувство!), то ли Грайнем выдохся, угасла первая яркая эмоциональная вспышка, но теперь он говорил спокойно и сухо, даже с некоторой неохотой.

— И зачем вам больные органы?

— Абсолютно незачем. Я заворачивал их в тряпицу и выкидывал на ближайшей помойке. Надеялся таким образом сбить с толку полицию и криминалистов.

Я немного помолчала, глядя себе под ноги. В голове была каша и — ни малейшего торжества. Вот он, этот Живодер, нашла, поймала. А на душе противно. Так противно, как, наверное, мне еще не было никогда.

— А… — Я подняла голову. Грайнем смотрел на меня слегка прищурившись, будто знал наперед, что я сейчас спрошу. — А как же Арчи?

Губы графа исказила кривая, очень недобрая ухмылка.

— Вот только не говорите мне, леди Эрилин, что вам его было до безумия жаль.

— Нет, но…

— Он не отстал бы. Он не заткнулся бы. И герцог, при всей своей власти, ничего не смог бы сделать, если, конечно, он не намеревался пойти моим путем. Не думайте, леди Эрилин, какие бы отношения нас ни связывали, я прекрасно понимал всю ничтожность этого человека. И мы были хорошей парочкой — два ничтожества, два потерянных для общества человека: наркоман и убийца. Но вы спасли мне жизнь. И мне не хотелось, чтобы он разрушил вашу.

Верно. Спасла. Тогда, в ночь крушения Лестренжского состава, я собственными руками спасла Живодера.

«Мы сочтемся, если вы пообещаете, что я больше о вас никогда не услышу».

«А вот это — вряд ли».

Что ж, он, по крайней мере, был предельно честен.

Я чувствовала себя плохо. Вернулась головная боль, дышалось с трудом. Мне отчаянно хотелось убежать, но я сидела, сложив ладони на коленях, и ждала в гнетущей тишине с мерным отсчетом утекающего времени.

И я испытала неимоверное облегчение, когда дверь распахнулась и в гостиную ворвались боевые маги, господин Трейт, Тарн Гейл, еще кто-то. Завертевшаяся протокольная кутерьма оттеснила меня в сторону, к окну, под прикрытие господина Стивенсона, в чьем присмотре Грайнем больше не нуждался. Я стояла там молча, прибито, все глубже погружаясь в ощущение абсолютной неправильности всего.

Грайнема увели.

А Трейт, выходивший последним, вдруг повернулся ко мне.

— Леди Рейвен…

Это был странный взгляд. Долгий, внимательный. Не брезгливый, не презрительный, не раздраженный. Но — непонятный.

— Да, господин Трейт? — отозвалась я, не дождавшись продолжения.

Первый криминалист помолчал еще несколько мгновений и отрывисто бросил:

— Не забудьте вернуть артефакт.

И вышел, оставив ощущение, что произнес он совсем не то, что хотел.

Артефакт я вернула, но с работы отпросилась, и начальство на удивление не сказало на это ни слова.

Как-то совсем иначе я представляла себе финал моего расследования.

Триумф. Ликование. Опаснейший злодей упечен за решетку!

Я не ощущала даже крохотного отголоска подобных чувств. И все последующие дни чувствовала себя какой-то эмоционально выгоревшей. Слишком потрясла меня эта история. Эта трагедия.

Родители, как и практически все родители, убежденные, что знают, что лучше для их ребенка. Артефактор, махнувший рукой на правила — да что может случиться, обыденная процедура! А в результате одна сломленная жизнь и бог знает сколько оборванных.

Я больше не лезла в дело Живодера, самоотстранилась. Занималась тем, что ездила по местам мелких облав и туда, где неосторожно применялась магия, выносила вердикты о степени нарушений, помогала правовому отделу устанавливать правых и виноватых в разборе жалоб на магические услуги. Краем уха я слышала, что был арестован артефактор, запечатавший Грайнема, взяты под стражу его родители.

Моей отдушиной стал Кьер. И главным образом тем, что он не тряс меня, не расспрашивал, не заставлял выворачивать душу наизнанку, а наоборот — с ним я отвлекалась. С ним отступала эта непроходящая тяжесть. И он даже ни разу не выговорил мне за безрассудное явление в дом убийцы с одним-единственным охранником.

И меня потихоньку начало отпускать.

А потом…

Это был праздник. День основания Карванона. Пышное торжество, парад, гуляния… все то, что я благополучно пересидела дома, рассудив, что из сахарных леденцов и орехов в карамели я уже выросла, а до наблюдения за марширующими полками со слезами на глазах еще не доросла. На Грея в парадной форме, вышагивающего, высоко поднимая ногу, я и дома насмотрелась, так что составлять компанию родителям, отправившимся гордиться единственным сыном и наследником титула, я тоже отказалась.

О чем очень пожалела, когда спустя несколько часов никто из них так и не явился домой. На улице начало темнеть, и я уже не на шутку нервничала, когда они явились. Все втроем — взбудораженные, нервные, а Грей — еще и в грязном, разодранном мундире.

— Что случилось? — Я всплеснула руками, отчетливо понимая, что выгляжу сейчас точь-в-точь как маменька.

Все трое переглянулись, и слово взял отец.

— На параде была попытка покушения на жизнь его величества. Один из самоучек затесался в толпу, и, когда его величество проезжали мимо, попытался бросить магическую бомбу. Неизвестно, как ее проглядели контролирующие артефакты, но… если бы не Грей!

— Грей? — недоуменно повторила я.

— Карванонский полк отвечал за сдерживание толпы встречавших его величество. Самоучка высунулся совсем рядом с Греем, тот чудом заметил и… — Отец поверился и от всей души похлопал сына по плечу, отчего того знатно перекосило. — Твой брат спас жизнь его величества, Эрилин. У нас в семье герой.

Не успела я толком проникнуться этим заявлением, как вперед вышла маменька и, повиснув на моем локте, потащила меня в гостиную.

— Ах, Эрилин, это было так ужасно! — драматически воскликнула она.

Я представила, как напирает испуганная толпа, пытаясь прорвать оцепление, как падают скошенные магией люди, а другие, охваченные паникой, бегут прямо по ним. Как плачут женщины и заходятся в крике дети, как праздник превращается в столпотворение…

— Нас три часа держали в управлении порядка! — продолжила маменька. — И ради чего!

— Душа моя, справедливости ради, — кашлянул за спиной отец, — лично вас там никто не держал. Смею напомнить, что вы сами отказались его покидать, пока не увидите сына.

— И кто может меня в этом обвинить?! — взвилась виконтесса и ускорила шаг. — Это было так ужасно, дорогая, так ужасно! Но теперь… о, король был так щедр! Он лично поблагодарил Грея, приказал повысить его в звании и представить к награде, даровал титул защитника короны… о, это было прекрасно, Эрилин! Это было прекрасно!

Мы поужинали, а потом еще долго сидели у камина, распивая шампанское и восхваляя подвиг героя. Около полуночи родители поднялись к себе, но брат не засобирался вместе с ними, и мы остались вдвоем — каждый в своем кресле, со своим бокалом. Я смотрела на брата и понимала, что Грей как-то незаметно и очень сильно изменился, разом превратившись из глуповатого мальчишки в очень достойного молодого человека. И дело было вовсе не в подвиге, просто появилось что-то такое в выражении глаз…

— Это был он, — произнес вдруг Грей усмехнувшись.

— Что, прости?

— Это был герцог. Он все устроил.

Я сморгнула, разгоняя сонную дымку усталости и легкого опьянения перед глазами.

— Что устроил?

— Все! — Грей откинулся на спинку кресла и закатил глаза. — Покушение, Эри! И мой героический подвиг!

Я окончательно взбодрилась.

— Как можно устроить… такое?! — Мой голос чуть не сорвался на нервный фальцет. — Организовать покушение на короля? Вы в своем уме? Голова не дорога?!

Грей поморщился.

— Никто его не организовывал. Вернее, организовывали, но не мы! Тьфу. В общем, его светлость знал о том, что готовится покушение со стороны самоучек. Уж как — то мне не ведомо. И он просто пресек его не в зародыше, а вот так… Он пришел ко мне. Объяснил зачем. И я согласился. Я знал, где и когда появится заговорщик. И был там, чтобы его остановить.

— Сумасшедшие. Оба! — Я запустила пальцы в волосы. — Если об этом кто-то узнает…

— Не узнает, — хмыкнул Грей. — Ты бы слышала, как его величество изволили орать на исполняющего обязанности главы департамента, не давая тому ни слова пискнуть. Музыка для ушей. Уверен, твоего герцога уже восстановили в должности.

Господи боже. Господи боже… а если бы, а вдруг… а…

Мне хотелось сорваться с места, рвануть к Кьеру и закатить ему грандиознейший скандал. И этот человек мне втолковывал о благоразумии?! А сам! Я-то, по крайней мере, собственной жизнью рисковала, а не королевской!!!

Но никуда я, естественно, не поехала. Вместо этого тоже откинулась на спинку и сделала долгий глоток. В камине трещали поленья, неровный свет огня плясал на стенках бокала, и мы с Греем сидели, одинаково уставившись на языки пламени.

— Грей, — негромко окликнула я брата.

— М-м?

— И что же, тебя совсем не смущает, что ты — не очень настоящий герой?

Я знала его и знала прекрасно, что в его юношеских мечтах значил этот подвиг. И что Грей — мой Грей — никогда не пошел бы на такой обман ради себя.

— Ну… — брат усмехнулся. — Отец тоже был не слишком настоящим заговорщиком!

А на следующий день незадолго до обеда я получила записку:

«Выходи из департамента. Сейчас же. И садись в карету».

Я на всякий случай перечитала ее еще раз, но вариантов толкования записка совершенно точно не оставляла. Короткий взгляд на коллег, не обращающих на меня ни малейшего внимания, и я вышла в секретариат. Определенно нам было о чем поговорить, но что за срочность выдергивать меня посреди рабочего дня? Если некоторым герцогам нечем заняться, то у некоторых криминалистов, между прочим, есть обязанности!

Я ворчала так себе под нос, на ходу натягивая перчатки, стремительно вышла из департамента, а вот на ступеньках невольно замедлила шаг. Карета перед крыльцом стояла не абы какая, не наемная, не та, которую Кьер использовал для миссий частного порядка, без опознавательных знаков, нет. На дверцах этой кареты сияли даже в пасмурный зимний день позолоченные герцогские гербы.

При моем появлении грум распахнул дверцу и подал мне руку. Два шага — и я нырнула в бархатное тепло кареты к уже сидящему там Кьеру.

— Что все это значит?!

— И тебе доброго дня, я тоже очень соскучился. — Черные глаза дьявольски сверкнули.

— Кьер!

— Прости, Эрилин, но сейчас нет времени. Держи, — он положил мне на колени уже знакомую папку, которая с последней встречи, по ощущениям, стала еще потертее. — Освежи в памяти, сейчас сделаешь небольшой доклад о важности и необходимости данного изобретения перед одним важным человеком.

— Я?! Почему я?

— Его сделала женщина, вот женщина его пусть и представляет. Это будет красиво смотреться. А я, естественно, поддержу. Все, не отвлекайся, у тебя не так много времени.

В этот момент я заподозрила, что кто-то мне мелко мстит за то, как ворвалась в кабинет, и за шлепнутую перед носом папку, и за скрытничество.

Я бросила на герцога испепеляющий взгляд и уткнулась в бумаги, выстраивая в голове цепочку связных аргументов. Говорить надо будет кратко и по существу, а главное, не демонстрировать уважаемым членам патентной палаты мое невысокое о них мнение!

Поездка и в самом деле оказалась совсем короткой, я удивленно вскинулась, когда карета остановилась — мне казалось, что до здания палаты все же дальше, — но не успела выглянуть в окно, чтобы убедиться, что мы действительно прибыли, а не остановились, пропуская кого-нибудь. Кьер поднялся, загораживая обзор. Значит, и правда прибыли.

Дверца распахнулась, герцог вышел, подал мне руку, я спустилась по ступенькам, внимательно глядя себе под ноги, чтобы не наступить на юбку, вскинула глаза и там же и остолбенела.

Королевский дворец?!

— Кьер! — прошипела я, вцепившись в папку, как в самое ценное. — Что происходит?

— Ш-ш, — шикнул герцог и легонько коснулся рукой спины, подталкивая вперед. — Поторопимся, леди Рейвен, нельзя заставлять его величество ждать.

Мне захотелось врасти каблуками в галечную насыпь каретной дорожки и упереться, как мельничный осел, для верности еще и замотав головой в попытках вырвать узду из рук тянущего за нее мельника.

Сей недостойный порыв я с трудом, но подавила и ступила вслед за герцогом на мраморные ступени.

— Я тебя убью, — мрачно пообещала я, проходя мимо Кьера, когда он любезно посторонился, первой пропуская меня в двери.

— Обязательно, но позже, позже, дорогая.

Каблуки то гулко стучали по начищенному паркету, то утопали в зеленых ковровых дорожках. Я ловила свое отражение в многочисленных зеркалах, и внутри все сжималось. Я — к королю? В таком виде?! Убью. Точно убью.

— Герцог Тайринский, — объявил секретарь его величества, распахнув ореховую дверь с искусной позолотой.

— И леди Эрилин Рейвен, — подсказал Кьер, входя вслед за ним, как к себе домой — плечи расправлены, шаг ровный.

— И леди Эрилин Рейвен, — послушно повторил секретарь, и я, обмирая внутри, шагнула в святая святых Ланланда — королевский кабинет.

Вошла — и почти сразу напоролась на ореховый взгляд его величества Эдгара VII, сидящего за широким столом в кресле с высокой, обитой бархатом спинкой, так похожей на тронную. Даже символическая корона сверху имелась.

Дверь за моей спиной закрылась с легким щелчком.

— Ваше величество. — Подавив в себе желание столь же открыто уставиться в ответ, я подобострастно опустила ресницы и присела в глубоком реверансе.

— И что все это значит? — низкий, глубокий, прекрасно поставленный голос, полный собственного достоинства и легкого превосходства над остальными, разрушил хрупкую тишину. — Тайрин, объяснись, будь любезен.

— Леди Рейвен хотела бы представить вниманию вашего величества разработку молодого талантливого изобретателя. По моему скромному мнению, ваше величество, разработка эта способна в короткие сроки и достаточно эффективно решить существующую проблему с самоучками, которая доставляет вашему величеству столько хлопот. Будучи восстановленным в должности главы департамента…

Кьер сделал такую многозначительную паузу, что я едва не прыснула — вот нахал! Настолько явно тыкать в лицо королю «Вы были не правы, а я прав, ха-ха-ха!» — это надо быть сверхнаглым человеком!

— Я не могу не отметить, что лично считаю этот путь решения поставленной задачи наиболее продуктивным.

Король смерил меня утомленным взглядом с ног до головы и вздохнул.

— Я вас слушаю, леди Рейвен.

Спустя два часа — два часа личной беседы с королем! — мы покинули королевский кабинет. Результатом этой встречи стало распоряжение выдать Джейн Свифт патент на магический двигатель и резервуар-накопитель, провести углубленные испытания и того и другого и в случае успешных мероприятий представить его величеству программу перехода на новые способы контроля магии и магически одаренных людей. А еще — королевское благословение, звучавшее примерно так: «Ты достал меня, Тайрин, со своими Рейвенами. Женитесь, к черту!»

Дорога до герцогского особняка прошла в молчании. Я пыталась справиться с эмоциями, скачущими от жажды закатить скандал до ослепительного, безоблачного счастья. Меня трясло от нервного напряжения в присутствии короля и от его пронизывающего взгляда. От того, что у нас — получилось! Имя Джейн Свифт, гениальной изобретательницы, скоро узнает весь мир! Моя семья — больше не отверженные. Грей — герой с блестящими карьерными перспективами, родители вернули себе положение и состояние. А я… я…

Нет, но все-таки сначала — скандал!

— Ты сумасшедший, — шептала я чуть позже прямо в целующие меня губы. — Как ты умудрился все это провернуть?!

— Эрилин, право слово, герцогу не так уж сложно получить аудиенцию у…

— Я про Грея! — рявкнула я, стукнув по монолитной груди, обтянутой плотной тканью сюртука. Пока еще обтянутой.

Кьер хмыкнул и куснул меня за нижнюю губу, ненавязчиво забираясь ладонями под юбку, оглаживая колени, бедра, задевая беззащитную кожу над линией чулок.

— Ерунда. У меня было два варианта, как доказать Эдгару, что Рейвены верны короне. Первый, на который я, собственно, больше рассчитывал, заключался в том, что виконт вложится в крупные королевские предприятия, например, в ту же экспедицию, несмотря на то что успех ее обещает быть плачевным. Да и мало ли где королю еще понадобятся деньги. На второй я особенно не рассчитывал, не каждый день все же можно продемонстрировать величеству жажду спасти его жизнь. Но повезло.

Как оказалось, уходить насовсем из департамента Кьер совершенно не планировал, а потому, когда король его отстранил, он провел беседы со всеми важнейшими подчиненными, включая главу отдела по силовому контролю магии. Именно они занимались отловом и допросом самоучек. И среди прочего на этих допросах удалось узнать, что атака департамента была только шагом к глобальному мероприятию — покушению на жизнь его величества. О чем начальник отдела и доложил в первую очередь герцогу, а не господину Престону. И после этого господину Престону докладывать уже не пришлось. Последнего, к слову, все недолюбливали за излишне амбициозные карьерные устремления — все знали, что если он закрепится в кресле главы департамента, то перетрясет всех замов и начальников отделов, устанавливая новую власть. Кьер выдал распоряжения не пресекать заговор в зародыше, а ловить на горячем, ну и дальнейшее сложилось как сложилось…

Во время этого путаного, но очень жаркого объяснения я успела остаться практически без одежды, а вот на герцоге все еще болталась рубашка. Я взялась исправлять это недоразумение, когда Кьер вдруг замер, придерживая меня за бедра, и чуть отстранился, чтобы заглянуть в глаза:

— Постой, Эри. Есть одна очень серьезная деталь, которую мы должны обсудить.

Я фыркнула, мотнула распущенной гривой волос и потянулась за поцелуем. Все, что мне нужно было обсудить, — я обсудила! А герцогская очередь наступит тогда, когда я удовлетворю иные потребности!

— Эри! — Кьер непреклонно отклонился.

Я мстительно цапнула его за мочку уха и замерла, глядя в глаза. Впрочем, пальцы пока что будто сами собой занялись пуговицами рубашки. Торопитесь, герцог, у вас не так много времени!

— Эрилин, ты же понимаешь, что герцогиня не может работать криминалистом?

Герцогиня. Внутри все сладко, томительно екнуло, и я закусила губу, чтобы не выдать, насколько эйфорически звучит для меня это слово.

Он был прав. И я, как ни странно, уже думала об этом. Хоть и запрещала себе питать слишком смелые надежды, а все равно нет-нет, но думала. Особенно после ареста графа Грайнема. И была у меня одна мысль на этот счет, но…

— И чем, по-твоему, герцогиня может заниматься? — пропела я, чуть поерзав на мужских бедрах.

К такому вопросу, Кьер, кажется, готов не был, очевидно, ожидая от меня возмущений и споров. Он невнятно пожал плечами и с нажимом провел ладонями вдоль моего тела, будто наслаждался тем, что еще немного — и оно будет окончательно принадлежать только ему.

— Гулять. Устраивать приемы. Тратить деньги…

— Ага! — Я с таким торжеством зацепилась за последнее предложение, что герцог, судя по выражению лица, тут же пожалел о сказанном и заподозрил страшное, но сказать уже ничего не успел.

Увы! Была расстегнута последняя пуговица.

С объявлением помолвки мы не стали торопиться. На этом главным образом настояла я. Как бы мне ни хотелось получить Кьера в свое единоличное пользование, было несколько дел, которые я хотела уладить до того, как вся столица узнает, что герцог берет в жены дочку то ли опального, то ли уже нет виконта. Главным образом даже не несколько, а одно дело. Я хотела дождаться вердикта по делу Живодера, еще будучи криминалистом.

И теперь я стояла на кладбище Тарнхила, где по традиции хоронили всех представителей графского рода Грайнем, и смотрела, как тает снег, падая на принесенные мной розы — единственные цветы на свежей могиле.

Суд не колебался. Если первое убийство Трея было признано совершенным в состоянии невменяемости, то все последующие судья счел хоть и сделанными под влиянием печати, но тем не менее осознанными и намеренными. Он знал, что с ним происходит, просто свою жизнь поставил выше чьих-то чужих.

Артефактор, искалечивший графа Грайнема, тоже был казнен, еще быстрее, чем Трей. Правосудие в данном вопросе было непреклонно — пусть будет урок всем, кто обходит закон и легкомысленно относится к такому серьезному делу, как установка печати.

Вот только общество эта показательная казнь не успокоила.

Дело Живодера имело громкий резонанс, и до сих пор в газетах, на трибунах и в парламенте велись баталии о пользе и недостатках повального запечатывания. На фоне все усиливающегося движения самоучек тема вызывала живейший интерес. Люди паниковали, среди артефакторов искали «проверенных», к ним выстраивались очереди из тех, кто жаждал убедиться, что их-то запечатали верно и медленное сумасшествие им не грозит.

С поднявшейся волной общественного интереса пресса вышла и на профессора Дина. Как — мне сие было неведомо, но я подозревала, что кто-то из наших его просто-напросто продал. Новость о том, что всенародно любимый герой-спаситель, изобретатель печати, многократно ставил опыты на людях, как на крысах, просто взорвала Карванон. Люди требовали призвать дожившего до наших дней сообщника страшных преступлений к ответу, и под этим давлением король пошел на уступки, отдав распоряжение начать разбирательство, несмотря на срок давности.

Вот только доказательств, кроме показаний профессора, данных отделу криминалистики, больше никаких не было. Собственные слова Дин отрицал и вообще вцепился в свою невиновность бульдожьей хваткой. И неизвестно, сколько бы все это тянулось и к какому бы вердикту пришло, если бы во время одного из заседаний у профессора не прихватило сердце. И оттуда он отправился практически прямиком на кладбище.

Со всем этим за патентные испытания изобретения Джейн палата и королевские ученые взялись с утроенной силой. Кьер краем глаза контролировал происходящее и утверждал, что умалять заслуг госпожи Свифт никто не пытался. Уже. Тех, кто пытался в самом начале, быстро прижала к ногтю королевская справедливость.

Мир замер на пороге революции, и когда я думала об этом, у меня захватывало дух. Магические двигатели, магия без печатей, дорога талантам. А ведь и женщин, скорее всего, перестанут запечатывать — зачем впустую расходовать ценный ресурс? А от отмены печати до обучения магии даже не шаг, а полшажочка…

Но сейчас, стоя над могилой Трея Лоули, графа Грайнема, я думала о другом. Да, история не знает сослагательного наклонения, но как я ни гнала от себя эти мысли, они возвращались. Как же жаль, что Джейн не сделала свое открытие чугь раньше. И как же жаль, что граф не был запечатан чуть позже. Ведь накопитель, высасывающий магическую энергию, вполне мог спасти его от сумасшествия. Впрочем, возможно, именно он своей судьбой, своей жизнью и смертью, и смертями других, надломил систему, продемонстрировал ее несовершенство во всей красе и задал толчок всем тем событиям, которые вот-вот должны были грянуть.

А на следующий день я явилась в кабинет господина Трейта и положила перед ним заявление об уходе по собственному желанию. Первый криминалист подписал его, едва успев дочитать и не скрывая довольного выражения на лице. Однако что-то все же заставило его выразить некое подобие сожаления:

— И почему же, леди Рейвен, вы оставляете свои попытки свести меня в могилу?

— Замуж выхожу, — спокойно сообщила я ему то, что с завтрашней газетой будет знать уже вся столица.

— Сохрани Господь этого безумца! — с чувством отозвался мой теперь уже бывший начальник.